Помоги проекту - поделись книгой:
— Не до шуток! — мрачно ответил Шевров.
Артемьева он проводил. Запер за ним дверь.
Артемьев не мог уснуть, хотя и был перерыв для сна. Загадал сам себе загадку, и сон не шел.
Очень не хотелось Артемьеву беспокоить Дзержинского, но все же он решился с ним посоветоваться. Решил настаивать на немедленном аресте известной хотя бы части группы.
Все же есть здесь и некоторая неожиданность. Нашелся Шевров. А на его арест давно есть санкция.
Дзержинский принял его незамедлительно. Шел третий час ночи.
Артемьев доложил Дзержинскому обстоятельства дела, не пропуская ни одной мелочи. Дзержинский слушал не перебивая.
Артемьев закончил свое сообщение предложением немедленно арестовать Тункина, Шеврова и Курбатова, если такой найдется.
Дзержинский устало опустил голову на локоть, задумался.
— Нет! — воскликнул он, отвергая предложение Артемьева. — Нет! Рано! Они еще только готовились. У нас есть время вклиниться в эту группу и обнаружить ее связи. У меня два вопроса. Вопрос первый — это вы сейчас же можете установить у тех, кто занимался делом Шевровых, — с кем из работников жандармерии и по какому отделу был связан Шевров? На второй вопрос сейчас мы с вами ответить не сможем. Курбатов... Фамилия интересная! Я много читал о декабристах. Известен декабрист Курбатов... Я читал его письмо с рудников. Светлый, высокой души человек. Курбатов... А вдруг он сродни декабристу Курбатову?
Артемьев перебил Дзержинского:
— Я боюсь, что вообще нет никакого Курбатова...
Дзержинский покачал головой.
— Вас сбивает, Василий Михайлович, что он купчишка! А он не столько купчишка, сколько жандармский агент. Если к тому же он был связан с людьми умными, они его могли кое-чему научить. Допустим, что у них группа несколько шире, чем он ее обозначил. Вслед за приходом Тункина, неурочным приходом, раздается стук в дверь. У них мог быть обусловлен стук в дверь для каждого участника группы особо. Вы постучались точно так же, как постучался Тункин. Что мог предположить Шевров?
— Вы так подвели, Феликс Эдмундович, что и предполагать-то ему нечего. Просто уверен был, что явилась Чека! Выследили Тункина, по его следам и пришли!
— Я тоже так думаю, Василий Михайлович! В горячке и на всякий случай он вынул наган! Но он не выстрелил! Что ему мешало выстрелить?
— Испугался, что я не один?
Дзержинский отрицательно покачал головой.
Вышел из-за стола и сел в кресло напротив Артемьева.
— Что мог в его положении изменить один выстрел? Шевров не истерик и не мальчишка в этих делах. Он отложил стрельбу, решил разведать, с чем пришли и нельзя ли выскочить из страшного для него кольца. Теперь прикинем, Василий Михайлович, преступления этой известной семейки. Отец — активист «Союза русского народа», зубато-вец, провокатор. Сынок... Самому Шеврову известны его прегрешения.
— Тогда непонятно, почему он не стрелял. Я как дохожу до этого места, так мне блазнится, что поверил он мне... Почему ему не поверить?
— Теоретически и в аппарате ВЧК могут оказаться союзники Шевровых. Эсеровское восстание тому пример! Но у него глаз наметанный. Не из рабочих союзнички. А в вас он сразу признал рабочего. И я, посылая вас, и не примерял на то, чтобы вам поверили.
Артемьев даже кулаком по столу ударил.
— Тогда он должен был стрелять!
— Нет! Не должен! Он рассчитывал купить у нас отпущение грехов и начал выдавать своих. Вот на что он рассчитывал! Он надеется и сейчас, что живой он нам нужнее, чем мертвый! Он считает, что нам нужны его услуги, а не суд над ним! Ситуация, я сказал бы, обычная в работе разведок и контрразведок. Иногда выгоднее перевербовать лазутчика, чем его расстрелять! Для человека искушенного в жандармских штучках это не новость! Вот почему он выдал Курбатова и сидит дома. Он навязывается нам, чтобы вырваться из-под наблюдения, запутать следы и уйти. Вот почему он не стрелял.
— Что же с ним делать?
— Повторяю! Посмотрим, с кем он был связан по жандармскому управлению. Встретимся с Курбатовым. Если выбирать из трех, через кого врываться в их организацию, то Курбатов мне симпатичнее... Ни Шевров, ни Тункин не годятся. Курбатова увидим, тогда и решим!
Владислав Павлович Курбатов почти месяц жил в Москве, жил как во сне, опаленный страстным желанием послужить России.
Спроси его так кто-нибудь, наверно, и не ответил бы, слов не хватило бы объять все свои мысли. Все здесь смешалось: и мечты, и надежды, и горечь от рухнувших надежд, и семейка березок под его окном в далекой тульской деревеньке, куда он ездил на вакации к своей матушке.
Отец погиб под Порт-Артуром. Был он героем, кавалером всех степеней «георгия».
Запомнил Курбатов, что у платформы и на запасных путях стояли длинные составы с красными вагончиками, как игрушечные. Гремел духовой оркестр. Какие-то люди говорили речи с дощатого помоста, потом отвечал его отец. Таким и запомнился он Курбатову. В военном мундире, тогда еще без орденов. Молодой, красивый, у него были светлые прямостойные волосы и рыжие усы.
И еще глухо рассказывала мать, что восстание на Сенатской площади для Алексея Курбатова принесло и личную беду. Он, спасая доброе имя невесты своей, в последнюю минуту отказался от нее. Но потом, некоторое время спустя, все вдруг вернулось у них, и дед его до сознательного возраста воспитывался под другим именем, Курбатовым он стал, уже вступив на военную службу. Он имел все возможности отказаться от имени отца, но сам его востребовал.
А мать у Курбатова была польской княгиней, из древнего и знаменитого рода Радзивиллов.
А в тульской деревеньке, в Тихих Затонах, польская княжна скучала. Но изменить своей судьбы после гибели мужа не смогла.
От нее заразился Курбатов и некоторым страхом, подозрительностью, смешанной с брезгливостью к русскому мужику.
Но вот странность: об Алексее Курбатове, о декабристе, она любила говорить, любила о нем рас сказывать, и в ее рассказах рождался образ героя, страдальца за народ, за тот самый народ, которого она боялась, рождался образ чуть ли не Прометея, который нес в своих руках свет разума в России.
В деревне учиться сыну было негде, мать определила его в кадетский корпус, а затем и в юнкерское училище. Она полагала, что он пойдет дорогой чести, как и его отец. И не ошиблась в сыне. Он учился все годы одним из первых, а в летние вакации много читал, и круг его познаний выходил далеко за пределы программы военных учебных заведений. Мать не любила и не уважала русского царя, в ней говорила природная полька, и она не стеснялась в присутствии сына, будущего царского офицера, насмехаться над царем, над мистическим влиянием Распутина, неграмотного мужика, жулика и мздоимца в царской семье.
Последние годы, перед выходом из юнкерского училища, Курбатов вдруг зачитался «Историей Государства Российского» Н. М. Карамзина, потом перешел к чтению «Истории России» С. М. Соловьева, зачитывался этими книгами, как романами, и начало ему казаться, что стала доступной его пониманию душа России, ее движение, ее исторически предначертанная судьба. Когда он нашел у Достоевского ответы на некоторые родившиеся у него вопросы, Курбатов утвердился в мнении, что именно России дано спасти европейскую цивилизацию от ожесточенного немецкого рационализма.
Когда грянула Февральская революция, Курбатова нисколько не огорчило изгнание царя. Он считал, что довершено то дело, которое начинал его прадед на Сенатской площади.
К тому же он был сторонником всяких перемен, ибо в смуте событий искал выражения и для себя, искал обстановку, в которой он мог бы совершить национальный подвиг. Это тоже, наверное, родилось из рассказов матери о польской старине, о роли, которую играл ее род. Он с детства привык считать, что ему начертано быть участником событий обязательно не второстепенных.
Но время, безжалостное время мешало, как колоду карт, все мечты и смывало идеалы.
В среде своих товарищей он, конечно, не раскрывал всех своих мечтаний, но о военной диктатуре говорил много и охотно.
Не знал и не ведал юный претендент на роль Наполеона, как умели эти высокие лица играть на самолюбии мальчишек, не знал и не понимал он глубины их коварства. Мальчик жаждал подвига, его осторожно подводили к нужному им пониманию подвига.
Он никогда и никому не признался бы про Аркольский мост, а нашелся человек, который в тихой задушевной беседе сам заговорил об Аркольском мосте, с какой-то даже тоской, что нет теперь возможности сосредоточить внимание, скрестить все страсти на одном герое, ибо нет героя...
Никто его никогда не называл на собраниях ни по имени, ни по фамилии.
Однако его фигура ни особой почтительности, ни восторга у Курбатова не вызывала. Тогда он уже рвался, куда-то летел в своем воображении, не обращаясь к мелочам. Почтительность, даже какую-то искательность вдруг выразил этот человек перед Курбатовым, чем и сразил его. И Аркольский мост, и Наполеон, и истерзанная большевиками Россия — все слилось в какой-то единый образ, как бы вдруг обозначенный этим человеком. Он ничего не подсказывал, он искусно следовал за воображением Курбатова, потому его вкрадчивый голос стал как бы внутренним голосом Курбатова.
В Москве ему дали явку к некоему Шеврову. Через Шеврова — связь со всей организацией, и только через него. Законы конспирации.
При встрече с Шевровым он не обратил на него внимания. Нужный человек, и все, пешка в схватке тяжелых фигур, стрелочник, соблюдающий перевод стрелок перед мчащимся поездом.
Шевров поместил Курбатова на квартире и приказал не выходить на улицы до назначенного часа.
Но предназначенный час откладывался, оттягивался. Нетерпение Курбатова возрастало. Шевров появлялся в три дня раз, приносил еду. Приходил всегда в один и тот же час, рано утром.
Он заверял Курбатова, что все готовится по заранее намеченному плану. Собираются люди осторожно, неторопливо, выступление же скорее всего придется на весну, когда установится дорога для наступательных операций армии.
Курбатов жаждал деятельности. Шевров сдерживал его, запрещая самому ввязываться в дело.
И Курбатов не вынес ожидания и одиночества. Нарушив запрет Шеврова, он сам начал искать людей и связи, надеясь ускорить своими силами предназначенный час.
Вечером Курбатов вышел прогуляться. На Тверском бульваре, возле памятника Пушкину, он наткнулся на толпу. Все больше молодежь, весьма разношерстная. На постамент поднимались юноши «со взором горящим» и читали стихи.
Падал редкий снег, морозило, ораторы и поэты, выскакивавшие на гранитный пьедестал памятника, утомились и замерзли. Толпа начала расходиться, но самые заядлые любители сговаривались пойти куда-то и к кому-то на квартиру.
Бойкая и восторженная девушка оживилась, засуетилась, с кем-то перемолвилась и объявила своей подружке:
— Нас приглашают! Пойдем!
И тут они столкнулись лицом к лицу с Курбатовым.
По своей натуре он был застенчив и никогда не решился бы на уличное знакомство, если бы не ставил перед собой, как он тогда считал, высокой цели.
— Простите! — сказал он. — А мне нельзя пойти с вами?
Девушка решительно протянула ему руку в варежке и представилась:
— Эсмеральда! Вы поэт? Или художник?
— Художник! — ответил Курбатов. Так ему было легче, стихов никогда не писал, но акварелью пробовал рисовать.
Эсмеральда была высока ростом, худа, но не терялась от этого ее женственность. На него глядели из-под длинных пушистых ресниц голубые глаза.
Она сейчас же выставила впереди себя свою подружку, представила и ее:
— Наташа Вохрина! Начинающая художница!
Он взглянул на Наташу.
Они пришли на какую-то квартиру. Расселись, окутанные табачным дымом, кто где успел: на стульях, на диване, на подоконниках и даже на столах. Это было импровизированное чтение поэтов из футуристического кружка «Центрифуга».
Поэт, не замечая, что с каждым ритмическим ударением, взлохмаченные, треплются у него волосы, кидал в душу стихи, в открытую душу, где они прорезали нерубцующиеся раны.
Курбатов оглянулся на Наташу.
Штопанная на локотках шерстяная кофточка. Волосы уложены в строгий пробор, по спине стекают две косы. Что-то от вечернего плача над лугом в ее облике. Как стога сена в сумерках. Строгие и четкие.
Эсмеральда лукаво и ласково поглядывала на них. С ним она сразу стала накоротке и несколько покровительственна.
У нее вообще ни в чем и нигде не чувствовалось границ, а здесь что-то нежное проглядывало.
На нее Курбатов удивлялся. И как не удивиться? Одна половина платья у нее ярко-зеленая, другая желтая. Волосы седые, а губы лиловые. Разукрасила себя как на картине, что приметил Курбатов на стене в той комнате, где читались стихи.
Он проводил их до дома, куда-то к Яузским воротам, страшно рискуя. Достаточно было бы наткнуться на первый попавшийся патруль...
А потом в пустой квартире на Козихинском метался в растерянности и в гневе на себя.
Где его вера, где идея? Тот господин с бледным, изможденным лицом и усталым голосом учил его, что нет препятствий, которые не мог бы преодолеть человек со стальной волей.
А он сразу же и оступился!
Или и взаправду он полюбил? А имеет ли он право, он, обреченный на подвиг, любить?
Невесту его прадеда тоже звали Наташей. Он нашел в себе силы спасти ее от своей любви, которая могла принести любимой только горе.
Курбатов усмехнулся. Теперь он вырос, теперь он не мальчишка-кадет. Тайком, чтобы никто не видел и не осмеял его, он, когда приезжал на вакации в деревню, вставал во фронт перед портретом Алексея Курбатова, героя батареи Раевского и Сенатской площади, отдавал ему честь и каялся во всех своих мальчишеских прегрешениях.
Отказаться, отодвинуть чувство! Иного не дано!
Откуда было знать Курбатову, что трагический оттенок только усилит его чувство?
А оно не было безответным. Наташа потянулась к нему, и Курбатов, сам себя обманывая, уверяя себя, что видит в Эсмеральде и в Наташе помощников в своем деле, приходил к ним по вечерам. Они уходили с Наташей гулять. Изъяснялся он с ней таинственно, на что-то намекая, но не договаривая, толковал о долге, чести, о своей даже обреченности, не замечая, что не очень-то Наташа и вникает в смысл его слов, больше слушая его голос.
Каждое утро, каждый час долгого дня Курбатов ждал условленного стука в дверь. Он метался по пустой квартире, взвинчивая свое нетерпение.
Он каждый раз вздрагивал, когда стучался в назначенные часы Шевров, прекрасно зная, что в эти часы ничего не может случиться.
Самыми трудными часами были утренние часы, часы до полудня. Самое время, как он считал,
Стук в дверь поразил его как гром. Он даже не сразу сообразил, что постучали условленно. Три частых удара и два удара пореже.
Он кинулся к двери и замер. Свершилось! Без дела Шевров в двенадцатом часу дня не мог прийти! Свершилось! Наташа! Он ничего не успеет ей сказать. А что сказать? Сегодня еще, через несколько часов, его имя прогремит на весь мир!
Курбатов распахнул дверь.
И никого не увидел. Он шагнул на лестничную площадку, думая, не началась ли у него галлюцинация.
Поделиться книгой: