Адъютант Пилсудского

Лавочка — подвальчик, вниз четыре деревянные ступеньки, площадка и дверь. Ступеньки на лестнице протоптаны и подгнили. Шатаются под ногами. Дважды Проворов прошелся по ступенькам, пришлось для благовидности выпить стакан вина в погребке. И вот оно!

Очень все просто и наглядно. Вошел с улицы, мгновенно наклонился, с сапог стряхнул снег. Наклонился и под последнюю ступеньку, в щель, сунул пересылку. И за вином: выпить или бутылку прихватить. По таким делам господа офицеры посылали своих денщиков. Место бойкое, проскакивают его то бегом, то покачиваясь. Кому придет в голову, что этакие порожки, по которым шмыгают офицерские сапоги тысячу раз за день, можно использовать под тайник?

Прохорыч не стал посвящать Проворова в то, каким образом его письма будут переправляться через линию фронта. Да и не нужно было это знать Проворову. Лишние знания иногда бывают обременительны.

В присутствии Ставцева его подопечный держался надменно и сухо. Так и надо, возражений не имелось. Ставцев как бы притаился. Приглядывается, прислушивается, в глаза Курбатову не глядит. И ласковость его по отношению к Курбатову иссякла. Правда, встречались они не часто. По отрывочным фразам Проворов определил, что Курбатов еще не получил назначения. Ставцев определен в штаб, в оперативный отдел. С Курбатовым выходить на беседу Проворов пока воздерживался.

Однажды ночью услышал шаги в коридоре. Выглянул из своей каморки. Курбатов торопливо шел вслед за Ставцевым к выходу.

«Началось!» — решил про себя Проворов. А что началось, Проворов пока терялся в предположениях.

22

В тот же час, как Ставцев и Курбатов объявились на передовых постах расположения колчаковской армии и о них было доложено Кольбергу, он отправил Шеврова из города якобы по неотложному делу. Он мог его арестовать, спрятать во внутренней тюрьме, но этим он насторожил бы его. Пока требовалось, чтобы Шевров не знал о прибытии Курбатова.

После показаний Ставцева, пересказавшего версию свидания со слов Курбатова, возникли новые обстоятельства.

Шевров, докладывая Кольбергу о провале операции, заявил, что Курбатов был перехвачен чекистами. Как он был перехвачен, Шевров не показал. Он показал, что Курбатов вызвал его на свидание, что сидел и поджидал его на скамейке. Но это было не свидание, а засада. Он, Шевров, отбился граната^ ми и бежал. Курбатов, по его показаниям, несомненно, был арестован раньше, свидание устроил по требованию чекистов. Словом, мальчишка не выдержал допроса с пристрастием. Показал Шевров также, что явка сюда была им Курбатову передана.

И вдруг такой пассаж! Является арестованный чекистами Курбатов. Было над чем сразу задуматься.

Итак, новое обстоятельство. Незначительное, но очень вместе с тем существенное разноречие в показаниях. Почему же Шевров не показал, что он стрелял в Курбатова? Что там произошло?

О нет, в ту минуту Кольберг нисколько не подозревал Шеврова, но он знал, что на обман его агент всегда готов. На обман, но не на измену, хотя бы потому не на измену, что его грехи не могли бы быть прощены большевиками.

Кольберг послал вестовых за Шевровым, чтобы привезли его, не спуская с него глаз, никуда не давая заехать, сразу в штаб. Этим объяснялись некоторые задержки в определении судьбы Курбатова и перерыв в дознаниях.

Ставцев был смущен начавшимся дознанием, начавшимся и вдруг прекратившимся. Кольберг просил его ничего не рассказывать Курбатову, даже не упоминать ничего о встрече с ним и не называть его имени. В штабе имя Кольберга не называлось, значился под псевдонимом: полковник Николаев. В ставке Колчака вообще мало кто знал его настоящее имя. Именно поэтому в ВЧК и недоумевали, где пребывает Кольберг. В списке колчаковских контрразведчиков, которым располагали в ВЧК, значился вместо Кольберга полковник Николаев. Мало ли было полковников со столь ординарной фамилией?

Так сложилась обстановка к тому моменту, когда доставили Шеврова к Кольбергу.

У Кольберга было время проанализировать все детали дела.

Собственно, он спохватился и заинтересовался всем только после известия, что прибыл Курбатов, рассказ Ставцева о побеге навел его на размышления.

Курбатов был арестован, допрашивался Дзержинским. В этом необычного еще не усматривалось. Необычное начиналось с побега. Побег сразу насторожил и поманил неожиданными возможностями. В разговоре со Ставцевым Кольберг оставил под вопросом одну лишь фигуру: Курбатова. Но это только для Ставцева. Пасьянс оказывался гораздо сложнее. И сам Ставцев был вполне подходящей фигурой для вербовки чекистами. Начисто исключались только Тункин и Нагорцев. Кольберг знал Нагорцева, знал его бешеный нрав и прирожденную тупость. Не польстятся! Протасов? Земельный магнат. Однако этот земельный магнат достаточно умен, чтобы понять условность своих прав на землю. Жизнь дороже призрачных землевладений. Протасов тоже оставался под вопросом.

Поражали две вещи, связанные с Курбатовым. Почему Курбатов скрыл от Ставцева свою явку сюда? Что за этим стояло? И эта история с выстрелом Шеврова. Два таких разноречия наводили на размышление, это были зацепки. Мог ли Курбатов представлять интерес для ВЧК как возможный агент? Конечно, мог. В случайность побега Кольберг сразу же не поверил.

Итак, Шевров.

Его привели прямо с дороги. Он был участником карательной экспедиции в партизанском районе. Он весь еще дымился от возбуждения и крови. Подергивались его широкие ноздри, мутноват был его взгляд. Тут-то можно было быть спокойным. Такого в ВЧК не возьмут.

Кольберг усадил перед собой в кресло Шеврова, что редко случалось во время их встреч.

Начинать Кольберг решил издалека. Множество было вариантов, с чего начать допрос. Попросить повторить рассказ о последнем свидании с Курбатовым? Зачем бы ему, Кольбергу, это понадобилось? Это сразу насторожит Шеврова, подскажет, что возникли какие-то подозрения. Не годится.

Уточнить, давал ли он явку Курбатову? Он же сказал отчетливо, что явка им была дана. Повторение пройденного? Чем это вызвано? Опять Шевров насторожился бы.

Шевров упомянул, а через Ставцева получено подтверждение, что им убит видный чекист.

Здесь двойная выгода. Во-первых, чекист действительно убит. Показание Шеврова оказалось достоверным, стало быть, он, Кольберг, мог этому получить подтверждение и по другим каналам. Естествен интерес у контрразведки, кто убит. Важность фигуры, сосредоточение у этой фигуры в руках связей — словом, этот вопрос не должен вызвать настороженности у Шеврова. Он обычен, носит чисто профессиональный характер.

Так рассуждал в своих расчетах Кольберг, не зная, что фигура этого чекиста особенно болезненна для Шеврова, что именно из-за визита Артемьева Шевров, чтобы навсегда его скрыть, и стрелял в Курбатова.

Кольберг спросил:

— Иван Сергеевич, мы получили интересное сообщение из Москвы. В Москве чекисты хоронили одного из своих руководителей. При этом произносились горестные речи, скорбели о большой утрате. Вы не могли бы уточнить, кто был вами застрелен в Сокольническом парке? Может быть, это тот самый чекист, о котором так скорбели? Вы понимаете, нам очень важно установить, кого вы убили! Это же нам в актив, террористический акт в Москве! Адмирал может извлечь много важного из этого сообщения. Не может быть, чтобы так трогательно хоронили рядового чекиста.

О! Шевров имел время подумать, прежде чем отвечать на вопрос своего давнего шефа. Он же должен вспомнить. Вспомнить — это работа памяти. Она может протекать медленно. Кольберг не торопил его с ответом, прекрасно отдавая себе отчет, что Шевров сейчас обдумывает, как ответить, чтобы ничем себе не навредить и, конечно же, чем-то и помочь.

И никак Кольберг не думал, что вот сейчас, сию минуту, выпестованный им «искусник» провокационных дел, его любимец, подсечет его расчеты.

Версия о заинтересованности адмирала террористическим актом звучала убедительно. Ни на мгновение Шевров не почувствовал какой-либо угрозы в вопросе шефа. Но он отчетливо понимал, что согласно прежним своим показаниям он никак не мог установить, кого он убил. Он же сам рассказывал, что на него из темноты сразу набросилось несколько человек. Стрелял в темноте, и неизвестно, в кого стрелял. И как он мог, откуда он мог знать, в кого стрелял? Почему Кольберг задает столь наивный вопрос? Похороны. Ну что ж. Это могло быть, и об этом здесь могли получить сообщение. Можно было сопоставить день похорон с указанной им датой схватки в Сокольниках. Если получено сообщение о похоронах, о речах на похоронах, то неужели там нельзя было бы узнать и фамилию убитого? Нет, не так-то прост вопрос Кольберга. А вдруг Артемьев и вправду был своим для Кольберга человеком?

— Я ничего не могу ответить на этот вопрос! — сказал он. — Ничего! Я не видел, в кого стрелял, никаких имен не произносилось. Вообще все это произошло мгновенно...

Кольберг листал бумаги на столе. На Шеврова не смотрел.

— Еще раз расскажите, как это произошло.

Шевров повторил свой прежний рассказ. Он шел на свидание с Курбатовым, но сторожился. Шел кустами. Когда подошел к скамейке, на него напали из темноты. Все.

Шевров изучил своего шефа. Сейчас он поднимет глаза и посмотрит словно бы отсутствующим взглядом, но тяжелым, как свинец, всепроникающим взглядом, жестоким взглядом, от которого мурашки побегут по спине.

Кольберг поднял глаза, обведенные снизу синими полукольцами, густо припудренными, запавшие в глазницах резко очерченного черепа.

Медленно цедя слова, проговорил:

— Вам придется на этот раз, Шевров, записать подробнейшим образом эти показания.

Кольберг встал, положил перед Шевровым чистый лист бумаги, подставил ему чернильницу и передал ручку...

Шевров написал, передал Кольбергу. Он внимательно прочитал показания. Встал. Прошелся по кабинету. Остановился над Шевровым.

— Еще вопрос. Как вы объясните вызов на свидание?

— Предполагаю, — живо ответил Шевров, — его взяли в Чека. Допросили с пристрастием! Там могут...

— Тихо? — перебил его Кольберг. — Это мы пугаем наших пытками в ВЧК. Там пытки не применяются. Это я знаю доподлинно!

— Испугался юнкер! Вызвал по их заданию, чтобы на месте, с поличным.

— Зачем вызывать? Он же знал ваш адрес.

— В лесу легче взять, чем по адресу. Курбатов и сам не знал, что у меня за адрес. Может быть, там и пулеметы случились бы.

— Чекисты не боялись пулеметов в Трехсвятительском переулке! Вас мог спугнуть вызов, вы могли не идти на свидание, могли скрыться. Вызов был тревогой. Почему вы пошли на свидание?

Не мог же Шевров ответить, что ему надо было замести следы своего предательства, надо было убить Курбатова, убить, коли явился к нему чекист, посланный им, Шевровым.

— Я не мог оставить Курбатова в беде..,

— В какой беде? — нажимал своими вопросами Кольберг. — У него были деньги, у него было оружие, у него была явка сюда! Вы дали ему сюда явку?

— Конечно, дал! Я у него по два раза на неделе бывал на квартире.

— Это вы точно помните, что вы дали ему сюда явку?

— Я должен был это сделать, как только Курбатов приедет в Москву. Я это сразу к сделал...

Не объяснил Шевров, почему он не дал явку. Он не дал явку лишь для того, чтобы крепче держать Курбатова. На всякий случай. Так ему подсказывал опыт.

— Вы не откажетесь от своих слов, не будет» ссылаться на забывчивость?

Неосторожный вопрос задал Кольберг, недооценив своего воспитанника. У Шеврова сразу переменился 'весь ход рассуждений. Не от Курбатова ли весточка? Но почему, откуда, неужели та девица — агент Кольберга? Странная, дикая, просто сумасшедшая. Но среди таких и вербовала провокаторов охранка. Как же он об этом не подумал раньше? Но Курбатова нет, а стало быть, не надо отказываться от прежних показаний. Один раз собьешься, ни в чем веры не будет.

— Помню! — ответил Шевров. — Явка была дана...

Кольберг, опять расслабленный, вернулся за стол. Он нажал кнопку звонка под столом и приказал дежурному офицеру.

— Проводите Шеврова во внутреннюю тюрьму!

Шевров встал ошеломленный и онемевший. Так сразу! Что же случилось?

Офицер подошел и коротко приказал:

— Оружие!

Шевров вынул из кармана браунинг и лимонку.

Руки офицера скользнули по карманам, по пиджаку, по брюкам. Кольберг брезгливо скривил губы. Офицер торопливо подтолкнул к выходу Шеврова.

23

Курбатов лежал на кровати в номере гостиницы. Лежал, не раскрыв постели, в гимнастерке, свесив ноги на ковер. Как прилег в сумерках, так и не вставал. Смотрел почти неподвижным взглядом в потолок, на пробегающие по потолку блики от уличных фонарей, вслушивался в свист и шум сибирской метели.

Что с ним, где он и зачем он здесь? Тоску вызывало это раздумье, томило сердце, отчего-то было неспокойно, отчего?

Шли пятые сутки пребывания в этом далеком от всего, что близко ему в этом мире, городе. Ставцев получил назначение в штаб, Курбатову выдали форму, но назначения он не получил. Ставцев как будто бы даже отстранился от него, во всяком случае, здесь сразу дал почувствовать разделяющую их дистанцию подполковника, корниловца, и его, юнкера, офицера крайне условного...

И вдруг в первом часу постучали в дверь. Курбатов открыл. Ставцев.

Он чуть искоса, как-то неопределенно взглянул, сверкнул дужками пенсне и приказал:

— Пойдемте! Нас приглашает один мой влиятельный друг... На чашку чаю.

Курбатов надел шинель, они вышли из гостиницы. У подъезда легкие и изящные санки. Лошадь тронулась. Возница ее едва удерживал. Отличный, резвый рысак.

Вот миновали штаб верховного, свернули за угол, остановились возле трехэтажного особнячка. Окна не светились. Зашторены глухими шторами.

В подъезде охрана. Калмыки с карабинами в руках, дежурный офицер. «Не к адмиралу ли приехали? — подумал Курбатов. — Не в контрразведку же приглашают на чашку чаю...»

По широкой лестнице, застеленной пушистым ковром, поднялись на второй этаж. Ставцев шел уверенно, как к себе домой.

Большой зал с лепными потолками, огромные пролеты окон, углы и стены в полутьме, светлое пятно над накрытым столом. Зал пуст. Никого.

Потрескивали березовые дрова в камине. От их огня метались по стене тени.

Из зала приоткрытая дверь в другое помещение.

— Хозяина нет! — сказал Ставцев. — Наверное, отвлекли дела... Проходите к столу, Владислав Павлович, садитесь... С хозяином мы старые друзья, его дом — мой дом!

Курбатов подошел к камину погреть озябшие руки.

Приоткрытая дверь скрипнула. Курбатов услышал мягкие шаги и почувствовал, что кто-то смотрит на него. Оглянулся. К нему быстро подходил человек. Кого угодно, но только не этого человека ожидал увидеть Курбатов. Подходил его петроградский наставник, человек с голым черепом, с ввалившимися глазами. Он стал как будто бы еще страшнее, еще мертвеннее выглядело его лицо. Он улыбался, но улыбались у него только губы, глаза оставались холодными.

Готовил себя Курбатов к самым неожиданным встречам, готовил себя к схватке в контрразведке с любым офицером, но к встрече с этим человеком относился, как к невозможности, как к нереальности, она все во сто крат усложняла. И он растерялся. Растерялся, и удивился, и не смог, не сумел скрыть ни растерянности, ни удивления. Некогда было даже поразмыслить: а как он должен был реагировать именно на такую встречу? И если бы он даже и решил бы разыграть удивление и растерянность, так искренно у него это никогда не получилось бы.

Кольберг рассчитал эту встречу, этот первый момент. Если Курбатов заслан чекистами, рассуждал Кольберг, то там его должны были предупредить о встрече с ним. Внезапность встречи Кольбергу нужна была, чтобы прове|рить реакцию Курбатова. По версии, выстроенной Кольбергом, Курбатов должен был изобразить прибытие сюда, к нему, случайностью, иначе он давно уже явился бы по адресу, который ему назвал Шевров. Не явился. Значит, будет утверждать, что явки Шевров ему не дал. Значит, встреча для него должна быть неожиданностью. Как он изобразит эту неожиданность, как ее сыграет? Он же еще мальчишка и не искушен в такой сложной актерской игре, где он, Кольберг, научился за долгие годы улавливать фальшь моментально.

Реакция Курбатова, его растерянность, его удивление прозвучали для Кольберга без тени наигрыша и фальши. Не знал Курбатов, какую он задал сразу же задачу своему многоопытному и искушенному наставнику.

— Владислав Павлович! Дорогой мой юноша, мой герой, как я рад вас видеть! Мое сердце сжималось болью за вас! А я человек не жалостливый и не сентиментальный! Здравствуйте, я рад вас видеть в здравии и невредимым! Моя совесть была бы нечиста, если бы с вами случилась беда!

Кольберг взял Курбатова за руки и повлек к свету.

— Дайте мне на вас посмотреть! Вы возмужали! Мысли и думы старят человека!

Из-под бровей смотрели на Курбатова серые, стального оттенка неживые глаза. Кольберг сдержанным жестом указал на стол.

— Прошу вас, дорогие гости. Чем богат, тем и рад. Простите за поздний час. Я сегодня задержался у адмирала.

Изысканное угощение придумал Кольберг. Такое действительно устраивают только для близких друзей. Редчайшие вина, о которых Курбатов даже и не слыхивал. Белорыбий балык, что на языке тает, легкая, розовая лососина, холодные рябчики.

Начали с водки. Под водку шла соленая рыба. После водки передохнули. Кольберг и Ставцев закурили сигары.

Кольберг вздохнул.

— Не так я хотел чествовать моего героя... Не такая ждала бы вас встреча, Владислав Павлович! Вся Россия склонила бы голову перед вашим именем… Но я рад, что вижу вас живым, у нас! Вы опять с нами!

Кружил, кружил Кольберг и опять закончил все теми же словами. Но Кольберг ли это? Вопрос пока оставался без ответа.

Курбатов замкнулся. Он с удовольствием выпил водки. Он боялся, что напряжение сделало его несколько холодным, а водка разгорячила и придала блеск его глазам. Вот сейчас, думал он, самое главное, самое важное узнать: Кольберг ли перед ним? Кольберг ли? И держаться, ни одного лишнего жеста, ни одного движения. Не играть, здесь актерство не пройдет!

А Кольберг, сам того не желая, все еще исходя из своей ложной предпосылки, что Курбатов ехал; сюда в расчете на встречу с ним, дал Курбатову время, чтобы прийти в себя и как-то наметить линию поведения.

Кольберг не уставал наполнять рюмки. Но пил и сам, не пропускал. Он всячески подчеркивал радушие и радость, ничем и никак пока что не омрачая встречи.