Путь крови

– Нельзя, Твист! Брось!

Строубридж натянул поводок, но пес рвался заглотить как можно больше отвратительного месива. Кинолог попытался отбросить пакет, но добился лишь того, что бургер вывалился наружу вместе с извивающимися червями.

– Да оттащите же своего чертова пса! – велела Делаплейн.

Идея представлялась ей все более и более безнадежной. Они уже прочесали кладбищенскую сторону реки, но безуспешно, а теперь приближались к тому месту, где был найден труп. Если и здесь не удастся взять след, продолжать не имеет смысла, потому что тело не могло плыть против течения.

Может быть, пес просто ни на что не годен. На площади он не смог даже проследить маршрут трупа Эллерби с того места, где его убили, судя по найденному пальцу и клочку кожи, до ближайшей улицы. Делаплейн предположила, что тело несли вдвоем и поэтому никакого запаха не осталось. Что само по себе уже ценная информация.

– Ищи! – снова скомандовал Строубридж, отбросив ногой червивый бургер и помахав перед носом пса лоскутком одежды с запахом Эллерби.

Впереди лес уступил место заросшему болоту с илистым берегом. На дальнем его конце проплывавшие мимо на лодке люди и нашли труп. Это был конечный пункт поисков. И слава тебе господи, потому что за солончаком зеленой стеной поднимались джунгли куда хуже тех, сквозь которые Делаплейн только что продиралась.

– У того леса повернем обратно, – сказала она плетущемуся следом Шелдрейку.

– Для меня и этого слишком много, – ответил тот, прихлопнув очередную мошку.

На лице и шее у него уже проступили уродливые красные волдыри.

Трава на болоте была высотой по пояс. Поднялся ветер, сдув насекомых и подарив долгожданное спасение от удушливой влажности. И тут Твист наконец-то взял след. Поразительно, как изменилось при этом все поведение собаки, как неуклюжий пес вдруг подобрался, натянул поводок и опустил морду к земле, каким цепким стал его взгляд.

– Почуял запах, – объявил Строубридж и так очевидную вещь.

– Хорошо, хорошо, – сказала ему Делаплейн.

Дело пошло на лад.

Твист рвался с поводка и тащил за собой Строубриджа. Кинолог был тщедушным мужчиной, а Твист – очень крупной собакой, и выглядело все довольно комично.

Они быстро продвигались по траве, ветер становился все сильнее. Шелдрейк, этот жалкий пожиратель канноли[29], семенил следом, сопя и стараясь не отставать. И тогда, впервые за все время, Твист гавкнул, потом еще раз, и его мрачный лай разнесся над рекой.

– Он и вправду что-то учуял! – тяжело дыша, сказал Строубридж, а пес все тащил и тащил его за ремень.

Они прошли вдоль вогнутой береговой линии. В нескольких сотнях ярдов впереди показалась ограждающая лента, которой медэксперты отметили место, где было найдено тело.

– Твист! К ноге! К ноге, я сказал!

Пес рвался вперед, дергая Строубриджа, словно марионетку, при каждом прыжке.

– Успокойся, Твист! – крикнул кинолог, но пес не послушался и снова залаял – долгим, могучим грудным лаем.

Строубридж ухватился обеими руками за поводок и потянул на себя. Но пес увлекся погоней, и это была настоящая потеха – смотреть, как Строубридж с воплями ковыляет за ним, пытаясь не отстать.

– Плохой пес! К ноге! Что за дьявол в тебя вселился?

Твист неистово лаял, из пасти разлеталась слюна, язык длиною в добрый фут раскачивался из стороны в сторону при каждом прыжке. Он тащил и тащил Строубриджа к густой стене зелени за тем местом, где нашли Эллерби.

– Ко мне! Сидеть!

Никакие команды не действовали, и через мгновение случилось то, чего Делаплейн давно уже ожидала. Строубридж потерял равновесие и упал в высокую траву. Но пес по-прежнему мчался вперед, таща его за собой. Снова ухватившись обеими руками за поводок, Строубриж отстегнул его от пояса, и бладхаунд с бешеным лаем помчался быстрее пули к полосе леса.

– Будь ты проклят! – прошипел Строубридж, вставая и отряхиваясь. – Прежде с ним никогда такого не случалось.

Твист в тот же миг нырнул в кусты и исчез в глубине леса. Теперь его лай звучал приглушенно.

– И что дальше? – спросила Делаплейн, оглянувшись на Шелдрейка, который пыхтел и отдувался, пробиваясь сквозь высокую траву.

– Идем за ним. Честно говоря, его надо бы отдать на повторное обучение.

– Еще бы.

Лай постепенно слабел, но сделался выше тоном.

Когда он достиг истерического тембра, Строубридж сказал:

– Он точно что-то нашел.

Они пошли дальше, но тут пес замолчал. Строубридж остановился и прислушался.

– Почему он затих?

Кинолог покачал головой:

– Не знаю.

Они еще несколько минут плелись по болотной траве, пока не вышли к опушке леса. Затем прорвались сквозь завесу кустарника и углубились в чащу. Жара внезапно усилилась, снова появились насекомые. Строубридж улучил минутку и взял телефон.

– Думаете, он ответит? – раздраженно поинтересовалась Делаплейн.

– У Твиста на ошейнике есть GPS-модуль. Он просто покажет, где сейчас мой пес.

Строубридж повозился с каким-то телефонным приложением, а потом двинулся вперед. Разумеется, в самую густую часть леса.

– Сюда, – сказал он.

– Я бы не отказалась от проводника с мачете, – призналась Делаплейн, продираясь сквозь заросли пальметто. Шелдрейк в ответ лишь ворчливо выругался.

В лесу стояла абсолютная тишина. Даже птицы перестали петь. Странно, но через минуту-другую исчезли и насекомые, а пальметто уступили место виргинским дубам, таким древним и настолько обросшим мхом, что казалось, будто идешь сквозь занавеси.

Спустя добрых десять минут борьбы с ними Делаплейн разглядела впереди луч света, пробившийся сквозь зеленый полумрак. Поляна. Строубридж прибавил шагу, продолжая то и дело заглядывать в телефон.

– Твист! – крикнул он. – Интересно, датчик показывает, что он должен быть прямо передо мной. Твист! Ко мне, мальчик!

Раздвинув особенно толстый заслон мха, они внезапно оказались на небольшой песчаной поляне. Делаплейн остановилась. Что-то лежало на освещенном солнцем песке почти у самых ее ног. Она не сразу поняла, что это было: собачья голова с длинным языком.

Остальная часть валялась в двадцати футах, обвитая кольцами кишок, из которых торчали лишь кусочки сгнившего и плохо переваренного картофеля фри.

22

Тем же вечером в четверть одиннадцатого Констанс поднялась по широкой центральной лестнице «Чандлер-хауса». Ковры в отеле выглядели великолепно – переплетенные золотые стебли аканта на алом насыщенном фоне. Но даже если бы ступени были деревянными, ее отточенные долгой практикой шаги не произвели бы никакого шума.

Она остановилась на площадке четвертого этажа и огляделась. Направо от нее короткий коридор, пройдя мимо полудюжины номеров, упирался в стену. Налево он тянулся довольно долго, прежде чем повернуть за угол.

Хотя здание отеля было пятиэтажным, лестница заканчивалась на четвертом этаже. Констанс стояла неподвижно, размышляя о том, где может скрываться лестница на пятый.

Последний час она провела в номере, представлявшем собой анфиладу комнат, которые она делила с Пендергастом. Колдмун был изгнан на третий этаж из-за того, что варил отвратительный и, несомненно, канцерогенный кофе и не желал отказываться от этой привычки. Констанс заинтересовалась легендой о Саваннском вампире и отправилась на поиски информации в библиотеку отеля. Собрание было невелико, но оказалось весьма занимательным. Отметив нужные книги, Констанс решила удовлетворить теперь любопытство другого рода и поднялась, этаж за этажом, до четвертого… но дальше пробраться не смогла.

Оглядывая коридор, она невольно восхитилась любовью, вкусом и средствами, вложенными в реставрацию здания. Маленькие фарфоровые светильники, рельефные обои, гравюры со сценами охоты и пейзажами создавали все вместе особое очарование довоенной эпохи, каким-то волшебным образом казавшейся совсем недавней. Констанс ощутила во всем этом чуть ли маниакально заботливую руку.

Она тихо двинулась вдоль коридора.

Все, что она выяснила о Фелисити Фрост, только подогревало любопытство. Никто толком ничего не знал о ее прошлом или семье, за исключением того, что это были состоятельные люди.

Осторожными расспросами Констанс собрала кое-какие сведения. Когда в девяностых годах Фрост превратила дом в отель, она управлялась со всем практически в одиночку. Она любила носить трость с перламутровой рукоятью и каждое воскресенье надевала шляпу с вуалью, хотя никогда не посещала церковь. В те дни Фрост можно было назвать кем угодно, только не затворницей. Язык у нее был подвешен хорошо, за словом в карман она не лезла. Когда ее расспрашивали о прошлом или ее «предках», она с радостью просвещала всех желающих. Только истории эти были разные и становились все более вычурными и неправдоподобными с каждым пересказом. Ее прадедушка сколотил состояние на торговле мехами, а сама она выросла в réserve indienne[30] в Квебеке. Она потомок единственного сына Бонни и Клайда, рожденного тайно, который, повзрослев, вложил награбленное родителями добро в молодую компанию под названием IBM. В годы своей непутевой юности она угнала самолет, летевший на Кубу, а потом скрылась с целым чемоданом контрабандных драгоценных камней. Она была внучкой русской великой княгини Анастасии, вовсе не убитой большевиками в 1918 году в Екатеринбурге, а сбежавшей в леса Карпат, прихватив с собой три яйца Фаберже. Постепенно люди устали оттого, что их дурачат, и прекратили расспросы. Но любопытство и сплетни не утихали никогда.

Видимо, около десяти лет назад, когда мисс Фрост уже было далеко за семьдесят, ее подкосило какое-то возрастное заболевание. По общему убеждению, оно сказалось не только на телесном, но и на умственном здоровье, потому что поведение мисс Фрост, и прежде эксцентричное, стало совсем загадочным. Она отстранилась от каждодневных забот об отеле, все сильнее попадая в зависимость от управляющего Эллерби, и уже не вникала в детали. Проводя все больше времени в своих комнатах на пятом этаже, мисс Фрост постепенно превращалась в затворницу, пока окончательно не заточила себя в них. Запретила доступ на верхний этаж всем, кроме нескольких избранных горничных и Эллерби. Несмотря на развивающуюся слабость, время от времени с ней случались припадки внезапного гнева. Горничные могли заходить к ней дважды в неделю, чтобы навести порядок и сменить белье, но должны были строго придерживаться расписания, и мисс Фрост никогда не присутствовала в той комнате, где проводилась уборка. Кроме горничных, приходить к ней дозволялось только личному врачу, доктору Пируму, и Патрику Эллерби, к тому моменту уже ставшему неофициальным хозяином отеля, который навещал ее по вечерам. Иногда из ее комнат до поздней ночи звучала фортепианная музыка.

Вот и все, что удалось узнать Констанс в ходе осторожных, но настойчивых поисков. Она подумывала, не попросить ли Алоизия покопаться в базе данных ФБР, но вдруг засомневалась. История женщины, отгородившейся от всего мира и проводившей время в одиночестве, оказалась созвучна самой Констанс. Кроме того, она опасалась разрушить зимним ветром правды этот восхитительный антураж южной готики со слухами и перешептыванием.

Разумеется, в этих разговорах присутствовали и домыслы по поводу отношений между мисс Фрост и Эллерби. Половина слухов утверждала, что пожилая леди вовсе не так слаба, как хочет показать, и что она убила молодого любовника во время ссоры. Несомненно, чем старше она становилась, тем сильнее не одобряла побочный интерес Эллерби к фондовому рынку. Но Констанс отбросила самую фривольную версию как слишком очевидную, чтобы оказаться правдой. Ее больше увлекала мысль о том, что Фелисити Уинтроп Фрост, чувствуя, как силы, здоровье и умственные способности покидают ее, погребла себя в роскошных апартаментах, словно некая современная мисс Хэвишем[31].

Констанс уже почти достигла поворота коридора, но остановилась у двери по правую сторону от себя. Как и все прочие, дверь была закрыта. Но кое в чем она отличалась – на ней не было номера, и древесина казалась на вид плотнее и крепче, чем у других. Ручка тоже была особенная – старомодная, из полированной бронзы, с причудливым замком. И находилась эта дверь чуть поодаль от других. Констанс молча разглядывала ее, и вдруг ей послышалось, будто бы сверху доносится фортепианная музыка, темная и насыщенная. Возможно, это был Брамс. Констанс уже почти прикоснулась к дверной ручке, когда из глубины коридора послышалось:

– Ох, мисс!

Констанс трудно было напугать, но сейчас ее застали врасплох. Со змеиной быстротой она обернулась на голос, а рука, только что тянувшаяся к двери, метнулась к карману юбки, где лежал старинный итальянский стилет.

Горничная только что вышла из-за угла, держа в руках большое серебряное блюдо со стальными колпаками на нем – вероятно, заказ в номер. Констанс была так поглощена музыкой, что не услышала приближения девушки. Но стремительность, с которой она обернулась, так напугала горничную, что та попятилась и едва не уронила поднос.

– Туда нельзя заходить, мисс! – проговорила она чуть дрожащим голосом. – Эта дверь ведет в апартаменты мисс Фрост.

Констанс ничего не ответила и медленно опустила руку.

– Уже больше десяти… она может проснуться с минуты на минуту, – продолжала горничная. – Прошу прощения, но ее нельзя тревожить.

– Конечно нет, – спокойно согласилась Констанс. – Просто я заблудилась. Вы не подскажете, где находится библиотека отеля?

– На первом этаже, комната сто четыре.

– Спасибо.

Горничная присела в реверансе – с подносом в руках это получилось немного неловко – и прошла мимо Констанс. Потом постучала в дверь, пропала за ней и через минуту появилась уже с пустыми руками, если не считать зажатой в кулаке банкноты. Она снова разминулась с Констанс, нервно улыбнувшись, и исчезла из виду за углом коридора, где находился служебный лифт.

Констанс еще минуту-другую постояла на месте, глядя сначала вслед горничной, а потом – на дверь без номера. Наконец она развернулась, по-кошачьи бесшумно направилась по коридору туда, откуда пришла, и спустилась по лестнице.

23

Агент Колдмун стоял на краю поляны, утреннее солнце пробивалось сквозь туман, что поднимался над укутанными в мох деревьями. «Сколько же тут накрутили ленты!» – подумал Колдмун. Полиция явно переусердствовала с совершенно бесполезной работой, публика все равно не смогла бы сюда пробраться. Местный отдел по расследованию убийств и куча медэкспертов из Джорджии обследовали место преступления всю ночь при свете прожекторов. Специалисты из департамента полиции устроили здесь весьма убедительное шоу: фотографировали, собирали образцы, прочесывали грунт в поисках любой зацепки. Следом за ними появились медэксперт Макдаффи и судебный ветеринар, чтобы осмотреть труп in situ[32].

Колдмун предусмотрительно занял позицию с наветренной стороны от мертвого пса. Ночь была теплой и влажной, так что ему не хотелось рисковать. Картина и без запаха была преотвратной.

– Любопытно, – пробормотал Пендергаст. – Крайне любопытно.

Колдмун не стал уточнять, что именно показалось напарнику любопытным, даже если тот и обращался лично к нему, что вряд ли.

– Полагаю, теперь наша очередь, агент Колдмун, – сказал Пендергаст. – Пошли?

Он поднырнул под ленту, а за ним и Колдмун. Слава богу, не пришлось надевать парадный костюм: было только восемь утра, но пекло уже немилосердно. А вот напарник был в льняном костюме и зеленых резиновых сапогах. Черт знает, как он ухитрялся сохранить одежду безупречно чистой, пробираясь сквозь заросли и шлепая по илу вдоль берега реки.

Колдмун приотстал. Дохлые собаки – это не его конек, и он только обрадуется, если кто-то возьмет дело на себя. Пендергаст же, наоборот, рвался в бой, как всегда, когда рядом оказывался труп, человеческий или чей-то еще. Он направился прямо к отрезанной собачьей голове, опустился на колени и натянул нитриловые перчатки. Потом достал лупу и приступил к осмотру.

– «Клянусь Юпитером, Ватсон!»[33] – пробурчал Колдмун.

Если Пендергаст и услышал его, то не подал виду. Он приподнял собачий язык, повернул обратной стороной, обтер его тампоном, затем так же обтер клыки и поместил оба тампона в пробирку. Достал еще одну пробирку и быстро собрал другие образцы. Тем временем медэксперт и ветеринар обследовали собачьи останки в двадцати футах дальше.

Пендергаст осмотрел жестоко разодранную шею пса.

– Агент Колдмун?

Колдмун подошел. Пендергаст показал на торчавшие наружу позвонки, отмахнулся от мухи и вместе с напарником склонился над кровавой кашей.

– Не желаете? – спросил он, протягивая Колдмуну лупу.

Колдмун не желал, но все равно посмотрел. Кончик позвонка откололся, спинной мозг тоже был разорван.

– Похоже, тут понадобилась немалая сила.

– Именно так. Кто-то мог бы предположить, что голова отрезана, но стоит внимательно осмотреть плоть вот здесь и здесь, – Пендергаст ткнул тампоном в шейные мускулы, – а также поврежденный позвонок, и сразу станет ясно, что голову оторвали. Видите?

– Точно, – ответил Колдмун. – Вижу.

Пендергаст встал.

– Пойдемте поглядим на другие части тела.

Они подошли к медэксперту и ветеринару, все еще сидевшим на корточках перед собачьими останками. Пендергаст так тщательно осматривал тело, чуть ли не прижимая лупу к быстро разлагающейся плоти, раздвигая края раны и собирая там образцы, что Колдмун в конце концов отвернулся. Он только молил Господа, чтобы его не попросили еще что-нибудь обследовать.

– Итак, – сказал Пендергаст, выпрямляясь, – каковы ваши выводы, доктор Макдаффи?

Медэксперт, с самого начала возбужденный, занервничал еще сильнее. И Колдмун понял причину, когда заметил капитана Делаплейн, с недовольным лицом размашисто шагавшую со стороны болота.

– Полагаюсь на мнение моего коллеги-ветеринара доктора Суареза.

Молодой худощавый ветеринар по сравнению с излишне чувствительным Макдаффи казался невозмутимым.

– Ну что ж, если бы мы не стояли сейчас посреди болота, я бы сказал, что пса сбил грузовик. Каждый заметит признаки травмы, значительные внутренние повреждения и сломанные кости.

Рассказывая это, он помахивал окровавленным скальпелем, которым собирал образцы тканей.