Помоги проекту - поделись книгой:
Василий всхлипнул, развернулся, открыл дверь и зашел в прихожую.
Спросил, не глядя в кухню:
– Толь?!
Сквозь чавканье и хрюканье он едва расслышал ответ:
– Она… ест… медленно… Не могу закричать… не по сценарию… Беги…
– Я знаю, что делать. Держись!
Василий влетел в комнату, поднял стул и сел за компьютер.
Открыл папку с футажами. И выругался. Их стало больше. Еще вчера фрагментов было чуть больше двадцати, сейчас перевалило за двести.
Собери, сука, слово!
Василий наобум открыл файл из конца списка. Слишком темно, хотя на экране явно что-то происходило. Он выкрутил яркость на максималку, сглотнул и резко обернулся.
Василий в мониторе с легким опозданием повторил движение.
В реальности в центре комнаты не было никого. На экране в центре комнаты стояли безволосые обугленные силуэты. Один повыше. Другой совсем маленький. У ног первого (это Лена) ходил петух, второй (это Вова) пытался отодрать впаянные в тело руки-хворостинки, чтобы погладить черную собаку.
Василий закрыл файл. Вытер сопли кулаком. Включил следующий.
На записи он отталкивал стул, смахивал мониторы, пинал системный блок и убегал, захлебываясь рыданиями. Невидимая камера плыла следом.
Ему показали, как он смотрит на труп друга, который свинья вытолкнула обратно в коридор. Она хочет, чтобы Василий это видел.
Внутренности Толика вытянуты из живота, словно магнитная лента из разбитой VHS-кассеты…
…Василий выходит из подъезда, а петух продолжает кричать. Мир тонет в синих сумерках, тьма пятном клубится вокруг, тени выползают из углов, тянутся навстречу, и он, затравленно оглядываясь, бежит прочь, а вокруг гаснут фонари…
…Лай настигает его в круглосуточном супермаркете, куда он забегает, наверное, чтобы быть рядом с людьми…
Потолочные лампы гаснут, как только Василий переступает порог.
Собака возникает из темноты за спиной.
Охранник и кассир ошарашенно смотрят, ничего не понимая, собака прыгает в их сторону, оглушительно гавкает, и они с криком убегают, а Василий плачет…
…Свинья окунает окровавленную морду в разорванный живот еще живого Василия. Обездвиженного, желающего, но не способного заорать.
Она ест очень медленно. Наслаждается каждым мгновением. Отрывает кусок плоти и методично жует, смотря безучастными глазами.
Теперь – самое вкусное.
Тянет из живота кишки, одновременно жуя, и во все стороны брызгает…
…Василий закрыл футаж, желудок скрутило в спазме, еле сдержал рвоту.
Толик плакал.
Жив еще. Шанс есть.
Василий удалил финальный монтаж фильма, так и оставшегося без названия, рассортировал футажи по дате изменения и открыл первый.
Или никаких шансов нет. Никогда не было.
На экране огромная свинья пожирала ноги Василия, лежащего у компьютера.
Следующий.
Он хотел вскрыть себе горло осколком разбитой кружки. Неудачно. Услышал топот свиньи, опустил руку, кровь из царапины тоненькой струйкой сочилась на шею. Он улегся на пол и…
– Сука-а-а-а-а-а-а-а-а-а!
Василий схватил эту самую кружку и швырнул в стену.
Он не найдет нужных футажей. Это невозможно. С каждой секундой папка пухнет, файлов становится больше. Разные вариации одного конца.
Свинья разорвет тебя на фрагменты, мальчик. Слово из льдинок не собрать.
Василий прикрыл лицо ладонями, стал скулить молитву и вдруг осекся. Бог далеко. Бог не отвечает. Либо не слышит, либо ему плевать, что, в общем, равноценно.
А значит…
Значит, нужно просить того, кто ответит. Как те дети из безымянного фильма.
В голове вспыхнул рассказ Толика.
«Контроль, что бы это ни значило, был охеренно так ослаблен, судя по всей этой дичи», – подумал Василий.
Он прошел через комнату, под ногами хрустели осколки кружки. Поднял с кровати медведя, поправил бант, посмотрел в голубые стеклянные глаза и прошептал:
– Верю в тебя, защитник снов и детей. Верю в тебя, гонитель кошмаров. Верю в тебя, друг Вовы. Мой друг.
Василий взял со стенки фломастер и написал на обоях: «
Ничего не изменилось. Свинья жрала. Толик плакал.
Василий с игрушкой вернулся за компьютер, посадил медведя на стол, кликнул правой кнопкой мыши, нажал «обновить» и торжествующе закричал:
– Да, да! Спасибо! Спасибо!
Лишние файлы исчезли, медведь прогнал кошмары. В папке, как и положено, остались только футажи, отснятые много лет назад.
Василий достал смартфон, быстро выбрал несколько фоток, скинул в «телегу», сохранил на компе, открыл Premier и…
…стал исправлять мир.
Пожираемый свиньей Толик обреченно завыл и заливисто рассмеялся, показал язык в камеру, его конопатая рожа сияла от удовольствия, он запрыгнул на диван, поджал под себя ноги, ткнул Ваську головой в плечо и спросил:
– Ну что, начнем снимать? Офигеть! Звезды кино! Жуть получится!
Последнюю фразу Василий вырезал, вставил затемнение, растер по лицу слезы вперемешку с соплями, заорал и первым, не стягивая шорт, прыгнул в речку, поднял в воздух брызги, ледяная, еще не успевшая прогреться вода обняла его, пятки тронул скользкий ил.
– Айда сюда!
Толик повернулся к камере, точно спрашивая разрешения, а затем улыбнулся и сиганул в речку следом под смех Дианы Романовны. Они в два голоса звали учительницу присоединиться, но она качала головой, говорила, что не взяла купальник, и с помощью камеры заключала летний день в магнитную вечность.
Василий перетянул в программу следующий файл.
Диана Романовна с удавкой на шее сжимала камеру, лицо исказила гримаса боли, веревка потащила тело вверх, Диана Романовна обмочилась, захрипела, и ее обнял старик, солнце переливалось в их седых волосах, они стояли у калитки, щурились от солнца.
– Фига ты вымахала! А это неужто внуки?
– Куда там, дождешься, чтобы сынок приехал с ними. Ученики.
– Ну-у-у-у-у! Значит, почти что внуки. Чай будете, пионеры?!
Василий нареза́л, убирал ненужное, безжалостно кромсал бракованные фрагменты.
Оставались пацаны с мячом, смеющиеся над предложением Дианы Романовны; мама в красном платье, разглядывающая стесанный локоть; отец Толика, закатывающий глаза, одновременно взъерошивая сыну волосы.
Навсегда исчезали испуганные безымянные дети, что придумали богов.
Остались Васька и Толька.
Они никого никогда не придумывали, а значит, и богов не существовало, был встрепанный петух, носящийся по двору, добродушный метис, лижущий их лица, и свинья, равнодушная ко всему на свете.
Детство растягивалось на таймлайне солнечным лучом, и Василий бросил в него фотографии со смартфона.
Обугленные неподвижные фигурки, лежащие на прозекторском столе, обросли плотью и стояли на школьном дворе, Вовка (живой) был такой маленький, что из-за пышного букета торчала только макушка с вихорком, Лена (тоже живая) улыбалась, слегка запрокинув голову.
Следующий снимок, и они все вместе: Василий, Толик, Лена, Вова на ступеньках у входа в недавно открытое фотоателье. Вовка сидит на шее у Толика, раскинул руки, будто хочет обнять весь мир, Лена положила голову на плечо Василия.
Он ровнее усадил плюшевого мишку, сфотографировал и добавил в кино.
Финальный фрагмент. Последняя льдинка.
Но еще не конец.
Василий стал переставлять футажи в случайном порядке, нарезать кадры, отзеркаливать, смешивать, разбивать логическую последовательность. Чем сильнее режешь, перемешиваешь, тем слабее удушливый Контроль, глупые сценарии, липкое прошлое. Тем живее, ярче, злее хаотичная пульсация того слова, которое Василий хотел выложить еще в детстве, в момент похорон Дианы Романовны.
И сейчас у него, кажется, получалось.
Он собирал бессмысленность, полную смысла.
Сценарий рассы́пался на предложения, затем на перемешанные слова и разлетелся маленькими буковками, навсегда исчез в пустоте, как и никогда не существовавшие боги.
Смех, обрывки фраз, плеск воды, звонкий удар по мячу, вскрик матери…
Какофония, полная свободы.
Василий остановился, понимая, что достаточно, и запустил экспорт файла.
За окном пылало золото. Он был настолько поглощен работой, что не заметил, как свинья перестала есть, а Толик затих.
Василий боялся встать, проверить, увидеть.
Врос в кресло, не отводил взгляда от монитора и медленно заполняющейся полоски.
Василий понял, что на футаже из не случившегося будущего забега́л в супермаркет вовсе не за тем, чтобы оказаться рядом с людьми, он хотел схватить водку и хлебать, надеясь отключиться прежде, чем придет свинья.
Полоска заполнилась. Пиликнуло. Фильм готов.
Свинья не придет. Этого не случится. Богов больше нет.
Но какой смысл, если и Толик ушел с ними?
Василий переименовал файл. Пять букв. У этого кино, в отличие от фильма Дианы Романовны, было название. И оно нравилось Василию. Понравилось бы и ей.
И Вовке. И Ленке. И Толику.
Василий запустил фильм. Беспорядочно смешанные куски детства и счастья замелькали перед глазами.
Душили слезы. Петух не прокричит, но на кухне его ждет…
Василий поставил кино на паузу, закрыл лицо и завыл во весь голос.
Вдруг теплое, липкое коснулось локтя.
Василий опустил взгляд, вскрикнул и сполз на пол. Затем опомнился, вытащил из брюк ремень и перетянул обрубок ноги Толика.
Поделиться книгой: