Помоги проекту - поделись книгой:
Глава 5
— …Не чародей ли в союзе с дьяволом?
— Теперь не средние века!
— Ну, так вампир?
— Он не сосал крови.
— Ну, воплотившийся демон, посланный на срок; ну, словом: пришелец с того света?
— Не помню, чтоб от него отзывалось серой.
— Да — кто же он?
— Не знаю. Отгадывайте.
— Ты действительно все это можешь?
— Все — это что? — Виктор отвернулся к окну. Он теперь одевался так, как ходят рабочие на отдыхе: в клетчатую черно-желтую ковбойку и серые поношенные брюки. Волосы на голове отросли еще больше, щеки покрывала синева, как он ни брился, и на верхней губе появились небольшие усы.
— Все — это то, что приписывают колдунам. Читать мысли, двигать предметы на расстоянии, летать…
— Летать не могу. Я что, похож на ворону? Кар! Кар!.. — Он взмахнул руками, как крыльями. Получилось не смешно.
Клери сидела за столом, облокотясь на руку. В коричневом вельветовом брючном костюме, светлой рубашке, с распущенными каштановыми локонами, она походила на женщину из зеркала, — но Виктор не рассказывал ей об этом. Теперь она казалась еще моложе, но над тонким прямым носом, меж прозрачными глазами легло несколько морщинок — последние дни дались нелегко. Немцы пригнали в Арнхейм пеленгаторы, и едва не засекли подпольную станцию. Клер вовремя предупредили: она успела оборвать прием. Теперь нужно было что-то решать со связью. Час от часу не легче.
— Я серьезно. Очень серьезно, Вик.
— Кое-что могу.
— Откуда это у тебя? Не знаешь?
— С рождения. То ли дар, а скорее — проклятие. — Виктор постучал по стеклу с непросохшими каплями дождя. В садике за окном из-за туч выглянул краешек солнца, свет раздробился в лужах.
— Как это было — в детстве?
— По-разному. Иногда — во время игры. Я всегда первым угадывал слово или руку с камушком. Однажды сильно разбил об асфальт колени — и почувствовал, что нужно делать. Через две минуты не осталось и ссадин. Всякое бывало. Вот только лечить по-настоящему кого-то кроме себя я не научился — так, снять боль от ушиба.
— Можешь нам помочь? Надо проверить человека.
— На предмет чего?
— На предмет предательства, Вик. Кто-то уже сдал несколько человек СД. Виктор, мы теперь живем, как на иголках. Есть подозреваемый… — Она помолчала, откинула прядь со лба. Хрустнула пальцами с потерянным выражением на лице. — Мне особенно тяжело. Я этого человека знала… почти с детства. Я высказалась «за», когда его принимали. Виктор, я надеюсь всей душой, что это — пустые подозрения. Но лучше обидеть невинного.
— Я посижу в соседней комнате, пока вы говорите. — Виктор поправил желто-черный отложной воротничок.
— Дверь приоткрыть?
— Не надо. Так сойдет. — Ему выделили крошечный чуланчик с корзинами и банками, стоящими на полках по стенам. В кладовой поместился единственный стул, свет падал из окошечка высоко над головой, и едва освещал стены. Пожилой в сером костюме в соседней комнате сделал несколько тяжелых шагов и сел за стол. Виктору показалось, то он чует недавний запах его пота и застарелый — трубочного табака. Бросил курить? Тогда не меньше трех месяцев назад. На полу зашуршало, заскреблось что-то маленькое.
— Ты-то как меня нашел? — Виктор поднял крысу на ладони, — глазки поблескивали задорно, зверек привычно обвил хвостом большой палец человека, не пытаясь убежать. — Ах ты, Афанасий-путешественник… Погоди-ка, Афоня…
Он прищурился, глядя на ладонь, кожа лба неприятно задвигалась, глаза заблестели. Крысенок пискнул, но не испуганно. Соскользнул на пол и исчез под дверью.
Видеть чужими глазами оказалось непривычно — кололо в висках, но комната предстала отчетливо, хотя и в необычном ракурсе — от пола. За столом сидел господин в сером костюме и листал неизвестный документ. Дверь скрипнул. Вошел высокий, белобрысый, нескладный парень в темной измятой шерстяной одежде, больше подходящей для сиротского приюта. Сел против стола, обведя комнату бледно-зелеными глазами.
Виктор не мог вспомнить позднее те секунды, когда он открыл заржавленные засовы на двери в чужой душе. Бледноглазый вздрогнул, но его ощущения были слишком слабы и неопределенны, чтобы допустить мысли о том, что творилось на самом деле.
Виктор с трудом пробрался сквозь мешанину детских воспоминаний, отбрасывая чужие фантазии и желания. Пот крупными каплями проступал на лбу сенситива. Крысенок пискнул и скрылся в темном углу. Пройден верхний барьер сознания — вопросы пожилого в сером костюме отдавались эхом, ответы вспыхивали желтыми молниями надписей и спустя полсекунды озвучивались в гортани. Зрительный тип памяти. Не то… Все не то… Человек говорил неискренне. Глубже, глубже…
…Выплыло лицо седоволосой пожилой женщины — и тут же его заслонило плечо, обтянутое серо-зеленой тканью, с серебристым погоном. Неприметный человек в черной эсэсовской форме встал из-за стола, и отчего-то жутью пронзил телепата именно этот стол, такой обычный конторский стол, застеленный зеленой бумагой в чернильных пятнах.
У белобрысого, по сути, не было выбора. В СД хорошо разбирались в людях. И парню предоставили гуманную возможность выбирать: предать товарищей или отказаться это сделать, и обречь на муку и смерть своих отца и мать, ни в чем не повинных перед новым порядком, но схваченных СД именно для этого: послужить ставкой большой игры. Он совершил ошибку, цена которой оказалась велика — слишком отважный поступок, и молодого человека взяли на подозрение, хотя доказательств не нашли. Они, впрочем, обошлись и без доказательств. Если бы речь шла о его собственной гибели, он пошел бы на виселицу: он знал, чем рискует…
Предатель. Все-таки предатель, а по законам войны для него не могло быть прощения. Наверное, светлоглазый был бы только рад этому — слишком сильно давило на совесть совершенное. Махровым мерзавцем он все же не стал.
Виктор досидел до конца беседы. Он пока еще не знал, как поступит, но оставлять дело не мог. Сказать, что ничего не узнал, мол, разбирайтесь сами с вашим кандидатом в Иуды Искариотские? Двое погибли из-за предателя, и можно было не сомневаться — когда правда обнаружится, изменника устранят. А потом погибнут и его старики — СД они будут уже не нужны, а происходящее там с ненужными людьми Виктор представлял хорошо. Он долго тер кожу на лбу огрубевшей ладонью, пытался в мыслях позвать Афанасия, но тот забился в неизвестную норку и не отвечал. Поразительно, что малыш вообще нашел дорогу сюда. Виктор улыбнулся, но так безрадостно, что сам рассердился на свое состояние. Что, у честных погибших не было матерей? Или если следующей немцы взяли бы Клери, он тоже махнул бы рукой? Ей, бедной, тяжело будет узнать правду. И так уже жизнь с нею неласкова. А с кем ласкова? Тоже верно… Жаль, конечно, старика и старушку… И сына, в общем-то, жаль. Представься ему самому такой выбор (сознался он честно), он еще неизвестно, как поступил бы. Но есть одна мысль… Если она есть.
— Он не предатель. — Виктор глубоко вздохнул и подумал, как же он всегда ненавидел врать. Даже в детстве не пользовался ложью. Лгал только когда речь шла о жизни и смерти — теперь так и есть.
Клер отбросила рыжеватую прядь с лица. Лоб человека в сером пошел горизонтальными морщинами. В камине щелкнул уголек. Клери он напомнил лопнувший воздушный шарик, Виктору — далекий револьверный выстрел за окном лубянской тюрьмы, за грубо сваренной решеткой. Человек в сером дернул седоватой бровью. Виктор продолжал:
— Он не предатель — пока. Он ненадежен. Страх разоблачения и смерти слишком силен для него. — «Пусть лучше тебя считают трусом, считай, что я дарю тебе твою дурацкую жизнь…» — Он на пределе, так я понял. Он может сломаться в любой момент. Выведите его из подполья, но не временно, а навсегда; удалите от дел, делайте, что хотите, но больше такому доверять нельзя. Вообще нельзя. Понимаете? Он погряз в поражении. Он из тех, кто однажды сломавшись, восстановиться уже не сможет. Не та натура.
— Я верю вам. — Седоволосый наклонил крупную, грубоватую голову. Девушка вздохнула и промолчала. Она не отрывала глаз от русского. Этот странный, невозможный в природе человек впервые показался ей не то демоном, не то… Кем? Один Всевышний, верно, знал. Но не ангелом.
Она нашла его в садике позади дома. Старое здание из серого камня с потемневшей черепичной крышей, словно из рамы, выступало из зеленых зарослей. Два кипариса темными свечками стерегли лестницу в сад. На Клери было простое белое платье с низким вырезом — она только что вернулась от друзей отца. Виктор сидел прямо на траве в позе индусского божества, опустив черноволосую голову. Пиджак его чужого коричневого костюма валялся рядом, зеленый свитер обтягивал массивный, тяжелый торс от природы сильного человека.
— Присаживайся, если не боишься сырости. Вечер уже… — сказал он тихо.
— Не боюсь. Полюбуемся на закат?
— Ты сама решай.
— Тогда посидим.
— У нас это называется «сумерничать». Извини, я не могу точно перевести это слово.
— Я все равно понимаю. Тебе здесь плохо?
— В концлагере было хуже, если это тебя интересует…
— Я сказала, не подумав. Из…
— Все. — Он вскинул руку. — Больше не извиняйся. Я сам виноват. Понимаешь, у вас все чужое… Вот даже трава — в пять сантиметров высотой. Ни больше, ни меньше. У нас этого и не вообразить…
— Тоскуешь?
— Меня на родине предали и продали. Но ведь земля в этом не виновата. В России совсем особенные закаты. Ты бы знала, как это хорошо — наш родной закат! И чтобы лес, и поле, и река! И никого рядом.
— Совсем никого? У тебя там остался кто-то, кроме родителей?
— Я сирота. И все «кто-то», что были… В общем, их для меня больше нет. Я никогда их не увижу. Даже если выживу.
— Не надо так мрачно, Вик, пожалуйста.
— Я никогда не смогу вернуться домой, милая, а они не покинут Россию. Моя родина выпала из нормальной жизни. Но и здесь сейчас не лучше, Клер… Господи, как я не хочу больше ни в чем участвовать!
— Ты нам очень помог.
— Помог. И придется помогать еще. Но хоть бы не убивать больше! Хоть бы не убивать, дьяволы возьми эту войну! Ты знаешь, в детстве я боялся случайно причинить кому-то боль. Серьезно, такой вот странный страх. Я ненавижу причинять боль, Клери. Я ненавижу все, что причиняет боль!
— Я очень тебя понимаю… — она погладила его по плечу, чувствуя ладонью, как напряглись мускулы. Потом прижалась кудрявой головой к его спине. Виктор не обернулся. Он словно ничего не ощущал, подняв лицо к небу. Клери показалось, что он плачет, но он обернулся, и она поняла, что ошиблась. Глаза его были закрыты.
— И теперь у меня десятки мертвых за спиной. Знаешь, у человека легко ломается шея. Только громко хрустнет. Это проще всего. Меня там хорошо выучили, дома…
— Вик, не надо. Ты меня пугаешь.
— Тебя? Тебе-то я не причиню вреда никогда. Успокойся.
— Да разве я об этом! Вик, Вик…
Сумерки опускались на Арнхейм. Островерхие черепичные крыши прояснились на фоне оранжевой полоски, но и она истлела тихо и скоро. Остался только отсвет в облаках на западе. На плацу перед эсэсовскими казармами залаяла овчарка.
Девушка легко поднялась с земли, оглядела темный шуршащий сад. Знакомые кипарисы чем-то встревожили ее.
— С тобой завтра хочет встретиться один человек. Он говорил, это очень важно. Прости, я снова втягиваю тебя…
— Я же сказал: не винись. Я все еще солдат.
— Хорошо.
— Клери!..
Она обернулась на пороге. Неизвестно, зачем, но ей очень хотелось бы сейчас узнать его мысли. Он стоял, руки в карманах, здоровенный, плечистый, и лица уже не было видно в сумраке.
— Клери, я даже не знаю, когда я перестану им быть. Если вообще перестану.
Глава 6
У «Москито» заканчивалась пленка.
Сии птенцы гнезда «Де Хэвилленд»[5] единственные из британских самолетов могли до середины войны летать над вражеской территорией днем без прикрытия истребителей. Деревянная двухмоторная машина без вооружения вызвала когда-то настоящий шок у бравых английских военных, породив прозвище «Мечта термита».
Разведчик сверху был окрашен оливковыми и серо-голубыми пятнами, снизу в цвет «утиных яиц» и теперь почти сливался с пейзажем. В низких облаках его покачивали с крыла на крыло порывы предгрозового ветра, и капли усеивали сине — красные круги на плоскостях, но тотчас же их уносило воздушным потоком. Осталась последняя кассета.
— Ну, домой, «Мосси»[6]? — Командир без особой приязни оглядел затянутые серою хмарью небеса. Погода портилась все сильнее.
— Вон, поглядим на ту долинку. Кажется, я видел какие-то строения. На карте там что-нибудь есть?
— Мы еще не снимали тот район. Думаешь, наци устроили кемпинг?
«Мосси» нырнул ниже, мерно рокоча двигателями. Двое в кабине не знали о полученном внизу приказе — ни в коем случае не демаскировать себя. Зенитчики тихонько сквернословили у орудий, но стволы молчали. Пройдя над долиной, фоторазведчик отщелкал остатки пленок и повернул домой, в Англию.
— А ведь там — замаскированная полоса, Дик!
— Еще один аэродром подскока[7]?
— Да не похоже. Ни одного самолета не видел.
— Может, только построили. Или уже бросили.
— Может и так.
Но пристальный взор фотоаппаратов смог различить больше, чем усталые глаза летчиков.
— Отправьте кого-нибудь на объект. Хоть какая-то информация нужна. Может быть, это то, о чем они так орут на весь мир.
— Сэр, мы пока не можем забросить новых агентов туда.
— В чем дело?
— Вот уже месяц, как меры безопасности у немцев усилены по неясной причине. Боюсь, что пока внедрение невозможно — все прибывшие в район берутся на подозрение. Слишком рискованно.
— Есть у вас там законсервированные агенты? Чтобы подходящего профиля?
— Можно поискать, сэр.
Шелест бумаги, запах сигарного дыма. Кто-то закашлялся.
— Есть R325/16, сэр. Вы его помните, Уэйн.
— А-а! Хороший парнишка. Из коммандос! Годится, я думаю…
Почему-то в то утро Виктору не спалось. Он проворочался до шести часов, потом встал, напился в ванной из-под медного крана. Взял из угла дряхлую, неизвестно кем забытую гитару. Уставился в пустоту неживыми глазами. Тихо, мягко рука коснулась струн (с басов возле грифа почти полностью отвалилась проволочная оплетка), и еле слышно он даже не запел, зашептал.
Уэйн встал в шесть тридцать, как приучился в Африке, побрился начисто, потом провел по щеке. Прошел к столу, взял недопитую бутылку бренди, плеснул на ладонь и протер подбородок. После быстро сделал несколько гимнастических упражнений и оделся, как одеваются рабочие. Вспомнив о родовом поместье, Джек усмехнулся, — там бы его уже ждала ванная. Ко всему человек привыкает — он доказал себе это в пустыне. Расчесывая добела выжженную тропическим солнцем шевелюру, Уэйн готовился к разговору с человеком, который стал ему так нужен после приказа центра, что дошел к агенту дальними окольными путями. Соваться в одиночку в пасть гитлеровцам — безумие. Нужны подготовленные, надежные люди, хотя бы трое-четверо. Черт бы взял этих бульдогов из Лондона! Джек, как все ветераны, терпеть не мог манеру начальства давать указания по принципу: «Сделай как хочешь, или сдохни!»
А что остается? Русский, судя по всему, вполне надежен, хорошо подготовлен и бошей ненавидит больше Уэйна. Выбирать особенно не из кого: местные ребята отважны, но совсем ничего не понимают в работе диверсанта. Да и мало их, и каждый занят выше крыши на своем месте. Вот тебе и ну… Обязательно надо подружиться — на случай, если придется прикрывать друг другу задницу.
«Все, Джеки, язвишь над собой? Клери (ведь хорошенькая деточка, а?) лично рекомендовала Вика. Она его знает лучше прочих, и, похоже, парень умеет производить впечатление на женщин. Впрочем, ты просто завидуешь…» — Уэйн закончил чистить зубы и прополоскал рот. Как истый англичанин, он не позволял себе опускаться в любых условиях. Правда, в пустыне приходилось чистить зубы без полоскания и брить не намыленные щеки сухой бритвой. Полканистры в день на человека почти полностью уходили на питье, — и такой водный паек был еще очень щедр. «Бедуины обходятся и без того, брат» — говорил «песчаный варан» Уэйн (нечего сказать, ласковое прозвище, спасибо, удружили). Поджарый, черный от загара, в грязном кефи на белобрысых лохмах, не подчинявшихся никакой расческе, в порванном френче и шортах на голое тело, с «кольтом» М1911 на бедре: новобранцы ненавидели его смертельно, ветераны беззаветно обожали.
Уэйну так сейчас не хватало этих парней.
Английский диверсант неслышно вошел в гостиную, где за чашками с кофе сидел, опершись на подлокотник зеленого плюшевого дивана, странный русский. Сквозь тюлевые шторы рассеянный свет подчеркивал тени под бровями Виктора — глаз не увидеть. Клетчатая рубашка казалась выцветшей. Вик не шелохнулся.
Уэйн первым заговорил на безупречном французском:
— Я пришел к вам с серьезным разговором, Вик. И совершенно приватно. Зовите меня…
Поделиться книгой: