Легче воздуха

Ветер исчез, звуки пропали. Из спины кита вырос огненный цветок, будто из личинки вырвалась пламенная бабочка. Вскинула ослепительные крылья, полыхнула вспышкой, и округлое тело L-34 переломилось надвое, нос рухнул, разлетелись обломки, раня и убивая тех, кто стоял слишком близко, перекрученные от жара фермы кормы на миг замерли в воздухе, пока рвались остальные баллонеты, потом упали и они. И только теперь удар грома достиг наших ушей.

Даже до меня донеслась волна сухого смертельного жара, испарившая капли дождя. Те, кто был семьей цеппелина, погибли мгновенно. «Из бездны взываю…» — загнусил кто-то рядом.

Англичане должны были атаковать LZ-17, они не могли его не видеть — расправа над беднягой заняла бы от силы пару минут. Но они даже не делали разворота в сторону последнего. Собрались попарно, сделали круг над эллингами (теперь прилетят бомбардировщики, намек понят) и потянулись на запад, где еще стояли сумерки.

Через десять минут «семнадцатый» приземлился — остатки причальной команды удержали его, благо, наступило безветрие, как траур.

Команда была уверена, что их очередь — следующая. Парашютов они не брали, конечно, и каждый уже возносил предсмертную молитву, у земли от истребителей цеппелин не может уйти и чудом.

Чуда-то было два. Второе после спасения цеппелина — недоброе.

Пропал мой знакомец, белокурый романтик, командир LZ-17. Все время до появления англичан он был в рулевой рубке, отдавал команды. После налета никого там не оказалось. Окна были заперты на защелки. Команда отводила глаза с понурым видом — командира они любили. Пожилой, грузный, лысый как колено офицер контрразведки поднялся на борт, блестя сапогами, покрутил плешивой головой и махнул рукой. «Пишу: пропал без вести», — процедил он сквозь зубы. Я вызвался сопроводить его — хотелось увидеть приют Отто внутри — и стоял рядом. Из окон рубки просматривались фермы эллинга и яркие лампочки под сводом. Где-то гудели газовые насосы.

Этот сторожевой боров убрался, вот тогда я подошел к картушке компаса, укрепленной у центрального окна, чуть наклонного наружу. Плюшевый беленький сирота Отто блеснул на меня глазами, он один что-то знал.

Верно, клочок бумажки, вложенной под шелковистое бурое ушко. Где близоруким глазам лысого бумагомараки соперничать со зрением аэронавта. Отто-старший засунул завещание так, что найти мог только тот, кто знал, что такое для нас талисман.

На клочке полетной карты чернильным карандашом написано:

«Камрады, простите. Улетаю с валькирией».

 © Copyright Чиганов Константин Андреевич ([e-mail]), 15–16 октября 2013 г.