Помоги проекту - поделись книгой:
Ефим Чеповецкий
ТВЕРДЫЕ ОРЕШКИ
ПЯТАЯ ПАЛАТКА
повесть
Палатка, в которой…
В нашей палатке четыре койки. Моя стоит слева у входа, за мной — койка Саши Кикнадзе, против меня место Женьки Быкова, а за ним — Веньки Чижа. Венькина настоящая фамилия Чижевский, но все зовут его просто Чижом, даже вожатые.
Мы уже восьмиклассники, вернее — всего месяц, как закончили седьмой класс и в восьмом еще не учились. Поэтому когда я говорю «ученик восьмого класса», мне кажется, что обманываю…
Сегодня четвертый день смены. Я все еще не могу привыкнуть к новому месту. Сколько раз ни отдыхал в пионерском лагере, всегда одна и та же история: верчусь, кручусь, никак не могу заснуть, а утром хоть за ноги стаскивай.
Теперь новая история: засыпаю-то я поздно, а просыпаюсь чуть свет. Ночью обязательно снится, что я лечу в какую-то пропасть. Иногда даже просыпаюсь — дух захватывает!
Утром в лесу птицы поют так громко, что в ушах колоть начинает. Дятлы над головой долбят часто-часто, а внизу в стволах гулко отдаются удары. Если затаить дыхание, слышно, как из-под птичьих коготков кора осыпается… Когда я открываю глаза, то начинаю жмуриться: солнечные лучи, как иглы, прошивают палатку то там, то здесь, как будто ткут ее.
Воздух на рассвете тугой, прохладный; вдохнешь, и кажется, до самых пальцев достает. В палатке еще сумрачно, точно туманом заволокло. И вдруг невидимая рука отклоняет густые ветви, и на палатку падает яркий желток. Он чуть колышется, как будто дышит, и разливается все шире и шире. Это солнце свой обход начинает. Я снова закрываю глаза, и меня всего обволакивает ленивым теплом. Солнце переходит на койку Женьки Быкова, потом захватывает Сашино место, а в полдень три четверти палатки залито горячим светом. Только в углу, где койка Веньки Чижа, солнца не бывает. Здесь над палаткой густая листва, лучам не пробиться. Чиж всегда тень ищет. Он и сейчас укрыт с головой, а ноги торчат из-под одеяла. Я смотрю на его подушку, из-под нее коробок выглядывает. Я знаю, там папиросы. Венька иногда бегает в уборную или за территорию лагеря, чтобы покурить. Когда вожатых поблизости нет, он вытягивает из кармана уголок пачки и, подмигивая, спрашивает: «Покурим, что ли?» Но ребята хихикают и не берут. У него только длинный Захар из третьей палатки папиросы «стреляет» или просит: «Оставь долю!»
Я Веньку не понимаю. Так он вроде парень толковый. И читал много и модели всякие делает, а вот от ребят в стороне держится. Бродит где-то на хозяйственном дворе и всегда на линейку опаздывает. Его за это «отшельником» прозвали…
До горна еще минут десять. Я достаю из тумбочки журнал «Юность» и смотрю картинки. Я уже весь его прочитал, даже стихи, а других книг у меня нет: библиотека только завтра откроется.
И вдруг: «Трат-та-та-та!» — звонко раскатывается по лесу, словно кто-то в огромный медный таз колотит. Звук несется по центральной аллее между палатками, потом бросается в стороны, бьет по стволам и сучьям и, рассыпаясь на мелкие осколки, тонет в глубине леса.
«Ура-а-а! Подъем! Подъем!» — несется со всех сторон, и десятки ног шлепают мимо нашей палатки.
А мы лежим. То есть мысленно я тоже бегу к стадиону и даже чувствую, как щекочет ноги мокрая трава, но тело не двигается. Какой-то голос внутри меня говорит: «Торопиться некуда. Торопиться некуда!»
Еще на рассвете, как только я открыл глаза, мне показалось, что что-то произошло. Нет, не со мной, конечно, а с нашим отрядом. Тогда я начинаю вспоминать вчерашний день…
Помню, что Нин-Вас (это мы старшую вожатую, Нину Васильевну, так называем) бегала с каким-то письмом и читала его нашим девчонкам. До самого вечера не расставалась она с синим конвертом. Я спрашивал у Веньки, что все это значит. Но он, как всегда, небрежно махал рукой: мол, какое мне дело?.. Я снова перебираю в памяти события дня и, наконец, вспоминаю. Вчера после обеда мы почти все время были без вожатого. Наш Михаил Павлович три раза бегал на почту говорить с городом, а его рюкзак с вещами стоял на центральной аллее. Вечером он ходил с начальником лагеря и что-то ему доказывал, протягивая какую-то бумажку. Старшая вожатая тоже волновалась и все время твердила начальнику одну и ту же фразу: «Мы другого такого работника не найдем!..»
Голоса за палаткой стихли, скоро со стадиона донеслась музыка. Жора-баянист, как всегда, играл песенку о зарядке. Вы ее, наверное, знаете. Вот эту:
Вдруг раздается шумный голос Нин-Вас. Он быстро приближается к нашей палатке и, словно ветер, врывается в нее. Не успеваю я открыть глаза — палатка распахивается и показывается лицо Нин-Вас.
— Конечно, снова пятая! — говорит она и, пригнувшись, вбегает прямо в палатку.
«Почему «конечно, пятая»? — думаю я. — До сих пор старшая нам ни одного замечания не делала. Если бы она сейчас заглянула в третью или восьмую и застала такую же картину, то, наверное, сказала бы то же самое».
— Поднимайтесь немедленно! — приказывает она и тормошит Быкова и Кикнадзе. — Думаете, если вожатого нет, если его призвали в армию, то можно нарушать режим?!
«Так вот, значит, откуда у меня это предчувствие!» — думаю я и молча подымаюсь с постели.
— Соколов, что ты молчишь? — спрашивает старшая и смотрит на меня испуганными глазами.
Сашка прыскает со смеху. Я ведь стою как истукан, потому что обо всем этом думаю. Поневоле испугаешься.
— Одевайся и беги на зарядку! — повышает голос Нин-Вас. — Я сейчас проверю всех на стадионе.
Сказала и исчезла.
Сашка, как козел, вскочил с постели, засверкал своими черными глазищами и с диким криком: «Вперед! В атаку!» — выбежал из палатки.
Женька Быков сел на койке и невнятно бормочет:
— Что?.. Откуда?..
Он всегда трудно просыпается. С него одеяло стянешь, а он еще минут пять сны досматривает. Вот и сейчас бежит позади меня и пошатывается. А я лечу как стрела. Мне действительно кажется, что я лечу: тело мое легкое, и земли я под ногами не чувствую.
Через минуту стою в строю. Весь стадион машет руками, и только слышно дружное посапывание да голос физрука:
— Делай раз! Делай два!.. Повторяем!
Я через десять рядов вижу Жору-баяниста. Голова его свалилась на плечо, глаза закрыты. Ох, и здорово он играет, вслепую! Ни на пуговички, ни на клавиши не смотрит! И что ни попросишь исполнить — все знает. Мне кажется, если ему в постель дать баян, он не проснется и начнет играть…
Веньки Чижа, конечно, нет, а Женька Быков уже совсем проснулся. Он прыгает передо мной на одной ноге, кривляется и кукует: «Ку-ку, ку-ку!»
— Принять исходное положение! — доносится голос физрука, и мы кладем руки на бедра.
Слева делает зарядку Мая Романова. Она смотрит на меня и улыбается. Я не помню, чтобы она не улыбалась, и даже не представляю себе ее другой. Саша Кикнадзе говорит, что она глупая, поэтому всегда улыбается. Вот еще выдумал! Это же неправда. Мая умная и добрая. Ее в школе все Ромашкой зовут. Это, наверно, потому, что волосы у нее белые-белые, а фамилия — Романова… Ромашка!.. Ей очень идет это имя. Мне кажется, если бы я не знал, что ее так прозвали, придумал бы точно так же…
— Наклон вперед, руками касаемся носков!..
Мая делает упражнения четко, ноги в коленях никогда не сгибает. Я украдкой посматриваю на нее и стараюсь делать не хуже. Она уже успела загореть, и волосы стали казаться еще белее. Вот она наклонилась, опустила голову, и локоны тяжело падают вниз, пересыпаются, как золотой песок…
— Повторяем движение!.. Быков, заставлю зарядку делать сначала!…
А Мая все смотрит на меня. Глаза ее прищурены, смеются. «Что это она выдумала?»
Вдруг Мая говорит:
— Митя, Митя!
— Чего тебе? — спрашиваю шепотом.
— «Юность» дочитать мне дашь?
Я хочу сказать, что дам, а Сашка Кикнадзе сзади шипит:
— Слышь, Митяй, не давай! Это журнал нашей палатки. Пусть девчонки сами себе достают!
Ему журнал вовсе не нужен, просто он ненавидит девчонок.
Я Ромашке ничего не отвечаю, но она меня понимает. Я, конечно, назло Сашке журнал ей дам…
Зарядка кончилась. Мы бежим застилать кровати. Я лечу, перескакивая через пни и качалки малышей. Аппетит зверский. Я заранее знаю, что попрошу две добавки, три добавки…
— Эй, эй, берегись!..
Со мной что-то происходит
Уже второй день мы без вожатого. Наш отряд «пристегнули» к третьему и велели всюду ходить за ним. Мы страшно бузим и не хотим шагать в одном строю с шестиклассниками. Кричим: «Будем сами!» — а собраться в строй нам никак не удается. На отрядную линейку приходит не больше половины, остальные бродят где попало. Вчера по этой причине мы ужинали последними и на общелагерную линейку, на спуск флага нас не пустили. Нин-Вас долго отчитывала, а потом сказала, что принимаются все меры для «укомплектования нас вожатым». Она так и сказала: «укомплектования». Ну и словечки же у нее! Утром она заявила, что в третьем отряде «пересортица», и две маленькие девочки побежали сообщить об этом врачу: «Мы с ними играем, а у них пересортица, они нас заразят…» Оказывается, старшая вожатая имела в виду, что там ребята из разных классов.
Еще она обожает словечко «зафиксируем».
Мы бродим без вожатого, а сама Нин-Вас заняться нами не может, потому что готовит лагерь к встрече с секретарем обкома комсомола по школам. Она говорит, что секретарь может явиться со дня на день, «свалиться как снег на голову». Кто-кто, а она это хорошо знает!
Короче, отряд беспризорный. Ведь это настоящее ЧП, а наших ребят не очень тревожит, им как будто все равно. Странно, но мне тоже безразлично. В прошлые годы я бы уже давно пристроился к другому отряду, где есть вожатый. И вообще помню, что всегда в своем отряде был заводилой, всегда в самой гуще ребят вертелся. А теперь мне никто не нужен, все хочется быть одному, уйти подальше, где тихо, и молчать долго-долго. Что со мной происходит, не знаю. Мне все чего-то хочется, а чего — не соображу. Интересно, у других так бывает?..
Как это я забрел в лес? Не понимаю. Что-то потянуло, и не заметил, как очутился в лиственной роще. Вокруг ни души. Я сижу на пеньке и слушаю, как шумят деревья. Они разговаривают между собой, точно люди: то перешептываются, то заспорят, заспорят. Потом снова тихо. И вдруг в ушах возникает музыка, какая-то далекая, знакомая музыка. Сначала играют скрипки — одна, две, много скрипок, — потом трубы, громкие, дребезжащие… Где я слышал эту мелодию?.. A-а, вспомнил. Когда-то давно в парке, на симфоническом концерте. Я туда с отцом и матерью ходил. Странно, я почти не слушал, так — одним ухом, все вертелся, вертелся, а теперь вдруг вспомнил… Весь лес играет, в каждом дереве скрипка!..
Я больше не могу сидеть, поднимаюсь, а по телу словно ток проходит. Я закрываю глаза. Стучит сердце. Поет иволга. Горячий ком подступает к горлу, и на глаза наворачиваются слезы… Что ж это?.. Хочу крикнуть, но голоса нет. Тогда я бегу на поляну, где густая трава, а в ней цветы: колокольчики, барвинки, ромашки. Я хватаю обломанную ветку и начинаю беспощадно стегать траву и цветы. Кошу, как косой, и приговариваю: «Ромашки! Ромашки!..» Много их здесь, белых с желтыми глазами… Мая совсем не похожа на них. Лицо у нее смуглое, на носу ромашки… Я хотел сказать, «веснушки», а говорю «ромашки». И глаза у нее вовсе не желтые, а какие-то другие… Не помню какие. Знаю только, что когда она на меня смотрит, я странно себя чувствую. Как? Ну, вот теплая волна по спине пробегает, озноб начинается, как при гриппе. Отвернется — все проходит. Сейчас Маи нет, а мне снова жарко… «Иэ-э-эх!» — вырывается у меня из груди, и я лечу, лечу в лес, напролом. Ветви бьют по лицу, царапают кожу. Я лечу вперед, вперед — и натыкаюсь на Веньку Чижа.
— Стой, сумасшедший!
— Ты? — спрашиваю я, словно не верю своим глазам.
— Не видишь?
— Вижу…
— Садись! — приказывает Венька и достает папиросы. — Кури!
Я беру папиросу. Закуриваю. Чувствую во рту горечь. Мне все равно… Наконец все проходит.
— Папироса потухла! — ехидно улыбается Венька.
— Дрянь! — говорю и бросаю окурок.
— Па-ацан! — смеется Венька.
Он смеется, а глаза у него грустные.
Я молчу, смотрю на него, потом спрашиваю:
— Почему тебя отшельником зовут?
— Потому что отошел от общества. Понял?
— Понял.
— И вообще не твое дело. Как хочу, так и живу…
Я думаю о Веньке и вспоминаю, что живет он с бабушкой, без отца и матери. Они у него есть, но находятся где-то на Урале. Венька однажды невзначай бросил: «Отправили к старухе, чтоб не мешал им жить. Кому нужна такая обуза?..»
Я лежу на траве, смотрю на Венькины стоптанные башмаки и думаю о том, как неуютно живется ему без родителей. Мне жалко Веньку. И себя немножко жалко, А почему себя?..
Хочу о себе не думать, а в голову лезут мысли о доме. Я уже давно собирался выяснить, что там происходит между отцом и матерью. Отец редко обедает дома. Я и не вижу, когда он уходит и приходит. Мать сидит вечерами одна, даже телевизор не смотрит. Сидит, что-то шьет, а руки дрожат. Подойдет поправить мою подушку, а на нее слеза капнет. И я ни разу не спросил: отчего? Вспоминаю отца. Как ходил с ним в зоопарк, как он меня на лодке катал… Бывало, посадит на плечи — и айда!
— Вы куда? — спросит мать.
— У нас свои, мужские дела! — отвечает он и ведет меня в зоопарк или на лодке кататься.
С матерью он о своих делах не говорил, а вот при мне всегда о них вслух рассуждал. Бывало, сидим где-нибудь в саду на скамейке, и он вдруг начинает:
Поделиться книгой: