Помоги проекту - поделись книгой:
Верхнесемячикские ключи после Крашенинникова не были посещены никем на протяжении двух столетий.
«Ежели бы я был студент, то бы описал всех морских чаек… Ежели бы я студент был, то б описал всех птиц», — говорилось в песне ительменов.
«Птиц на Камчатке великое множество…» — записывал студент. Чаще всего он встречал водоплавающих птиц.
Близ берегов, высматривая рыбу, носились и безумолчно кричали чайки. Крашенинников наблюдал, как охотились на чаек ительмены. «Способ ловли их весьма смешон и странен, ибо их удят, как рыбу»[29]. Действительно, охотились камчадалы за чайками необычным образом. Охотник привязывал к длинному ремню или веревке толстый железный, а иногда и деревянный крюк, насаживал на этот крюк рыбу и закидывал своеобразную «удочку» в море. Чайки, увидев плавающую рыбу, «налетают великими стадами» и долго между собою дерутся, пока сильнейшей из них удастся проглотить рыбу. Тогда охотник вытаскивает на берег веревку с крюком, на крюке беспомощно бьется добыча.
Молодой натуралист познакомился с повадками гагар, чистиков, лебедей, уток. Завидев человека в лодке, утки не улетали прочь, а только ныряли в воду. В светлой воде мелких камчатских рек легко было увидеть нырнувших уток, и ительмены кололи их шестами.
Узнал Крашенинников многое и о зверях Камчатки: лисицах, соболях, диких кабанах, оленях и медведях.
Камчатские медведи летом, когда шла рыба, стадами спускались с гор к рекам. Часто можно было видеть медведя, сидящего в воде и занятого рыбной ловлей. Некоторые заходили так глубоко, что из воды виднелась только голова. Медведь сидел, расставив передние лапы, и оставался неподвижным до той поры, пока между протянутыми лапами появлялась рыба. Тогда мохнатый рыболов с довольным ворчаньем захватывал добычу. Подчас на реке сразу пять, а то и десять медведей, сидя друг подле друга, ловили рыбу.
Камчатские медведи обычно на людей не нападают. По словам Крашенинникова, в летнее время женщины не боятся собирать ягоды поблизости от медведя. «…Одна им от медведей, но и то не всегдашняя обида, что отнимают они у баб набранные ягоды»[30].
У берегов Камчатки путешественник видел морских зверей — тюленей, сивучей, моржей, морских котиков и морских выдр. О сивучах Крашенинников записал, что водятся они по большей части «около каменных гор или утесов в окиане… ревут странным и ужасным голосом, гораздо громче тюленьего». Днем сивучи обычно проводят время на берегу, а вечером плавают недалеко от побережья. Взрослые сивучи обучают в это время плаванию своих детей: «Щенята, утомившись, на спинах у матерей сидят и отдыхают, а самки колесом ныряют, и с себя сбрасывают ленивых, приучая оных к плаванью».
Завидев людей в море, сивуч убегает. Однако сивуча недаром называют «морским львом». Если охотник отрезает ему путь к бегству, то зверь отчаянно защищает свою жизнь: «…с великим свирепством на противника устремляется, головою махает, ярится и ревет так, что и отважной сам принужден будет спасаться от него бегством»[31].
Поэтому опасный промысел сивуча считался у ительменов почетным делом. Охотник, забивший много сивучей, пользовался заслуженной славой храбреца. Обычно охотники старались застигнуть сивучей врасплох и осторожно подкрадывались против ветра к зверям в часы их сна.
Камчатка изобиловала и разными видами мелких животных. В высоких травах, в березовых лесках и в тундрах шныряли сотни полевых мышей. Нередко можно было видеть широкие мышиные тропы. Трава на них была так гладко объедена, как будто ее выкосили.
Крашенинников слышал от ительменов рассказы о том, что полевые мыши в поисках корма отправляются, «собравшись чрезвычайно великими стадами», из одних мест в другие. Они идут напрямик, не обходя ни рек, ни озер, ни морских заливов. «Переплыв за реку или озеро, лежат на берегу как мертвые, пока отдохнут и обсохнут, а потом продолжают путь свой далее… Иногда стада так многочисленны примечаются, что целые два часа дожидаться надобно, пока оные пройдут»[32].
Путешественнику не пришлось самому увидеть, как переселяются «великие стада» полевых мышей, зато он наблюдал другое — «великие стада» камчатских рыб.
Зимой и весной в камчатских реках почти вовсе не было рыбы. Рыба приходила с моря летом. Громадными косяками шли в устья рек лососевые — кета, чавыча, горбуша. Эти рыбы проводят всю жизнь в море. Рождаются лососи в реке, затем уходят в морские воды и возвращаются обратно в реку лишь однажды в жизни — мечут икру и погибают.
Не раз в июльские дни Крашенинников наблюдал, как шла в реку горбуша. Река бурлила. Шум от идущей и плещущейся рыбы долетал до берега. Он был похож на шум кипящей в громадном котле воды. Словно сильный поток врывался с моря в реку, преодолевая ее течение. Косяк горбуши растягивался иногда на целую версту; в подобном косяке шли тысячи рыб, а подчас их было более миллиона.
С утра до вечера, изо дня в день шла рыба, и над поверхностью воды виднелись медленно поднимающиеся и снова опускающиеся горбатые рыбьи спины.
Попав из моря в реку, рыбы, особенно самцы горбуши, постепенно изменялись: из серебристо-белых они становились сначала серыми, а затем коричневыми с ярко-малиновым оттенком; на спине появлялся горб, челюсти увеличивались, искривлялись и в них отрастали большие изогнутые зубы.
Крашенинников записывал, что рыбы, «будучи в реках, цвет свой переменяют, телом худеют, и в крайнее приходят безобразие. У всех носы становятся крюком, зубы вырастают большие…»[33].
Все ительмены в дни, когда шла рыба, работали с утра до поздней ночи. Ведь жизнь их зависела от того, сколько им удастся запасти рыбы.
Рыбные косяки привлекали не одних людей. «Когда на устьях рек появится рыба, то медведи с гор стадами к морю устремляются, и… промышляют рыбу»[34].
А рыба все шла вверх по реке. Она не принимала пищи, разбивалась о камни, но никогда не поворачивала назад. После икрометания все рыбы гибли. Мертвые лососи опускались на дно реки, их выбрасывало водой на отмели, и берега постепенно заносило песком и илом. Так образовывались плодородные земли побережий. На этих землях пышно разрастались густые травы, такие высокие, что в них легко мог скрыться человек.
Ранней весной из икры выходили мальки — маленькие бойкие рыбешки длиной в два-три сантиметра. Они росли и наконец уходили в море, с тем чтобы года через два — четыре опять вернуться в ту же реку для метания икры.
Пройденные Крашенинниковым маршруты известны по его донесениям. В январе 1738 года он совершил первую поездку из Большерецка в глубь полуострова. Путь пролегал к Авачинской Сопке мимо горячих минеральных источников.
Весной 1738 года Крашенинников направился на юг Камчатки, где описал многие горячие источники в долине реки Озерной.
В начале зимы путешественник выехал в один из самых длительных своих маршрутов по Камчатке. Покинув Большерецк в ноябре, он возвратился лишь в апреле следующего года. За это время он исследовал внутренние части полуострова, в особенности долину реки Камчатки, был в Верхне-Камчатском и Нижне-Камчатском острогах, а на обратном пути, следуя западным побережьем полуострова, вернулся в Большерецк.
Особенно интересен маршрут, проделанный Крашенинниковым зимой 1740 года из Нижне-Камчатского острога вдоль тихоокеанского побережья к северу. Он пересек крайнюю северную часть полуострова там, где текут реки Керага и Лесная, и по охотскому побережью вернулся к Нижне-Камчатску. Этот путь выглядит на карте, словно огромная петля.
В рапортах Крашенинников нередко сообщал, что в путь он отправляется на санках, запряженных собаками. Впоследствии в «Описании земли Камчатки» он посвятил отдельную главу рассказу о том, как ездят на собаках местные жители. По этому описанию легко представить и его собственные зимние поездки.
Он ездил в санках, ныне сохранившихся лишь в музеях. Они были устроены несложно. К полозьям прикреплялись по две стойки, которые поддерживали сиденье. Это сиденье было похоже на корзину и покрывалось обычно медвежьей шкурой. «Сидят на санках, — рассказывает Крашенинников, — спустя ноги на правую сторону, а оседлав санки сидеть почитается за великий порок, ибо таким образом сидят на них, камчадальские женщины»[35]. В руке у ездока «оштал» — длинная кривая палка. Ошталом погоняют и останавливают собак. На верхнем конце палки множество побрякушек или колокольчиков. Одет седок в кухлянку — большую, доходящую до колен меховую рубашку и в меховые сапоги — торбасы. От ездока требуется навык и немалое искусство, чтобы как следует управлять санями.
«Необходимо должно быть осторожну и стараться хранить равновесие; в противном же случае узкие и высокие санки и на самых малых раскатах или ухабах опрокидаются, причем ездок подвержен бывает немалому страху, особливо на пустом месте, ибо собаки убегают, и не станут, пока в жилье придут, или за что-нибудь на дороге зацепятся. А он [ездок] принужден бывает пеш итти, чего ради в таких случаях всякий старается как можно за санки схвататься, и тащен бывает иногда с версту, пока собаки выбившись из силы остоятся [остановятся]».
«Вящшее неспокойство в езде бывает, когда на пустых местах застанет вьюга. Тогда с возможным поспешанием надлежит с дороги в лес сворачивать и лежать вместе с собаками, пока утихнет погода, которая иногда по неделе продолжается. Собаки лежат весьма тихо, но в случае голода объедают все ремни, узды, побежники и прочие санные приборы».
«Когда погода застанет на чистой тундре, в таком случае ищут какого-нибудь бугорка и под него ложатся, а чтоб не занесло и не задушило снегом, то каждую четверть часа вставши отрясаются».
Зимняя езда была опасна не только из-за сильных ветров и вьюги. Ехать приходилось все чаще возле рек, а реки на Камчатке «с полыньями превеликими, которые и в самые жестокие морозы не замерзают». Берега рек гористы и зачастую почти непроходимы. И пробираться на санях приходится «по самым узким закраинам, а буде обломятся или санки в воду скатятся, то нет никакого спасения»[36].
Не раз бывал Крашенинников в жестокую пургу в пути, вдали от жилья. Однажды зимой, когда он находился в лесу, началось землетрясение. «…Вдруг как от сильного ветра лес зашумел, и земля так затряслась, что мы за деревья держаться принуждены были, горы заколебались, и снег со оных покатился»[37], — читаем в одном из его отчетов.
В летние месяцы Крашенинникову часто доводилось путешествовать в лодке. Он видел на берегах рек буйный рост высоких, сочных трав, веселые березовые рощи с развесистыми кронами деревьев и непролазные чащи ольхи. Медведи с трудом прокладывали себе путь через ольховник. Лишь по медвежьим тропам мог без больших усилий пробраться через такую чащу человек.
Природа словно спешила расцвесть после долгой зимней спячки. На глазах у путешественника за считанные дни поднимались заросли трав выше человеческого роста. Особенно поразили Крашенинникова своей красотой черно-пурпуровые цветы камчатской лилии — сараны. В июле они резко выделялись среди зелени лугов и перелесков. «…В то время за великим ее множеством, — записывал он, — издали не видно на полях никаких других цветов»[38].
Крашенинников пересек громадный Камчатский край в самых различных направлениях. Сотни верст он прошел долинами рек и более тысячи вдоль морских берегов. Во время поездок он подолгу останавливался в селениях камчадалов, как называли тогда русские жители Камчатки ительменов. Жили камчадалы зимой в полуподземных жилищах из бревен. В потолке такого жилища устраивалось отверстие, служившее «вместо окна, и вместо дверей, и вместо трубы». Летом же они обитали в своеобразных свайных постройках, носивших название балаганов.
Устраивались балаганы просто: ставились девять свай, сверху на них укреплялся помост, на котором сооружали шалаш из кольев. Забираться в этот шалаш надо было по лестнице.
Крашенинников был частым гостем у ительменов. Познакомившись с ним поближе, они стали относиться к нему дружески, с большим уважением. В беседах Крашенинников узнавал у стариков, как они жили когда-то, до появления русских. Железа ительмены в те времена не знали. «Топоры у них делались из оленьей и китовой кости, также и из яшмы… Ими они долбили лодки свои, чаши, корыта и прочее, однако с таким трудом и с таким продолжением времени, что лодку три года надлежало им делать, а чашу большую не меньше года»[39].
Крашенинников еще застал и мог видеть своими глазами каменные и костяные орудия труда камчатских племен, ножи из горного хрусталя зеленоватого или дымчатого, насаженные на деревянные черенки, хрустальные наконечники для стрел и иглы, выточенные из соболиных костей.
Удивительным показался Крашенинникову обряд гостеприимства у ительменов. Гость приезжает с подарками, но вручает их хозяину не сразу, а после полагающихся по обычаю церемоний. «По вступлении гостя в юрту и гость и хозяин раздеваются донага». Хозяин беспрерывно потчует гостя всякими кушаньями и поливает воду на раскаленные камни, лежащие на очаге, — поддает пару, чтобы в жилище сделалось нестерпимо жарко. «Гость старается все, что у хозяина пристряпано, съесть и жар его вытерпеть, а хозяин старается принудить, чтоб гость взмолился и просил бы свободы от пищи и жару… Хозяин в то время ничего не ест, и из юрты выходить волен. Но гость до тех пор не выпускается, пока побежденным себя признает»[40]. Затем гость «откупается» от хозяина разными привезенными им вещами, уезжает домой и ждет ответного посещения.
Путешественник наблюдал у ительменов различные суеверия и немало грубых обычаев, свойственных племенам, находящимся на низкой ступени развития культуры. Но он видел у них и мужество, и трудолюбие, и горячую любовь к детям. Он слушал вечерами ительменские песни, в которых звучали задор и охотничья удаль, печаль и любовь. И записывал Крашенинников, что «сей народ имеет к музыке великую склонность» и что в пении ительменов «ничего дикого не примечается»[41].
Находясь в Большерецке, Крашенинников изо дня в день вел метеорологические наблюдения. Он установил на берегу моря столб, размеченный на футы и дюймы, и отмечал по нему высоту приливов, а по устроенным около столба солнечным часам определял начало и конец приливов и отливов.
Крашенинников тщательно переписывал старые документы, хранившиеся в большерецкой приказной избе, и изучал по этим документам историю Камчатки. Он собирал сведения и о Курильских островах, открытых русскими землепроходцами и обстоятельно обследованных геодезистами при Петре I.
Из рапортов Крашенинникова узнаем также и о его других работах. «При начатии весны старался я о завождении [заведении] огорода, в котором сеял репу, редьку, ячмень и садил все те травы, которые найтить мог».
Любовно и настойчиво ухаживал студент за огородом. Он понимал великое значение того, что делал на маленьком клочке земли. Ведь надо было выяснить возможности развития земледелия на Камчатке. И Крашенинников заботливо отмечал все подробности: «Горох садил маия 25 дня… редьку садил — 30, а репу — 31 числа маия; редька и репа взошли, и ныне редька с большую морковь величиною»[42].
Во многих работах Крашенинникову помогали его помощники — Иван Пройдошин, Василий Мохнаткин, Егор Иконников, Степан Плишкин, Михайло Лепехин. Их выделило местное начальство из числа «служивых».
Крашенинников обучил их, как надо обращаться с барометром, как определять с помощью флюгера направление ветра, собирать травы и наблюдать различные явления природы. Когда он отправлялся в поездки по Камчатке, то поручал одному из помощников продолжать вести метеорологические наблюдения в Большерецке, а также записывать в дневнике обо всем, что произойдет в природе примечательного: «…когда весною или осенью гольцы в море поплывут, когда птицы прилетят и отлетят; о трясении земли, ежели случится…»[43]
В 1740 году — на третьем году пребывания Крашенинникова на Камчатке — он закончил и послал в Сибирь «благородным господам профессорам» описания камчатских народов и разные коллекции. «Собранные мною на Камчатке травы, птицы и рыбы… в четырех ящиках да в сыромятной суме посылаются»[44], — писал он в одном из донесений.
Жалованья ему все еще не присылали. Он голодал, одежда давно уже пришла в ветхость. Но ни в донесениях, ни в письмах его не чувствовалось усталости от напряженных трудов. Работы по описанию Камчатки близились к завершению, и только одно дело, причинявшее ему немало хлопот, так и осталось незаконченным: местные власти упорно не хотели заниматься постройкой «хором» для профессоров.
Наконец вместо Гмелина и Миллера, добившихся разрешения не ехать на Камчатку, в Большерецк прибыли Делиль Делакроер и молодой натуралист, адъюнкт Академии наук Г. В. Стеллер. Делакроер, человек по существу случайный для науки, не принес пользы экспедиции в Сибири, также бесплодным оказалось и его пребывание на Камчатке. В противоположность ему Стеллер был исследователем, всецело увлеченным своим делом. За годы своей недолгой жизни (он умер в 37 лет), насыщенной приключениями и путешествиями по суше и морю, он успел сделать для науки многое. С Камчатки он отправился в 1741 году на корабле «Св. Петр» под командой В. Беринга к берегам Америки. Его камчатские исследования, особенно в области зоологии, послужили ценным дополнением к исследованиям Крашенинникова.
По свойствам своего характера Стеллер был человеком трудным. Как видно из уцелевших документов о плавании на корабле «Св. Петр», у него установились неприязненные отношения с офицерами корабля. Видимо, и по приезде в Большерецк, став начальником студента Крашенинникова, молодой адъюнкт отнесся к нему отчужденно, подчеркнуто официально. Месяц спустя после приезда Стеллера на Камчатку Крашенинников получил от него письменное предписание сдать ему материалы проделанных работ. Крашенинников это предписание выполнил, хотя естественно предположить, что ему было тяжело расставаться со всем собранным и написанным.
Историки науки неоднократно обсуждали этот поступок Стеллера, а также делали сопоставления созданных впоследствии работ Крашенинникова и Стеллера о Камчатке[45]. Было выяснено, что в работе Стеллера, изданной после его смерти (он не успел ее закончить и подготовить для печати), отражены некоторые материалы Крашенинникова. Когда Крашенинников создавал свой капитальный труд «Описание земли Камчатки», ему было предложено в Академии учесть наблюдения Стеллера. Крашенинников осуществил это, тщательно оговорив каждое из наблюдений, принадлежащих Стеллеру.
Оба они были выдающимися исследователями: Стеллер в особенности как зоолог, Крашенинников — как географ и этнограф. Но по своим личным качествам скромный, неизменно выдержанный Крашенинников и неуравновешенный, подчас эгоцентричный в своих поступках Стеллер были совсем разными. Пожалуй, не случайно поэтому об их кратковременном совместном пребывании на Камчатке остался памятным только упомянутый выше эпизод.
Вскоре после прибытия Делакроера и Стеллера Крашенинников совершил поездку на север полуострова — это было его последнее путешествие. 12 июня 1741 года Крашенинников отплыл от камчатских берегов на судне «Охотск». Не приводя здесь сведений об его обратном пути через Сибирь, скажем лишь, что в Якутске он женился на родственнице местного воеводы Степаниде Ивановне Цибульской, что длился обратный путь около полутора лет и что всего за годы путешествий по землям сибирским и камчатским Крашенинников, по его собственным подсчетам, прошел 25 773 версты.
В Академии
Крашенинников вернулся в столицу, в Петербургскую Академию наук в феврале 1743 года, около десяти лет спустя после своего отъезда в Камчатскую экспедицию. Снова возникли перед ним запечатленные в памяти набережные Невы, знакомое здание с башней и флигелями, в котором помещались академическая библиотека и кунсткамера — первый русский музей, созданный по замыслу Петра. В кунсткамере хранились помимо прочих редкостей зоологические коллекции, гербарии, собрания минералов. Собранным Крашенинниковым обширным камчатским коллекциям предстояло занять достойное место в научной сокровищнице Академии наук.
В стенах Академии шли повседневные работы. Трудились мастера академических мастерских, изготовлявшие инструменты, точные приборы. Картографы Географического департамента готовили капитальное картографическое произведение — «Атлас Российский, состоящий из девятнадцати специальных карт, представляющих Всероссийскую империю с пограничными землями, сочиненный по правилам географическим и новейшим обсервациям».
В числе ученых, которые в разные годы руководили работами по созданию атласа, самым крупным был знаменитый математик Леонард Эйлер. Впоследствии он сказал о картах этого атласа: «Кроме Франции, почти ни одной земли нет, которая бы лучшие карты имела»[46].
В конференц-зале на собраниях, посещать которые вменялось в обязанность каждому адъюнкту и профессору Академии, неторопливо зачитывали по латыни свои сообщения маститые академики в напудренных париках. Впрочем, уже в первые месяцы, проведенные в Академии, Крашенинников мог достаточно наглядно убедиться в том, что академическая деятельность даже на ученых собраниях далеко не всегда проходит размеренно и чинно, а сами цели и главнейшие задачи Академии по-разному понимаются учеными передовыми и теми, кто был настроен реакционно.
Не станем припоминать здесь имена различных управителей делами Академии, в особенности вошедших в силу при Бироне, но и позднее, в бытность Крашенинникова адъюнктом, а затем профессором, державшихся на видных должностях: они хотели сделать Академию такой, какими были сами: угодной власть имущим, кастовой, придворной, отгороженной от «черни». Назовем имя, бессмертное для науки, — Ломоносов, которое олицетворило многие свершения Академии не только в XVIII столетии, но и в далеком будущем. Степану Крашенинникову, академическому студенту, вернувшемуся с Камчатки, выпала счастливая судьба стать близким другом и сподвижником Михаила Ломоносова, в ту пору только начинавшего свою деятельность в Академии наук. За год до окончания Камчатской экспедиции Ломоносову было присвоено первое ученое звание адъюнкта Академии, а в 1745 году на том же заседании, на котором Ломоносов был утвержден профессором, студенту Крашенинникову присвоили звание адъюнкта. Их сблизило прежде всего общее понимание задач науки, идеи широкого распространения знаний в России, мечты о том, чтобы наука стала достоянием народа и чтобы труды ученых служили славе и благосостоянию родной страны.
Единство их взглядов с большой силой выразилось в уже упоминавшейся выше речи Крашенинникова «О пользе наук и художеств», произнесенной в 1750 году. Об этой речи, о том, как перекликались высказанные в ней идеи с ломоносовскими, следует рассказать подробнее, поскольку она существенна для истории русской просветительной мысли XVIII столетия[47].
В ту пору Крашенинников уже стал профессором Академии наук, как называли в те времена академиков; звание профессора натуральной истории и ботаники ему было присвоено в апреле 1750 года.
Вскоре после присвоения звания ему поручено было выступить с речью на публичном заседании Академии. Крашенинников посвятил эту речь науке, призванной служить отечеству, значению наук для практической жизни людей. Своеобразие содержания этой речи, ее научная оригинальность определялись в значительной мере тем, что в ней нашли отражение мысли, возникшие у Крашенинникова в результате путешествия по Сибири и Камчатке.
Показательны в этом отношении суждения, смысл которых состоит в том, что «мастерства», технические изобретения, сами науки — их зарождение и развитие — все это связано с материальными потребностями, «нуждами» людей. Крашенинников поясняет эти мысли примерами, почерпнутыми из жизни камчатских племен.
«
Далее следует важное для уяснения взглядов Крашенинникова рассуждение о будущем изобретений, наук, о том, что «совершенство нынешнего времени» нельзя счесть для людей достаточным. «Но можно ли думать, что все ныне в таком состоянии, что не требуется никакого к тому поправления?» — спрашивает он. И отвечает так: «Есть еще во всем такой недостаток, что для награждения [восполнения] его не жизнь человеческая, но многие веки потребны…»
Глубокой верой в силу человеческого разума, в безграничное развитие науки и культуры звучат слова Крашенинникова о том, что каждые последующие поколения продолжают и завершают работы предыдущих: «Не всякое же дело от того приводится к окончанию, от которого начинается, но один, следуя стопам другого, всегда в нем поступает дале… Что начато, тому совершиться почти завсегда можно, хотя не в один век, так во многие, а что отлагается [т. е. откладывается], оное всегда еще начинать должно. И для того доброе начало за половину всего дела почитается. …И дерева не с тем завсегда сажаются, чтоб самим пользоваться плодами их… Сколько ж бы времена наши заслужили пороку, есть ли бы мы, наслаждаясь трудами предков наших, ничего вновь потомству не оставили?»[48]
Уже приведенные выдержки могут дать определенное представление об отличительных чертах мировоззрения Крашенинникова — передового ученого-просветителя.
Крашенинников во многом разделял и обусловленную исторически ограниченность, свойственную просветителям XVIII столетия. «Блаженство и бедность рода человеческого, — говорил он, — единственно зависит от разности просвещения разума»[49]. Тем более интересны элементы материалистического понимания происхождения и развития культуры, содержащиеся в приведенных выше его высказываниях.
В речи «О пользе наук и художеств» находим размышления о географии, астрономии, медицине, натуральной истории, химии и других отраслях наук.
В том же 1750 году, когда была произнесена эта речь, была написана и вдохновенная поэтическая ода Ломоносова, в которой он обращался к наукам с призывами служить отечеству, общей пользе. Вот, например, что было сказано о химии:
А Крашенинников говорил о том, что множество природных тел, которые используются в хозяйстве, «употреблять бы нам не можно было, ежели бы не способствовала тому химия и не исследовала их свойства. Чего ради все бы металлы лежали втуне, не имели бы мы лекарственных составов и различных красок…»[50].
И в этом, и в других определениях задач науки обоими учеными подчеркнуто значение каждой отрасли науки для жизни людей, для практики.
Ученому-путешественнику, прошедшему тысячи верст дорогами Сибири и Камчатки, в особенности должны были стать близкими проникновенные слова, с которыми обращался к наукам Ломоносов:
Воззрения этих ученых были общими и в понимании того, что наука не должна быть кастовой, отгороженной от народа.
«…Простой народ за недостаток почитает не иметь в науках участия» — эти слова находим в заключительной части речи «О пользе наук и художеств».
Подобно другим разночинцам, которым удалось в XVIII веке пробиться к знаниям, стать учеными, студенту, позднее адъюнкту и профессору Петербургской Академии Степану Крашенинникову всю жизнь пришлось испытывать жестокую нужду. Ученые звания не избавили его от бедности.
Сохранились пожелтевшие от времени листки бумаги с короткими строками прошений Крашенинникова. В одном из них, написанном в 1747 году, Крашенинников просит Академию выдать ему в счет жалованья десять рублей и поясняет, почему он вынужден обращаться с этой просьбой: «Нахожусь в такой бедности, что дневного пропитания почти не имею». Далее он пишет, что болен и ему нужно купить лекарств, а их «из аптеки в долг не отпускают». В другом прошении, написанном позднее, Крашенинников вновь просит несколько рублей, так как «лекарства купить не на что…».
Постоянная борьба с нуждой подтачивала силы ученого. Жизнь его после возвращения с Камчатки длилась сравнительно недолго — около тринадцати лет. Но все эти годы были наполнены неустанной и разносторонней научной деятельностью.
Ученым Академии доводилось заниматься самыми разнообразными делами, и Крашенинников, кроме того что разрабатывал материалы экспедиции на Камчатку, заведовал ботаническим садом, переводил книгу античного историка Квинта Курция «О делах Александра Македонского», принимал участие в рассмотрении переводов поэта Тредьяковского, читал лекции по натуральной истории и ботанике в академическом университете и т. д.
В «академическом огороде», как называли тогда ботанический сад при Академии наук, Крашенинников был сначала помощником заведующего Иоганна Сигизбека. Этот «ученый» пробовал опровергать в науке все, что, по его мнению, было неугодно богу. Он, например, написал трактат, направленный против учения Коперника, всячески доказывая в нем, что Земля неподвижна.
В Академии подобный трактат вряд ли мог найти еще какого-либо сторонника среди естествоиспытателей. Но надо думать, у Сигизбека находились покровители иного рода. В XVIII веке богословы относились к Копернику настороженно, с опаской. Ученикам Иконоспасской школы систему мира продолжали объяснять по Птолемею. Совсем не лишним поэтому было замечание, которое сделал в одном из своих выступлений, посвященном Копернику, известный математик Даниил Бернулли: «Времена, когда нельзя было, не впадая в ересь, сказать, что земля кругла, что существуют антиподы, что земля движется, — отнюдь не заслуживают похвал». Изредка и в научном мире все еще появлялись «ниспровергатели» Коперника вроде Сигизбека. Он занимался, впрочем, сходными упражнениями и в области ботаники: «опровергал» Линнея, доказывая, что растения не могут иметь пола, ибо бог не допустил бы такой безнравственности.
Подобные труды были излюбленным занятием Сигизбека. А его сыновья, великовозрастные повесы, безнаказанно буйствовали в ботаническом саду, нагоняя страх на стариков-садовников и портя редкие растения.
Заведующий «академическим огородом» встретил нового помощника недружелюбно и начал донимать его разными придирками и кляузами. Наконец Сигизбек был уволен, и заведование садом передали Крашенинникову, который немало потрудился, чтобы привести его в порядок.
Начал Крашенинников в эти годы описание местной флоры. Он обратил внимание на то, что ни в ботаническом саду, ни в академической кунсткамере почти не было растений из близких к Петербургу мест. Ученый отправился в окрестности Петербурга и Новгорода. Он бродил по лугам, забирался в топкие болота и возвращался в столицу с богатым сбором. В собранной им коллекции было несколько сот растений.
Спутником и помощником Крашенинникова в этих маршрутах и ботанических исследованиях был его ученик — двадцатичетырехлетний К. И. Щепин, имя которого вошло в историю русской науки XVIII века. Константин Щепин к тому времени, как он встретился с Крашенинниковым, уже побывал за границей, пробовал получить медицинское образование в Италии, в Падуанском университете, но денег, да и подготовки для обучения не хватило. В 1751 году он был принят в студенты Петербургской Академии наук и, по его собственному желанию, определен для изучения натуральной истории к С. П. Крашенинникову. Вскоре «для поощрения его к дальним [то есть дальнейшим] успехам в науке» Щепина назначили также на должность переводчика. Крашенинников высоко оценил любознательность, способности и неистощимую энергию своего нового ученика. Для совершенствования в области ботаники Щепин был направлен в 1753 году в Голландию на три года. Он переписывался со своим учителем, надеялся работать вместе с ним по возвращении в Россию. Но когда он вернулся, наставника его уже не было в живых, а самого Щепина перевели из Академии в медицинское ведомство. Одно из описанных им растений Щепин назвал в память о Крашенинникове его именем. «Этот человек, — писал он, — ученейший муж, мой доброжелатель и учитель». Позднее Щепин стал доктором медицины, крупным медиком. Он сохранил и живой интерес к ботанике, преподавал ее наравне с медицинскими предметами ученикам Московской госпитальной школы. Щепин — один из тех, кто был обязан Крашенинникову как первому подлинному наставнику в науке[51].
В годы академической деятельности Крашенинников нередко выступал по важным научным вопросам совместно с Ломоносовым. В 1750 году, например, оба они решительно выступили против превратной трактовки истории Древней Руси в работе Миллера «Происхождение имени и народа Российского», в которой древнерусскому государству вопреки историческим данным приписывалось норманское происхождение. После выступления Крашенинникова Миллер грубо заявил, что Крашенинников в Камчатской экспедиции был у него «под батожьем» (под палками), то есть, будучи простым студентом «худородного» происхождения, находился под его начальством. По справедливым словам А. П. Окладникова, «это было драматическое столкновение не только двух противоположных политических направлений в исторической науке того времени — норманистов и антинорманистов, — но и классов, крепостника по убеждениям Миллера и солдатского сына Крашенинникова»[52].
В 1750 году Крашенинникову было поручено дело, к которому от отнесся с особенной любовью и занимался им вплоть до конца жизни: ему отдали в заведование академическую гимназию и университет.
Сохранившиеся документы о педагогической деятельности Крашенинникова свидетельствуют о внимательном и любовном отношении его к своим молодым питомцам.
«Февраля 4 дня в ночное время приходил лекарь Еланич в студенческие покои и ругал их всякой непотребной бранью». — записано в одном из донесений Крашенинникова в Академическую канцелярию. Далее говорится, как лекарь, выхватив «скрипицу» (скрипку) из рук студента, разбил ее об его голову на мелкие части. «Такие наглые поступки… не столько обиженным студентам, сколько нам, коим они поручены в смотрение, чувствительны и огорчительны, — возмущенно пишет ректор. — …Не было бы беднее студентского состояния, если бы всякому… вольно было поступать с ними объявленным образом. Чего ради канцелярию покорнейше прошу об удовольствии [то есть удовлетворении] за учиненную нам обиду и о возвращении 12 рублев за разбитую им скрыпицу студента».
Поделиться книгой: