Жертвы Северной войны

А потом из-за перегородки донесся короткий, сдавленный крик и вслед за ним что-то, похожее на рыдания.

Мари с кровати как подбросило. Она сообразила, что все-таки начала засыпать, но это уже ничего не значило — девушка торопливо схватила с гвоздя халат, накинула поверх ночной рубашки, бросилась к двери… чтобы попасть в лазарет, следовало пройти по коридору, потом зайти в соседнюю дверь. Она так и сделала, и еще с порога увидела, что ничего страшного не случилось: ее пациент просто увидел дурной сон. Он метался на кровати, из-за стиснутых зубов доносились рыдания, руки судорожно сжимали простыни… Однако глаза его были закрыты, и проснуться он почему-то не мог.

— Господин Элрик! — Мари кинулась к нему. — Господин Элрик!

Она схватила его за голое плечо (простыня, которую она ему по летнему времени дала укрываться, скомканная, валялась на полу, а спал он, как и следовало ожидать, только в нижнем белье), тряхнула как следует. Он только выгнулся сильнее и застонал снова. Она испугалась, как бы не разошелся шов на щеке, который она вот только что зашила, и это опасение прибавило ей сил.

— Господин Элрик! — опять крикнула Мари, и затрясла его на сей раз гораздо сильнее. — Проснитесь! Да проснитесь же!

Теперь ее усилия принесли некоторый результат: инспектор расслабился, выпрямился, задышал ровнее, открыл глаза. К удивлению Мари, они были полны слез.

— Что я?.. — он сел. — Что я наговорил? Это был кошмар?

— Не волнуйтесь, это был только кошмар, все уже в порядке, — произнесла Мари как можно мягче. — Вы ничего не сказали, честное слово. Стонали только.

— Я вас разбудил? — он осторожно взял ее руку и сжал. — Извините, пожалуйста. Я не хотел…

— Нет, что вы, я не спала, — мягко сказала Мари. — Никак не могла заснуть… Знаете, наверное, тоже подсознательно боялась, что будут сниться кошмары… после сегодняшнего.

— Вы говорите о драке, да? — он бросил короткий взгляд в окно. — Счастливый вы человек, Мари. Вам редко приходится сражаться.

— Сейчас — да.

— Раньше доводилось? — он смотрел на нее прямо и сочувственно, и Мари стало ясно: уж он-то понимает, что значит «доводилось». Да с самого начала ясно было, что он «понимает». Этот человек вообще как будто мог понять абсолютно все.

— Не будем об этом, — уклончиво сказала Мари. Она испугалась на миг, что сейчас действительно расскажет все-все, останется совсем беззащитной. А хотелось… Но смысл?.. Он все равно уедет через несколько дней, а она, Мари Варди, останется тут. Не стоит разрушать стену молчания, ибо это хоть иллюзорная, но защита. — Расскажите, что вам снилось, — предложила она. — Если это не секрет, конечно.

— Какой там секрет, — он усмехнулся. — Да вы садитесь, что вы стоите…

Мари села на край кровати; инспектор спохватился, подобрал с пола и накинул на себя простыню.

— Мне снилось, что я лежу тут на кровати и не могу заснуть, — сказал он. — Это… давний мой кошмар, и к нему уже привык. Знаю, как бороться. Надо просто терпеть… Понимаете, ничего не происходит, просто я лежу, и заснуть не могу. И знаю, что никогда не смогу, и это будет тянуться целую вечность: все люди будут спать, и видеть сны, а я один — только эту мертвую ужасную луну… Терпеть луну не могу, честное слово, — неожиданно признался он. — А потом я чувствую, что тело мое начинает распадаться. Ржаветь и рассыпаться в пыль…

— Ржаветь? — переспросила Мари, готовая улыбнуться.

— Да, — тон его был серьезен. — Именно ржаветь… Я этого не чувствую, только вижу, и это-то и есть самое страшное. А потом я совсем рассыпаюсь на куски, но видеть ничего не перестаю… И тут входите вы. Одетая в саванн. Вы подходите к окну, и начинаете смотреть на луну. Вы вся в лунном свете. Я хочу крикнуть, чтобы вы ушли и не были здесь, что это опасно, но вы не слышите… А потом вы превращаетесь в мраморную статую, и вас оплетает плющ…

— Здесь вы и кричали? — тихо спросила она его. — Господин Элрик…

— Разве я не просил звать меня просто Альфонс? — удивился он. — Ну, в неофициальной обстановке, конечно… Или даже просто Ал. Так меня друзья зовут.

— Ал… — она как будто попробовала это имя на вкус. — Коротко… Но оно и к лучшему. Я не люблю излишества.

— Я тоже, — он улыбнулся.

— Этот сон… вам часто такой кошмар снится? С вариациями?

— Да, — он кивнул. — Только обычно там… не вы. И я все равно никак не могу привыкнуть. Я только научился это скрывать… мои родные ничего не знают.

— Вы сможете теперь заснуть? — тихо спросила она его.

— Не волнуйтесь за меня. Это не так страшно, как может показаться… в мире действительно есть вещи похуже, чем страшные сны.

— Разумеется, — кивнула Мари. — Есть страшная явь.

И тут до нее дошло, что она все еще не вынула руку из его руки.

— Если вам тоже тяжело заснуть, — он говорил почти шепотом. — Может быть, составите мне компанию еще немного?.. Пожалуй, можно включить свет и поставить чайник.

— А можно и не включать, — улыбнулась Мари.

— Можно, — согласился он.

Тогда Мари наклонилась вперед и коснулась губами его губ. «Что я делаю? — мелькнуло у нее в голове. — Столичный инспектор! Еще решит, что я его соблазняю!» Но, во-первых, она знала: ничего страшного. Во-вторых: она на самом деле его соблазняла… В конце концов, имеет она право раз в жизни позволить себе…

Прикосновение губ должно было быть совсем легким, но почему-то — и отнюдь не по вине Мари — таковым не оказалось. И вообще, она обнаружила, что ее крепко прижимают мужские руки — а прижимают, естественно, к мужской груди. Полузабытое ощущение было донельзя приятным… можно сказать, даже каким-то особенно приятным. Каким-то не таким. Словно бы все по-другому.

— Мари, вы… — прошептал инспектор. — Вы — это самое удивительное, что я встречал.

— Вы меня знаете только несколько часов, — с улыбкой возразила она.

— Этого достаточно, — серьезно сказал Альфонс Элрик. И снова поцеловал ее — на сей раз, глубже, чем в прошлый раз. А когда поцелуй закончился, она сказала:

— Пойдемте ко мне… Там будет удобнее…

Когда все закончилось, луна уже ушла. Мари лежала, обняв инспектора… о боже мой, все-таки тянет называть инспектором, хотя на самом деле это, конечно, не какой-то абстрактный чиновник, а ее Ал… так вот, она лежала, обняв Ала и думала о том, что уже очень давно не засыпала рядом с мужчиной. Впрочем, сейчас спать не хотелось, несмотря на то, что день получился из ряда вон длинный. Подумать только, еще с утра она отвозила в клинику старого Шульца, а с тех пор столько всего успело случиться!

— Мари, ты просто чудо, — шепнул ей Ал. И она поняла, что ему тоже спать не хочется. — Мне кажется, я всю жизнь тебя искал.

— Шов не разошелся на щеке? — спросила Мари с некоторой тревогой. — Не болит?

— Нет… Мари, я серьезно.

— Мы с тобой часов десять знакомы, не больше.

— Меньше, — ласково отозвался он. — Ну и что? Это не важно.

— А если я храплю?

— Зато я сплю крепко.

— А если я неряха?

— Не похоже.

— А если я скандалистка?

— К скандалистам я привык.

Короткое молчание. Затем Ал тихонько засмеялся.

— Что? — удивилась Мари.

— Я подумал, не собираешься ли ты сказать мне: «Слушай, на самом деле я — мужчина!», как в том старом фильме.

Мари засмеялась тоже.

— А что, — сказала она, не желая сдаваться. — Может, я здорово маскируюсь!

— Ну тогда ты тем более гениальна, — безмятежно отозвался Ал.

Мари приподнялась на локте и сердито посмотрела на него.

— И все равно ты уедешь, когда закончишь это дело.

— И тебя увезу. Если ты поедешь, конечно.

Мари почувствовала, что у нее голова сейчас закружится.

— Это что, предложение руки и сердца? — спросила она.

— Пока нет, — возразил он. — Чтобы делать предложение по всем правилам, нужно кольцо. А где я его сейчас возьму? Так что с этим придется подождать хотя бы до завтра… Или даже еще дольше… У вас же тут наверняка нет ювелирного магазина.

— С ума сошел, — произнесла Мари еще сердитее. — Кто же делает предложение девушке… — она хотела сказать «после того, как один раз с ней переспал», но выразилась мягче, — … в такой ситуации?

— Я делаю, — Ал улыбался. — Я же говорю, я тебя всю жизнь искал. Мне даже нравились всегда только женщины, которые были похожи на тебя. Только я этого не понимал.

Мари ничего не ответила. Она просто спрятала лицо у него на груди и попыталась понять, что она чувствует. Это оказалось очень-очень трудно. Нет, действительно, трудно. Она даже не могла понять, любит ли она его. Он, определенно, ей нравился, и вообще подобных ему мужчин она до сих пор не встречала, и… но все-таки чересчур скоропалительно все. Кроме того Мари знала, как быстро порой могут вспыхивать чувства, как легко их принять за настоящие, и как они потом могут исчезнуть, не оставив после себя ничего, кроме пустоты.

Против воли она спросила, хотя совершенно не хотела спрашивать ничего подобного:

— А у тебя много было женщин?

Она ожидала, что он уйдет от ответа — обычно, у мужчин его возраста в «любовных приключениях» недостатка не бывает. Но он сказал с какой-то грустью:

— Три.

— Что? — Мари показалось, что она ослышалась.

— Три, — повторил он. — Это в кого я влюблялся. А если ты говоришь об интимных отношениях, то только две.

— Да ты святой! — она снова приподнялась на локте и заглянула ему в лицо. Он был серьезен.

— Нет, просто застенчивый, — вот теперь — улыбнулся. — К тому же, за первую девушку мы сперва соревновались с братом. Совсем еще детьми были. В итоге, он на ней и женился. Но с тобой все по-другому.

И Мари не знала, что на это сказать. Она снова легла, и через какое-то время произнесла:

— Странно думать, что завтра будет день, да?

— Да, — она почувствовала, что он попытался кивнуть, но сложно кивать, когда лежишь. — И надо заниматься делами. Ну ничего. Сделаем.

— Сделаем, — со вздохом согласилась Мари. — Правда, я предпочла бы поспать не четыре часа, а подольше.

— Ты, главное, хоть эти четыре часа поспи. А то будешь болтать, не скоро еще заснешь.

— Кончай меня пилить! Сколько можно! — откликнулась она с притворной сердитостью, чем снова его рассмешила.

И, засыпая, Мари подумала: «Точь-в-точь как когда мы с Алом, его братом и еще одной девочкой играли с Квачем… нам было лет по десять, и Ал говорил, что мне пора домой, а то родители будут волноваться…» В полусне она еще удивилась своим мыслям: в ее детстве они с Алом никогда не были знакомы, да и не могли быть, если уж на то пошло: он на восемь лет старше. И Квача тогда не было. И родители погибли еще до того, как Мари исполнилось десять…

Но у снов свои законы… И вот уже маленькая Мари несется по зеленой траве, и ярко светит солнце, и рядом с ней бежит огромный белый пес, и родители ждут дома…

Глава 4. Знак

Как правило, Мари просыпалась от того, что ее будил Квач — тыкался мокрым носом в торчащую из-под одеяла пятку, жарко дышал в ноги, иногда даже тихонечко, забыв о чувстве собственного достоинство (с ним это случалось так часто, что Мари даже сомневалась, есть ли у него это самое чувство вообще), жалобно поскуливал, требуя завтрак… Короче говоря, происходила стандартная утренняя сцена, живо знакомая всем владельцам собак, если эти владельцы в свое время, конечно, не додумались держать животное во дворе.

«В конуру!» — мрачно обещала Мари каждое утро, иногда даже запуская в пса подушкой. Однако Квач подушку ловил зубами, а на угрозы не обращал ни малейшего внимания. Знал, что хозяйка не серьезно.

Мари, действительно, всерьез о депортации животного не думала — зачем, если он исполнял функции будильника гораздо лучше, чем старенький, подклеенный в нескольких местах аппарат, с отколовшейся пластиковой ножкой, замененной деревянной палочкой (Кит в свое время выстругал для нее) и фигурными стрелками — единственное, что у Мари сохранилось от родительского дома. Голосина у этого будильника был богатырский, но Мари за долгие годы привыкла и даже не вздрагивала, когда он начинал трезвонить. В лучшем случае, переворачивалась на другой бок. Живого и настырного Квача игнорировать было сложнее.

Сегодня Мари проснулась раньше собаки, чему немало удивилась. Еще больше она удивилась тому, что у ее пробуждения, строго говоря, не было никаких внешних причин. Еще даже по-настоящему не рассвело, комнату заливали неясные серые сумерки. То есть проспала она очень мало. Однако голова была совершенно свежей, как будто Мари, напротив, отлично выспалась. А еще у нее было ощущение, что вчера произошло что-то очень-очень хорошее, но она никак не могла вспомнить, что.

«Сейчас встану, почищу зубы и обязательно припомню, — подумала про себя Мари. — Только сегодня суббота… надо не забыть про альбом с фотографиями… Надеюсь, много пациентов не будет…» Она пошевелилась, намереваясь встать, и тут же обнаружила, что то теплое, к которому она прижималась, было вовсе даже не одеяло, а чье-то тело. Мари замерла, ошарашенная. Вот это новость!

И тут она вспомнила все события вчерашнего дня. И, особенно, вечера. Наконец-то в Столице откликнулись на просьбу прислать какого-нибудь инспектора, и прислали в высшей степени симпатичного инспектора Элрика, который дрался вместе с ней на поляне, потом починил разбитый Квачем столик, потом попросил называть его просто Альфонс, а потом они…

Мари приподнялась на локте и внимательно посмотрела на лицо все еще спящего мужчины. Он спал безмятежно, на спине — не то в самом деле так привык, не то чтобы ей было удобнее лежать головой на его плече — и, кажется, чуть улыбался во сне. Вообще, его лицо не выглядело ни детским, ни беззащитным, как это часто бывает у спящих. Оно было светлым и каким-то грустным, это правда, но не мягким и даже не застенчивым, каким могло показаться при первой встрече. Оно было… да, вот именно, очень мужественным и одновременно очень добрым. И не просто приятным, а даже красивым. Борода — и та его не портила (обычно Мари не любила бороды), и свежая рана, зашитая ею вчера — тоже. Сердце у Мари сжалось от какой-то почти не свойственной ему ласковой нежности. Она подумала, что знает его совсем-совсем недолго, а такое чувство, будто всю жизнь…

Еще девушка вспомнила: что было вчера — не сон. А вот в настоящем сне она была маленькой девочкой, и Альфонс — нет, просто Ал — был рядом с ней. И это выглядело так просто, так естественно, словно он действительно очень давно был ее другом — гораздо раньше, чем Кит стал ее защитникам в бушующих водах штормового житейского моря.

Мари показалось, что она может целую вечность смотреть на лицо спящего рядом мужчины. Однако надо было вставать. Если она уснет теперь снова, то проснется где-то около полудня с гудящей головой — это при условии, что ей вообще дадут поспать, а не поднимут через полчаса.

Поэтому она попыталась встать… и обнаружила, что ее поймали за руку.

— Привет, — сказал ей Ал, улыбаясь — Куда это ты?

— Завтрак готовить, — она улыбнулась в ответ, и подумала, до чего же давно она не улыбалась кому-то ранним утром. — Только не говори мне, что ты будешь мне помогать!

— Почему нет? — удивился он. — Между прочим, я неплохо готовлю… хотя и не люблю. Но уж помогать-то смогу точно.

— Ну ладно, — несколько удивленно произнесла она, вспомнив, до чего Кита — уже когда они пытались снимать квартиру и жить вместе после приюта — коробило одно упоминание о том, что он, видите ли, может что-то сделать на кухне.

В общем, после обычных утренних гигиенических процедур (слегка подпорченных тем обстоятельством, что Мари забыла вчера вечером наполнить бак из колодца), они принялись за приготовление завтрака. Мари хотелось сделать что-нибудь мясное, и она оказалась удивлена, до чего полезным помощником действительно оказался Альфонс. Было ощущение, что он прошел подготовку на кухне у шеф-повара ресторана или что-то в этом роде. А уж как он резал овощи… просто поэма!

— Ал, где ты так научился?! — воскликнула Мари, пораженная.

— Ну, у меня было тяжелое детство! — рассмеялся он, и, глядя на ее недоверчивое выражение лица, пояснил: — Ты ведь знаешь, что алхимии в школе не обучают. А мы с братом с детства решили, что станем великими алхимиками… ну, то есть это он так говорил. Он хотел все сам изучать, но в конце концов я уговорил его, что мы должны найти преподавателя… — он улыбнулся чему-то. — В общем, нам очень повезло: через нашу деревню однажды проезжала женщина, которая оказалась очень талантливым алхимиком. Она остановила наводнение — построила плотину буквально одним мановением руки. Временную, конечно. Но нас с братом это весьма впечатлили. Мы напросились к ней в ученики, и она взяла нас, хоть и неохотно… Мне тогда было девять, брату десять. В общем, мы поехали к ней…. А жила она в Дублите. Не слишком-то большой городишко. У ее мужа была мясная лавка, она тоже там работала. Мы жили у них практически как члены семьи, и учитель Изуми заставляла нас помогать ей на кухне. Мне до сих пор кажется, что это была сама сложная часть обучения! А еще мне казалось, что ей вся эта возня доставляет гораздо больше удовольствия, чем самые сильномогучие алхимические реакции.

— Талантливый алхимик хочет жить жизнью обычной домохозяйки?.. — задумчиво произнесла Мари.