Аспекты

– Ничего страшного, – ответил распорядитель, проверяя, не оцарапан ли пистолет. – Будем считать, что все разрешилось?

– Да, к моему полному удовлетворению.

– Согласен. – Распорядитель вложил пистолет в шкатулку, раскрытую помощником, затем поправил плащ и шляпу с белым шарфом. – Дамы и господа, приношу искренние извинения, но у меня еще одно дело подобного рода, ровно в восемь. Доброго вам пути к Богине.

– И вам доброго пути, – хором ответили остальные.

Варис молча кивнул, а репортер в кожаной куртке помчался к товарному поезду.

Распорядитель вместе с помощником и приставом покинули площадь. Немного погодя врач откланялась и тоже ушла.

Сидя на садовой скамье, Варис чистил клинки ветошью, смоченной в лимонном соке.

– Великолепно сработано, – сказала ему секунданта лейтенанта Ферта.

Ее щеки раскраснелись, возможно, от холода.

– Спасибо, – ответил Варис.

Она с поклоном удалилась.

Репортер «Вечернего обозрения» вытащил блокнот и авторучку.

– Изумительный поединок, милорд, просто изумительный. Скажите, корон, вы служили в армии?

– Нет. – Варис вытер клинок насухо и вложил в футляр. – Я почти всю жизнь провел в парламенте. – Он посмотрел на репортера и едва заметно улыбнулся. – Там тоже своего рода фехтование.

Репортер не сразу понял шутку, но потом все-таки рассмеялся:

– Ах, прекрасно сказано, милорд! Великолепно! Спасибо.

Он что-то записал в блокнот и отошел.

Секунданта Вариса раскурила новую сигару.

– Почему вы ему это сказали, милорд?

Варис убрал второй клинок и защелкнул футляр. Секунданта, из отставных военных, была знакома Варису; она приняла участие в дуэли по рекомендации Извора.

– Потому что он репортер, – дружелюбно объяснил Варис. – Ему надо было о чем-то написать. Теперь он сможет меня процитировать, и ему не придется ничего выдумывать.

Он откинулся на спинку скамьи, чувствуя, как пот холодит кожу сквозь сорочку, и посмотрел за ограду. Зеваки – десятка два, не больше – уже начали расходиться. У прутьев остался только светловолосый мальчуган. Варис отдал ему честь, мальчишка отвернулся и убежал.

– Который час?

Секунданта сверилась с карманными часами.

– Двадцать пять миним восьмого.

– Девяносто пять миним до начала заседания… Розальда, найдите мне кэб, пожалуйста. Да, и еще…

– Слушаю, милорд корон.

– Если случится следующий раз, я с удовольствием возьму вас в секунданты. Но я все-таки надеюсь, что следующего раза не будет.

– Да, конечно, – ответила она немного озадаченно.

Варис думал, хотя и не мог бы объяснить Розальде, что скорее всего это была его последняя дуэль. Те, кто за этим стоит, провалили уже третью попытку и теперь наверняка попробуют что-нибудь новенькое.

Поскольку Розальду порекомендовал Извор, то она, возможно, и сама участвовала в дуэлях, либо, что вероятнее, часто выполняла обязанности секунданты. Она служила в лескорийской армии, а лескорийские солдаты не знают, что такое настоящая война.

Она четко, по-военному, подозвала двуколку. Варис перебросил фрак через руку и снова поблагодарил Розальду, которая теперь должна была доставить клинки к Варису домой, в квартал Целительного Камня. После этого, если не случится четвертой дуэли, Варис с Розальдой будут встречаться лишь на светских приемах, на ежегодном армейском балу и на благотворительных чаепитиях, где они с улыбками раскланяются и скажут: «Да, мы знакомы», – напоминая друг другу об общем секрете, а всем останется только гадать, что же их связывает.

– В парламент, – сказал Варис кэбмену, сел в двуколку и добавил в окошко: – К западному входу.

Кэбмен кивнул, ловко щелкнул кнутом, и экипаж покатил по серым туманным улицам.

Двуколка повернула на юг, оставив позади жилые кварталы, и въехала на оживленную трассу, проложенную вдоль Свежа, небольшой реки, впадающей в Гранд с запада. Варис рассеянно следил, чтобы кэбмен не отклонялся от маршрута, и обдумывал предстоящие вопросы, вынесенные на обсуждение в палате лордов. Сегодняшняя повестка дня включала семь пунктов – как обычно, перед парламентскими каникулами пытались завершить все скопившиеся дела. Одно утешение – дебаты проходили куда быстрее обычного.

Четыре дня до Равноденствия, думал Варис. Еще четыре дня – и он окажется в сорока маршах от города, в усадьбе Странжа, среди других гостей и друзей, вдали от парламента, политических дуэлей и ядовитой столичной атмосферы. Однако за играми, философскими спорами и чаепитием в осенних сумерках Варис все равно будет напряженно прислушиваться к щелканью магнографа, а потом, вернувшись на поезде под своды Гранд-вокзала, ощутит необъяснимое облегчение.

Кэб взял вправо и пересек Свеж по Новому Дворцовому мосту. Поставленные всего несколько лет назад железные опоры, выкрашенные зеленым, уже успели облупиться; наверняка следующей весной в парламент внесут предложение о его покраске. Варис мысленно напомнил себе, что не мешало бы проверить цену на свинцовый сурик. Справа виднелся Старый Дворцовый мост – теперь он предназначался исключительно для пешеходов. Прохожие гуляли по мосту и, несмотря на пасмурную погоду, любовались видами. Под центральной каменной аркой проплыла угольная баржа. Даже сейчас, пятьсот лет спустя, арки были на удивление прочными. Фундамент моста заложили кверцийские зодчие, еще шестью веками раньше. А Новый мост лет через сто скорее всего проржавеет насквозь, даже если его тщательно обмажут суриком.

Варис посмотрел в левое окно кэба. Позади, там, где Свеж впадал в Гранд, высился дворец, беспорядочно возведенное, но весьма впечатляющее сооружение – сумбурная смесь башен, фортеций, арок и контрфорсов, опоясанная остатками трех разновозрастных крепостных стен. Фундамент дворца, как и первое внутреннее кольцо, тоже построили кверки. С тех пор как империя распалась, каждый правитель Лескории считал своим долгом добавить ко дворцу хоть что-нибудь, а что-нибудь обязательно сломать. Собственно говоря, в этом и была вся Кверция: разобранная на части, перезастроенная, перепаханная, перекопанная и взорванная, Блистательная империя все равно сохранялась и вокруг, и у тебя под ногами.

Кэб доехал до Южного Угла, где прибрежная кромка парковой зелени и жилые кварталы, заселенные горожанами среднего достатка, сдерживали наступление промышленной зоны, раскинувшейся на юге, а потом резко свернул на восток и, обогнув Сливовое Кольцо, пересек реку Гранд по высокому каменному мосту на металлических опорах, под которыми свободно проходили трехмачтовые шлюпы. Туман понемногу рассеивался, и чуть дальше к югу, вдоль эстуария, уже виднелся лес мачт и такелажа. Широкий тракт сменили городские улицы Восточной набережной, чопорные и проложенные по строгой сетке.

Точнее, эти улицы некогда были чопорными и проложенными по строгой сетке. Теперь же их заполонили тележки цветочниц, возки с пивными бочками, двуколки и кареты всех мастей (кэбмен фыркнул, и Варис, выглянув в окно, увидел, что какой-то болван перегородил всю улицу, пытаясь втиснуть в узкий переулок экипаж, запряженный четверкой лошадей), торговцы арахисом, свежей рыбой, сосисками, пирогами с угрем, бойкие зазывалы и усталые проститутки, доктора, совершающие обход, и уличные скрипачи, играющие за медный грош, священнослужители утрени, раскланивающиеся со священнослужителями обедни, работники ночной смены, идущие навстречу работникам дневной смены, идущим навстречу тем, кто богат настолько, что не работает, но изнемогает от усилий. Улицы пахли мукой и мочой, горными цветами, жареной свининой и дешевым пивом, оглашались криками разносчиков и детскими песенками, лошадиным ржанием и людскими стонами. Все они, обнесенные стенами высоких многооконных зданий и защищенные крышей из угольного дыма и магнографных проводов, были так спрессованы, что людскую массу можно было резать ломтями.

Как здесь вообще живут, думал Варис; как ощутить, что ты живой, пока ты здесь не жил?

Улицы стали шире. Появились деревья и геометрические фигуры лужаек, где зеленела трава, необычайно яркая на фоне серого города. Кэб проехал мимо парка Королей Кларити, все еще окутанного туманом, превращавшим парковые скульптуры в подобие кладбищенских памятников. По другую сторону парка, на Виноградном проспекте (последние виноградники росли здесь шесть веков назад, а теперь по фонарным столбам вились лозы кованого железа), стояло здание парламента: двадцать колонн украшали южный фасад, сорок широких мраморных ступеней вели к проспекту. В солнечную погоду здание выглядело очень белым и очень красивым.

Кэбмен, как и было велено, направил двуколку к небольшому дворику в западном крыле и остановился у неприметной двери.

– Сколько с меня? – спросил Варис, собираясь с мыслями и на выход.

– Три талера и четыре гроша, досточтимый господин.

Варис вручил ему четыре серебряных талера, прибавив, что сдачи не надо. Кэбмен отсалютовал хлыстом и уехал. Пройдя через пустынный сад, Варис позвонил в колокольчик. Привратник, укоризненно взглянув на сорочку и небрежно повязанный галстух посетителя, распахнул дверь. Стены скромно обставленного вестибюля, выкрашенные светло-зеленым, должны были давать отдых усталым глазам. Часы за стеклом показывали без шести миним восемь. Варис пожалел, что не оставил больше чаевых и не запомнил номер кэба. По дубовой лестнице он поднялся на второй этаж, хотя его кабинет находился на третьем. Из-за дверей вдоль коридора доносились негромкие звуки: позвякивали чайные чашки, шуршали газетные страницы, хрустели поджаренные хлебцы.

Варис постучал в дверь.

– Открыто, – послышалось изнутри.

Он вошел.

Главный лорд-парламентарий занимал кабинет в три раза больше обычного, но там все равно было тесно. На стенах прихожей, сплошь увешанных табличками, свитками и почетными грамотами, не оставалось свободного места; у огромного письменного стола стоял такой же огромный глобус. За дверью в противоположной стене виднелись вход в библиотеку и вход в зал заседаний. В зале заседаний, вокруг стола, обитого зеленым сукном, парламентарии проводили много времени, кромсая лоскутную конституцию республики Лескория, как хирурги, оперирующие безнадежного больного, пытаясь на живую нитку сметать нечто жизнеспособное, сильное и стойкое. Разумеется, хирурги либо сами были чародеями, либо могли пригласить чародеев, дабы силой мысли очистить дурную кровь, восстановить нарушенную работу внутренних органов и срастить сломанные кости. С законами и статьями конституции дело обстояло куда плачевнее: ущерб тут причинить значительно легче, а исправить его – намного труднее.

У окна, из которого струился бледный северный свет, на зеленом бархатном диване сидел Извор и читал книгу. Чуть поодаль стояла тележка с остатками завтрака и кипой утренних газет.

Пепельно-русые волосы Извора, гладко зачесанные назад с высокого лба и от висков, припорошила седина; длинные пушистые усы дополняли аккуратно подстриженную острую бородку. Очки в стальной оправе сползли на самый кончик крупного носа. Извор был одет в темно-серый, почти черный фрак и сизо-серые брюки. На льняной салфетке, прикрывавшей колено, лежала намасленная булочка.

Извор закрыл книгу и задумчиво посмотрел на булочку.

– У вас такой вид, будто вы всю ночь кутили напропалую.

– Если бы, – вздохнул Варис.

– Вы убили лейтенанта?

– Нет, ранил. И он сбежал.

– А распорядитель дуэли…

– Промахнулся. Мне надо переодеться.

– Не спешите. Выпейте чаю. И вот, угощайтесь… – Извор откусил от своей булочки.

Варис посмотрел на поднос с завтраком и сразу почувствовал, что голоден; перед дуэлью он лишь выпил чашку крепкого черного чаю. Он налил себе из чайника, не спрашивая, почему на подносе две чашки. На блюде, накрытом серебряным колпаком, лежала горячая копченая селедка. Извор ее терпеть не мог, но с дуэлями был знаком не понаслышке.

– Вы мне так и не объяснили, почему этот молодой человек так жаждал вас убить, – сказал он.

Копченая рыба обожгла Варису нёбо; он отпил чаю.

– Восемнадцатого числа я произнес речь о ценности кавалерии. Статский дармоед осмелился затронуть честь мундира, ну и так далее.

– Разумеется, честь мундира.

Варис удивленно изогнул бровь. Неужели Извор в это верит?

– Вчера вечером ваш приятель Винтерхольм доставил мне копию письма, в котором идет речь о лейтенанте Ферте и его внушительном карточном долге. Честь мундира, ну и так далее. – Он взглянул поверх очков на Вариса. – Я спросил бы, каким образом Винтерхольм добывает все эти сведения, но, боюсь, вы мне не ответите.

– Удачно, что Ферт – кавалерийский гвардеец, – сказал Варис. – Вряд ли он когда-нибудь видел кровь. А был бы настоящим фехтовальщиком, как двое до него, пришлось бы его убить.

– Мало кто из моих знакомых после начала поединка стал бы раздумывать, целесообразно ли убивать противника. – Извор доел булочку, отложил книгу и встал; он был рослым и дородным, на голову выше и в полтора раза шире Вариса. – Предупреждать вас бесполезно, но все-таки будьте поосторожнее в своих публичных высказываниях о лескорийских вооруженных силах.

– Я же показывал вам материалы о Сарманджае, и мою речь вы слышали, – сказал Варис. – Имперская конница была ничуть не хуже любой другой кавалерии – особенно нашей, которая вот уже девяносто лет не вела боев, – но когда они пошли в наступление против пехотинцев с ружьями, то потеряли семь всадников из каждых десяти, а остальные были так изранены, что атаковать противника не смогли. – Он опустил чашку на поднос. – О храбрости здесь речи нет. В наши дни на войне храбрость не требуется. Не моя вина, что у нас этого не понимают.

– Да здравствует мир, – вздохнул Извор.

Варис неожиданно усмехнулся.

– Похоже, вы не утратили чувства юмора, – сказал Извор. – Очень хорошо.

– Кстати, в письме о карточных долгах упоминаются еще какие-нибудь имена?

– Нет. А что, должны?

– Ферт заявил что-то об алой крови на моем стилете. По-моему, ему это подсказали.

– Вот оно что, – задумчиво протянул Извор.

Двести лет назад, на заре существования парламента, корон Алoстилет играл в нем важную роль. Извора иногда называли вторым Алoстилетом, и он ненавидел это прозвище. Тот, кто погасил карточный долг Ферта, скорее всего и велел лейтенанту произнести эту фразу. Разумеется, доказать это было невозможно, что и признал Извор.

– Между прочим, Винтерхольм принес письмо мне потому, что не смог вас найти. Вы были на Студеной улице?

– Нет, я был дома. Но я отпустил Хламма пораньше и, наверное, не услышал звонка.

– Винтерхольм решил, что вы отправились на Студеную улицу.

– В последнее время она ему покоя не дает. Видно, из-за названия.

– А вы давно к ним заглядывали?

– Недели две назад.

– А по-моему, вы уже несколько месяцев туда не наведывались, – сказал Извор.

– Все может быть. Ладно, мне надо переодеться перед началом заседания.

– О вас там часто спрашивают. Вы им нравитесь, Варис.

– Я регулярно оплачиваю все счета.

– Вы им нравитесь, – с мягким нажимом повторил Извор.

– Это радует. Но я пока не чувствую необходимости.

– Поздравляю.

– Извор, вы же знаете, за это время прошло шесть голосований по важным для нас вопросам, сегодня седьмое, а через три недели – восьмое. Или вы считаете, что мои личные дела играют большую роль в нашей стратегии? – Варис снова улыбнулся. – Разумеется, я не стану возражать…

– Новая редакция покамест далека от завершения, – сказал Извор. – Сегодня нам предстоит бой, а потом еще сотни всевозможных битв, больших и малых. А если вы сосредоточитесь только на боях и забудете о том, как дышать полной грудью, то от вас будет мало толку.

– На Студеную улицу ходят не для того, чтобы дышать полной грудью. Во всяком случае, я хожу туда не ради этого.

– Но вы поедете к Странжу на праздник Равноденствия?

– Да, конечно. Я отбываю завтра, поездом.

– Прекрасно. – Извор сложил документы на столе. – Что ж, ступайте. Вам еще надо переодеться.

Варис поднялся по лестнице на свой этаж. Они с Извором так и не обсудили сегодняшние дела, но в этом не было нужды.

Он вошел в свой кабинет – комнату с гардеробной и умывальной, – вызвал горничную, стянул с шеи галстух, снял сорочку, налил воды в таз и начал приводить себя в порядок: распустил волосы, причесал их, снова собрал в узел на затылке и ополоснул глаза. Потом взял из шкафа в гардеробной свежую белую сорочку и надел, но не успел застегнуть, как в дверь постучали.

Лейва, коридорная третьего этажа (как говорили, служившая здесь еще при кверках), вкатила в комнату латунную тележку и даже не моргнула, увидев спущенные подтяжки и нижнюю рубаху Вариса.