Rust in Peace: восхождение Megadeth на Олимп трэш-метала

Дэйв Мастейн: Дэвид Эллефсон помнит подробности гораздо лучше, чем кто-либо другой. Даты, время, места и так далее. Он, наверное, дневник вел.

Чак Билер: Мы наконец начали репетировать материал для Rust in Peace. Записали четырехдорожечное демо нескольких песен и вернулись в студию Music Grinder, – где ребята работали над Peace Sells, – чтобы записать более качественное демо из четырех песен. Одной из них была «Holy Wars», а остальные назывались по-другому – песня «Rust in Peace» и две других. Три дня в студии были только мы втроем. Кейси МакМакин, работавший с нами прежде, был звукоинженером Дэйва. Я считал, мы с ним нашли общий язык. Когда мы наконец приступили к работе над альбомом, я был в восторге от музыки. Мне не терпелось показать, на что я способен, поскольку на предыдущей пластинке на это не было времени. На том альбоме я пришел и, не парясь, выучил весь материал, и у меня было около трех недель, чтобы все отрепетировать. Выпендриваться за барабанами времени не было, хотя Дэйв не хотел никаких экстравагантных фишек и выкрутасов. Он требовал, чтобы все было более прямолинейно, мощно и по-трэшевому тяжело, поэтому я постарался всячески ему угодить. На паре репетиций были только мы с Дэйвом и работали над партиями «Holy Wars», вроде концовки, и у Дэйва были потрясающие гитарные партии. Он мог быть под диким кайфом, но, когда наступало время взять в руки гитару, он играл как бог.

Дэвид Эллефсон: Мы репетировали в крошечной обшарпанной студии Hully Gully рядом со стадионом «Доджер» в Эхо-Парке. Я долбил столько порошка, что у меня воспалилась слизистая носа. Мы написали три песни и записали демо в студии Amigo в Северном Голливуде, которая к тому времени была полуразрушенной обшарпанной студией, где большую часть 80-х продюсер Майкл Вагенер работал над пластинками. Он сводил альбомы So Far, So Good… So What! и микшировал альбом Metallica Master of Puppets. Он работал над пластинками Dokken, Accept; у него был довольно впечатляющий послужной список реально крутых популярных метал-альбомов, песни из которых регулярно крутили по MTV.

Мы записали эти три трека, и там был молодой звукоинженер по имени ГГГГарт Ричардсон, и он сам себя так называл в списке благодарностей к альбому. Разумеется, ГГГГартом его называли, потому что он заикался. Потом, в конце 90-х и начале 2000-х, он стал успешным продюсером, но на тот момент был простым звукоинженером. Он помогал сочинять. Три песни, которые мы придумали, – это «Holy Wars», практически написанная и полностью готовая; «Polaris», которая, опять же, была написана и почти готова, но еще не называлась «Rust in Peace… Polaris». Еще одна песня носила рабочее название «Child Saints», к которой Дэйв придумал лирику с мелодией, но все это так и не попало на альбом. Музыка к этой песне была готова и в итоге стала песней «Tornado of Souls», хотя Дэйв назвал ее так, только когда мы стали записывать альбом Rust in Peace.

С нами был звукоинженер Кейси МакМакин, работавший над Peace Sells, чтобы добавить финальных наложений и свести эти три песни на демо в другой студии Track Records. Кейси нам нравился. Мы считали, что он врубается в нашу музыку. Кейси был настоящим рокером. Как ни странно, менеджером в студии был мой друг по имени Алан Морфью, который был басистом и пел в группе, где я недолго играл сам, – коллектив из Айовы назывался Renegade. Эл был одним из многих друзей, которые переехали вместе со мной, когда в 1983-м я перебрался в Голливуд.

Чак Билер: Когда мы начали работу над альбомом Rust in Peace, мы не слезали с наркоты. Кажется, Дэйв увлекся еще больше и долбил порошок, отчего стал параноиком. Он считал, что все восстали против него.

Дэвид Эллефсон: Я в это время подружился со Слэшем. Он как раз только вернулся из тура в поддержку Appetite for Destruction, и за зданием лейбла Tower Records на бульваре Сансет у него была убитая хата. Он был как мы с Дэйвом. Любил принять порошка и поиграть на гитаре. Мы быстро стали корешами. Все трое круто отрывались, особенно мы со Слэшем. Мы стали классными приятелями-гитаристами.

Дэйв Мастейн: Дэвид с девушкой перебрался из Ранчо в район Чероки. Там мы с ним зависали со Слэшем. Мы сразу же стали друзьями и даже предложили Слэшу перейти к нам в группу. Он решил, мы над ним угораем; пластинка Guns N’ Roses взлетела подобно ракете, но он все равно подумывал над нашим предложением.

Дэвид Эллефсон: Однажды ночью мы с Дэйвом подкинули эту идею Слэшу: «А не хочешь к нам в Megadeth?» Мы стали хорошими друзьями, играли на гитаре, отрывались, сочиняли. Я думаю, ему нужно было немного отдохнуть от Guns N’ Roses, и это были скорее «пацанские посиделки», но мы предложили и подняли этот вопрос. Разумеется, ничего серьезного из этого не вышло.

Дэйв Мастейн: Нам нужен был гитарист. Я позвонил Даймбэгу Дарреллу из Pantera. Мы знали друг друга по совместным гастролям. У парня что-то из моей лирики набито на ноге. Он любил набивать татухи на память, съездив в тур с какой-нибудь группой. Когда они поехали с нами, он набил на голени строчку из моей песни «Sweating Bullets». В песне рассказывается о строчке из одной из духовных книг, которую я читал, и там говорится что-то о чернозубой улыбке. Однажды и ты познаешь мою боль и улыбнешься, оскалив черные зубы. Ему нравилась строчка про черные зубы, и они придумали коктейль, который назвали «чернозубая ухмылка», где вместо стакана «колы» со стопкой виски был стакан вискаря со стопкой «колы». Эти парни жестко бухали. А Дайм был потрясающим шреддером[4]. Рвал струны на гитаре. Ему понравилась перспектива стать нашим гитаристом; он сказал, что хочет к нам. Я считал, что так нам повезти не может, и он спросил, можно ли ему взять брата. Они сколотили Pantera вместе с братом Винни Полом Эбботтом. Но у нас уже был барабанщик. Это и стало причиной отказа со стороны Даймбэга. Без брата он бы не ушел. Я по сей день пытаюсь хоть на минуту представить Megadeth с Винни и Дарреллом.

Дэвид Эллефсон: Мы обратились к Даймонду Дарреллу из Pantera, который позже стал известен как Даймбэг Даррелл. Однажды вечером, летом 1988-го, я встретился с ним в Далласе, и мы с ним, разумеется, конкретно накидались. Следующим вечером я пошел заценить их концерт в клубе Далласа, и они были охренительными. Играли очень плотно и слаженно. Пригласили меня на сцену сыграть с ними «Peace Sells». Эти парни могли дико бухать, но при этом выдавать потрясающее шоу. И Даррелл, безусловно, был настоящим мастером. Про него постоянно писали в гитарных журналах, и Pantera довольствовались скромной популярностью в родном штате. Я рассказал Дэйву про Даррелла, и мы ему позвонили. Он сказал, либо он будет с братом Винни, либо ничего не получится. У нас уже был Ник, поэтому мы забили на эту идею и двигались дальше. Еще подумывали взять гитариста Annihilator Джеффа Уоттерса. Не знаю, обращались мы к нему по этому вопросу или нет, но его группа Annihilator начинала набирать популярность, поэтому, можно сказать, что он в любом случае был недоступен. Мы проявили интерес, и он отказался.

Дэйв Мастейн: Я не знаю, отказался он или принял приглашение Дэвида Эллефсона, потому что не помню, чтобы мы Джеффу вообще звонили. Он – потрясающий гитарист, но я думаю, его призвание – это Annihilator.

Чак Билер: Нашими менеджерами были Даг Талер и Док МакГи, и они присылали нам на почту график репетиций на золотистой бумаге. Очень профессиональный подход. Только на репетиции никто не приезжал. Я ходил туда и часами ждал. Иногда приходил Джуниор. Мы стали очень редко собираться вместе. Это явно было не к добру.

Дэвид Эллефсон: Мы с Дэйвом стали долбить наркоту. Она была всюду, особенно в том районе, где я жил в Чероки. Мы каждый день долбили. И я просто таял на глазах. Я больше не мог этого выносить. Встречался с женщиной, Джулией Фоули, которая стала моей женой. Она работала на Дага Талера и Дока МакГи, что, разумеется, было странно, потому что я встречался с офисной сотрудницей, а она – со своим клиентом, а это, между прочим, строго запрещено, но мы полюбили друг друга. Джулия останавливалась в квартире на Чероки, и мы с Дэйвом долбили наркоту, и мне всегда приходилось все от нее прятать. Творилась какая-то хрень.

Дэйв Мастейн: Мне деваха Эллефсона не нравилась. Она приехала к нам на хату, увидела, что мы под кайфом, и сдала меня Дагу Талеру, сказав ему, что я сижу на наркоте. Разумеется, Эллефсон тоже сидел. Все сидели. Но после того, как она все растрепала менеджменту, они хотели, чтобы я лег в лечебный центр Scripps в Ла-Холье[5], Сан-Диего.

Чак Билер: Менеджер свел нас с парнем по имени Боб Тиммонс, который лечил звезд. Он помог парням из Mötley Crüe. Я согласился поехать за компанию с Дэйвом, поддержать его. Мы должны были поехать в Сан-Диего в Scripps. Сначала лимузин должен был забрать Тиммонса, но каким-то образом первым забрал Дэйва. За мной заехали на три часа позже, был только Дэйв – естественно, не с пустыми руками. Он сказал, что Боба забирать не будем, пока не кончится вся наркота. И мы еще полтора часа колесили по Голливуду, угашенные в хлам. В итоге я уже начал умолять Дэйва, что надо забрать этого парня, иначе лейбл нас сольет. Ну, мы поехали и забрали Тиммонса. Как только он сел в лимузин, сразу же понял, в чем дело, но старался не подавать виду, и мы поехали в Сан-Диего. Минут за пятнадцать до нашего приезда Дэйв сказал, что голоден и хочет остановиться перекусить. Вы, наверное, думаете, что этот парень, будучи врачом-наркологом, просекал все уловки и отмазки? Я был не голоден, поэтому остался в машине, а они пошли перекусить. Дэйв сразу же пошел в туалет и застрял минут на тридцать. Он вышел, и сразу было видно, что он принял тяжелый наркотик – его конкретно накрывало. Вернувшись в лимузин, Дэйв стал периодически отрубаться, падая лицом в гамбургер, и Боб все понял. Он спросил Дэйва, не хочет ли тот перед клиникой ему что-то отдать. На лице Дэйва читалось удивление: «Ты о чем?» И его снова начало вырубать. Тиммонс спросил, почему Дэйв вдруг такой уставший. «Соус, наверное, слишком острый», – ответил Дэйв.

Дэйв Мастейн: Я очень хотел посмотреть, что это за клиника. Был этот жуткий тип по имени Боб Тиммонс, бывший член банды и заключенный. Менеджер решил, что Боб повезет меня в клинику, потому что менеджер Aerosmith Тим Коллинс был, так сказать, кумиром нашего менеджера Рона Лаффитта. Вскоре я узнал, что раньше Боб был членом уличной банды, как и одна из девчонок. Тиммонс выпендривался передо мной и строил крутого, потому что у меня был косяк, который я хотел выкурить по дороге в клинику, но забыл его дома. Я хотел развернуться и забрать его. Тиммонс сказал, что это исключено. Меня это сразу же вывело из себя, и я никуда не хотел ехать. Всю оставшуюся дорогу из Голливуда в Ла-Холью я кипел от злости, а этот парень хорохорился, умничал и с важным видом заливал всякую банальщину о трезвом образе жизни. Мне было плевать, потому что я хотел лишь выкурить косяк, попрощаться, а потом уже и завязать. Не знаю, разумно ли это было и делают ли так другие, но я фактически прощался со своим недугом и собирался завязать. Не получилось. Приехал в лечебный центр, провел там около недели, потом меня все достало, и я вернулся домой.

Дэвид Эллефсон: Мы связались с Бобом Тиммонсом, и в начале февраля 1989-го он помог мне лечь в медицинский центр Бротмана в Лос-Анджелесе. Дэйв лег в Scripps в Сан-Диего. Док МакГи сразу же популярно объяснил: если эти парни уйдут из клиники, пусть ищут себе другой лейбл. Было уже не до шуток. Дэйв протянул около двух недель и ушел. Узнав, что Дэйв свалил, я последовал его примеру. В клинике мне, кстати, становилось довольно хорошо. Меня почти вылечили. Я даже стал ходить в качалку. Стал посещать собрания АА (анонимных алкоголиков), состоящие из двенадцати ступеней, и увидел прогресс. Впервые я начал думать, что, может быть, больше не притронусь к этому дерьму. Но как только я узнал, что мой кореш свалил, я тоже решил не задерживаться. Удивительно, как мыслит наркоман: «Да ну на хер! Мне здесь делать нечего, я сваливаю». Все мои добрые намерения в одночасье исчезли.

В клинике мне сказали то, что я запомнил надолго. Во-первых, многое менять не придется, и это меня поразило. Я был напуган. А еще сказали, что талант не пропьешь и не прокуришь; просто останься здесь, вылечись, пройди через этот процесс, а талант твой никуда не денется.

В то время куча рок-звезд завязывали с наркотой – парни из Aerosmith, Mötley Crüe, Дэвид Кросби, Даг Фигер из группы the Knack. Теперь на сцене Лос-Анджелеса употреблять было не модно; рок-звезды ходили на собрания АА – у них там была своя тусовка. И вдруг наркота и бухло перестали быть крутыми, и индустрия не собиралась спускать бабки на угашенных торчков. Оно и понятно.

Я сидел в клинике и думал: «Боже, если я просто смогу выбраться отсюда, все будет хорошо. У меня жизнь проходит». Но как только я покинул стены клиники, я знал, что совершил ошибку. Не стоило уходить.

За те две недели, что я провел в клинике, я был никакой. Нажравшись наркоты, я сидел на этих собраниях в большой аудитории, обдолбанный в говно, и молил Бога, чтобы меня отпустило. Спустя десять минут я уже сидел и внимательно слушал говорящего, и понял, что кости больше не ломит. Сижу и уже не жалею себя. Помолился и охренел от результата. В тот момент я задумался.

Через некоторое время я свалил из клиники, и в голове всплыла еще одна фраза, которую мне там сказали: «Если ты покинешь клинику, выйдешь и снова накачаешься наркотиками, ты продолжишь там же, где и закончил. Нет, тебе не будет снова пятнадцать лет, когда после пары бутылок пива ты чувствовал себя прекрасно. Тебе станет так же хреново, как было, когда ты к нам пришел».

Я тут же пошел повидаться с Джейем Рейнольдсом. Он спал в отрубе, и я барабанил ему в дверь, пока он не открыл. Он сказал, чтобы я проваливал и завязывал. Но я все умолял и умолял, и наконец он открыл дверь и впустил меня. Я вмазал. И в течение нескольких часов чувствовал себя еще хуже, чем раньше. Все, как мне и сказали в клинике.

Вернувшись домой в район Чероки, я принялся за старое – долбил наркоту и думал, где достать бабки, когда я буду на мели, и понимал, что завтра буду подыхать от ломки.

К счастью, на следующий день ко мне зашел друг и сел передо мной. Сказал мне, что я живу мечтой миллионов и тупо все просираю. Он сказал, я не уважаю всех, кто пробовал завязать, потому что всё в моих руках, а я просто беру и спускаю. Он также сказал, что попросить помощи – признак проявления силы, а не слабости. «Давай-ка, прыгай в тачку, – сказал он. – Едем обратно в клинику. Я жду».

Ему каким-то образом удалось до меня достучаться. Я сел в машину, и он отвез меня в клинику. На этот раз я протянул целый месяц. А пока я сутками торчал в клинике, МакГи сдержал свое обещание и вышвырнул нас. Теперь у нас не было ни менеджера, ни гитариста, и мы оказались в полной заднице.

Глава 4. Барабанщики

Дэйв Мастейн: Когда пришло время работать над Rust in Peace, из нас по-прежнему были выжаты все соки – мы бухали, курили. Вместо того чтобы пойти спать и проснуться, ты отрубался и приходил в себя на следующее утро. Зачастую мы колесили по городу в фургоне Джуниора, обдолбанные в хламину, и таким образом рождались тексты песен и риффы.

Дэвид Эллефсон: Я вернулся в клинику. Продержался там почти всю 28-дневную программу. В этот раз я был обдолбан, пока там находился. И пока я лежал в клинике, у меня снова случился приход. В день «выписки» после 28 дней я сказал: «Да ну на хер – я даже не завязал». Я слился. Потом Дэйв лежал в клинике, лечась метадоном[6]. После чего я долбил все подряд. Утром я ехал в метадоновую клинику, и через пару часов у меня закатывались зрачки, меня периодически отрубало, и мне нужен был порошок. Меня конкретно накрывало, и, чтобы немного прийти в себя, мне нужен был тяжелый наркотик. К тому моменту я был обдолбан втройне.

Дэйв Мастейн: В клинике Бротмана Эллефсон познакомился с арабом, который доставал тяжелый наркотик. Вот так они там развлекались.

Дэвид Эллефсон: Когда я вышел из клиники Бротмана, мой кореш Ричард пустил меня пожить к нему в Санта-Монике, и иногда Дэйв тоже приезжал и оставался с ночевкой. Ричард был официально в завязке. Он проводил в своем доме встречи АА, и, разумеется, я по-прежнему себя накачивал и прятался и незаметно выходил на улицу, чтобы вмазать. Мы с Дэйвом были на мели. Не могли себе позволить даже пачку сигарет, бензин на машину – да ничего не могли. И в последнюю минуту Дэйву пришел авторский гонорар за песни Metallica на сумму 5000 баксов, и мы еще сто лет жили на эти бабки.

Мы по-прежнему жили в районе Чероки, и «Ситибанк» принял решение отправить мне авансом кредитную карту Американских авиалиний на сумму в 5000 баксов. Я нашел банкомат, снял двести баксов и поехал к Джею Рейнольдсу, где тут же достал наркоту. Я все еще жил в доме у Ричарда на бабки с кредитки, и однажды он сказал, что его друг Тони Мейландт – менеджер Fine Young Cannibals, чей хит «She Drives Me Crazy» взрывал MTV.

Дэйв Мастейн: Парни из Metallica зарабатывали миллионы и каждый месяц отстегивали мне авторский гонорар в размере 5000 баксов. Не бросали в беде.

Дэвид Эллефсон: Весной 1989-го мы переехали из Чероки, и мы с Дэйвом заселились в двухкомнатную квартиру в небольшом комплексе под названием Studio Colony на Вайнленд-авеню в Студио-Сити. Там мы жестко сидели на наркоте.

Чак Билер: Дэйву становилось все хуже. Нам всем, но Дэйву особенно. Он перестал приезжать на встречи. Однажды вечером у нас должна была состояться встреча в ресторане с представителем лейбла, и никто не мог найти Дэйва. Я его нашел. Не помню, как он добрался до ресторана. Он был в невменяемом состоянии. Он стряхивал пепел в салат и заказывал выпивку. Я об этом несколько дней не говорил, а потом мне звонили и сообщали, что в такое-то время у нас репетиция, но никто не приезжал.

Дэвид Эллефсон: В Studio Colony мы с Дэйвом были в говно, всю ночь зажигали, весь день спали и пропускали репетицию. Просыпались около 5–6 часов вечера. Обычно накачивались порошком, чтобы найти силы толкнуть дверь в репетиционную студию.

Дэйв Мастейн: Я не знал, что был алкоголиком настолько, что зависел от наркоты, потому что, если я не долбил, я и не пил. Если я пил, то и долбил, а потом пил еще больше. А потом, как только я принимал дозу, мне нужен был тяжелый наркотик, потому что мне становилось очень хреново, но я ненавидел состояние после употребления.

Дэвид Эллефсон: Приблизительно в это время возле нас начал крутиться Рон Лаффитт. Он был гастрольным менеджером Armored Saint. У него были длинные рыжие волосы, и он напоминал добродушного Брюса Дикинсона. Он сам намеревался руководить Megadeth и знал, что к Дэйву он может пролезть через меня. Летом 1989-го он угостил меня ужином в мексиканском ресторане на Мелроуз-авеню, желая войти в круг Megadeth.

Мы уже виделись с Роном, когда он работал на Рода Смоллвуда. Во время периода So Far, So Good… So What! мы встретились с Роном в офисе Смоллвуда на Хайленд-авеню в Голливуде. В то время Род был на высоте. Iron Maiden были на пике. Род только подписал Poison на Capitol Records. W.A.S.P. тоже были его клиентами. У него был приличный список, и он фактически был послом хэви-метала и хард-рока в Capitol Records и EMI. Род не въезжал в Megadeth, или они ему были не интересны. Я думаю, мы для него были слишком грубыми и суровыми, поэтому встреча с Роном не увенчалась успехом.

Год спустя Рон вернулся и пронюхивал обстановку. Я сказал Дэйву, что нам следует встретиться с этим Роном Лаффиттом. Менеджера у нас не было. Тони Мейландт пришел и ушел. С МакГи мы больше не работали. У Рона был подходящий характер. Он был классным, трудолюбивым и заботливым парнем. Хотел работать в менеджменте. Изучил весь этот бизнес. Обзавелся связями в EMI, Capitol и EMI Music Publishing. Больше всего в жизни он хотел стать менеджером Megadeth, и мы решили его взять.

Однажды после обеда, приняв немного наркоты, я пришел в Studio Colony, и Рон зависал с Дэйвом на кухне. Меня порвало, и я разрыдался. Рон посмотрел мне в глаза и тоже пустил слезу. Он сказал прямо мне в лицо: «Если тебе действительно нужна помощь, я сделаю все, что в моих силах. Все брошу, чтобы тебе помочь». А я ответил: «А знаешь что? Нужна. Мне действительно нужна помощь».

Он познакомил меня с латиноамериканским наркологом по имени Джон Боканегра. Мы с Дэйвом стали приезжать к Джону на неофициальные встречи. Я ездил к Джону дважды в неделю. Мы стали собираться у него всей группой. Джона Рону посоветовал Тим Коллинс, менеджер Aerosmith, который притащил этих ребят в клинику, и им удалось завязать.

Дэйв Мастейн: За мной присматривал доктор Маркс, с которым, по иронии судьбы, меня познакомил один наш торчок. Марксу успешно удавалось работать с парнями из Guns N’ Roses, используя экспериментальный препарат, после которого не было ломки от опиатов – инъекция срабатывала моментально, хотя меня клонило в сон. Маркс также давал мне еще кое-какие таблетки.

Дэвид Эллефсон: В Голливуде у нас был знакомый доктор по имени доктор Маркс, у него был препарат, который нужно было колоть под кожу в живот или в задницу. Мы с Дэйвом оба этим занимались. Маркс пытался помочь рок-звездам очиститься, избегая долгих изнурительных дорогостоящих реабилитаций в стационарах.

Дэйв Мастейн: Чак разваливался на части. Джуниор видел, как он вылез из-под дома в нашем районе, где курил наркоту.

Дэвид Эллефсон: Чак Билер тоже был на дне. Он жил на квартире в Голливуде с девушкой и ее ребенком. Группа его совершенно не интересовала, он вечно был обдолбан и на мели. Он пытался строить из себя папочку, только денег у него не было.

Чак Билер: Я жил с девушкой, и у нас начинались серьезные отношения – в общем, она залетела. Не знаю, напугало это Дэйва или нет, – вряд ли он хотел, чтобы в группе был парень с ребенком. Я проводил с ней много времени. Разумеется, из-за наркоты у нас возникали проблемы. Я пытался завязать, но было не так просто. Я в то время не ложился в клинику. Пытался справиться своими силами. Мы поссорились, и сразу же после рождения ребенка она уехала к маме в Коннектикут. Меня накрыло.

Дэйв Мастейн: Чак курил крэк. Он продавал свою барабанную установку, и когда хотел прийти на репетицию, приходилось выслеживать его и искать его оборудование.

Чак Билер: Дэйв приехал ко мне. Мы не виделись около месяца, и я знаю, он заметил, что у меня с баблом тоже напряг. Девушка меня бросила. Я жил в квартире и принадлежал сам себе. У Дэйва что-то было, и я думал, он приехал ко мне, чтобы поговорить, поскольку у меня все было хреново, но он всего лишь хотел кайфануть. Он чего-то хотел – не помню, чего именно, – но я не мог ему помочь, и он свалил. После этого я никого из них не видел. Ни звонков, ничего.

Дэвид Эллефсон: Дэйв попросил меня приехать к нему и прослушать Ника Мензу. Я приехал в эту маленькую студию с западной стороны взлетной полосы аэропорта Бербанк. Он уже полтора года работал неким ассистентом Чака Билера и ждал своего часа. Ник фактически отвечал за барабаны, водил грузовик и на протяжении тура So Far, So Good… So What! был нашим дорожным техником.

Ник курил травку и бухал, но тяжелые наркотики не употреблял. Он был травокуром из Долины, немного безумным и вполне мог стать певцом. Всегда хотел быть в центре внимания. Считал себя гитаристом/композитором/певцом/художником/артистом. Но играл с огромной энергией и был прекрасно сложен. Его отец, Дон Менза, высокоуважаемый джазовый саксофонист, играл на деревянных духовых инструментах и придумывал аранжировки. Он был аранжировщиком и главным саксофонистом-тенором у Бадди Рича и Луи Беллсона. Фактически Ник протестовал против своего отца-джазмена и хотел быть рок-н-ролльщиком.

Мы с Ником приехали и репетировали. В плане темпа он был как потерявший управление поезд. Начинал в одном темпе, разгонялся, и мне приходилось его сдерживать. Я вернулся после репетиции, и Дэйв спросил, как все прошло. Я сказал, что именно этот парень нам и нужен. Это была настоящая находка, и теперь пришло его время.

Дэйв Мастейн: В голове не прекращались голоса и говорили мне: «У тебя все было, ты себя уважал, а теперь посмотри на себя; ты мог бы стать гораздо лучше, но не стал». Голоса становились все громче и громче: «Ты полное дерьмо. И парни из Metallica правильно сделали, что вышвырнули тебя. Тебе и в Megadeth делать нечего». Борьба, обвинения – все это побуждало меня к действию. Я стал черствым и жестким, когда кто-нибудь мне что-нибудь говорил, я на все спонтанно отвечал: «Мне плевать».

Мне было не плевать, но доходило до того, что было так много нытья, жалоб и проблем с деньгами, что к тому времени, как мы расстались с Чаком, я вздохнул с облегчением. С Ником было весело, он всегда на позитиве. Тяжелые наркотики он не употреблял. Ему нравилось покурить и все. У него была замечательная любящая мама, а его отец играл с Генри Манчини в песне «Pink Panther» («Розовая пантера»). Ник был душой компании, но у него действительно были амбиции. При каждом удобном случае он подходил к нам с Дэвидом и шептал на ухо, что Чак – «жирная ебаная свинья» и ему не место в нашей группе.

Чак Билер: С первого же дня я почувствовал конкуренцию. Мне, видимо, не стоило знать, но я понял, что дни мои сочтены. Ник не пытался мне насолить, но уж точно делал все для того, чтоб жизнь мне сахаром в группе не казалась. Он делал то, что должен, настраивал барабаны и каждый вечер подготавливал установку, но в душе с первых дней думал о том, что рано или поздно меня вытеснит.

Финансовый отдел прислал мне почтой кучу бумаг с налогами, и они сказали, что больше мое проживание оплачивать не будут. На этом все закончилось. Никто не говорил мне, что я уволен. Я был на мели, и мне ничего не оставалось, как вернуться в Детройт. Незадолго до моего ухода ко мне заехали Гар с другом и сказали, что теперь на барабанах играет Ник. Вот так я и узнал. Даже не звонил и не спрашивал. Просто собрал шмотки и свалил домой.

Дэйв Мастейн: Забавно, но Чак до сих пор считает, что Ник каждый вечер подкручивал ему барабанную установку и настраивал педали так, чтобы играть было тяжелее. На каждой педали с двух сторон есть пружинки, регулирующие натяг, который Ник ослаблял. Чак сразу же все понял.

Глава 5. В завязке

Тони Леттьери: Позвонил мой друг Рон Лаффитт и сказал, что у него есть группа, которой нужна помощь. Парни топтались на месте. Они были в хреновом состоянии, и им нужен был тот, кто смог бы находиться с ними и помогать – может быть, даже техническую работу выполнять. Я в то время не был знаком с Megadeth, но Рон организовал встречу с Дэйвом, Джуниором и Ником Мензой в суши-ресторане на бульваре Вентура. В юности я занимался единоборствами и был боксером, поэтому приходилось работать телохранителем, а это им тоже было нужно. Все как-то сошлось.

Дэйв с Джуниором жили в двухкомнатной квартире в Северном Голливуде и выглядели хреново. На следующий день я поехал забирать Дэйва, и дома у них творился настоящий бардак. Они сидели за журнальным столиком, на котором лежала всякая всячина, в этой мрачной квартире – не очень благоприятная обстановка. Мне было велено заставить Дэйва завязать, вернуть группу в студию, привести их в порядок и просто быть рядом.

Дэйв Мастейн: Было у нас несколько нянек. За мной присматривал парень по имени Тони Леттьери, который потом стал детективом, агентом УБН[7] и сотрудником полицейской службы в Неваде. Он был моим телохранителем. Помогал мне тренироваться и в итоге познакомил с Сэнсэем[8] Бенни «Реактивным» Уркидесом, мастером боевых искусств мирового класса, обладателем девятого дана, введенным в Зал Славы.

Тони Леттьери: С Дэйвом было очень сложно. Поначалу это был кошмар. Он был не в лучшем расположении духа. Он всегда хотел ширнуться и заниматься своими делами. Но лейбл сказал, если в ближайшее время ничего путного не выйдет, группа может идти на все четыре стороны. Я был с Дэйвом каждый день и водил его на встречи. Мы стали устраивать собрания группы у меня дома в Шерман-Окс.

Дэйв ездил на прием к врачу, который занимался с ним экспериментальной медициной. Я носил с собой эти лекарства, потому что каждые несколько часов ему нужно было их вкалывать, чтобы он себя нормально чувствовал. Мы с Дэйвом довольно долгое время не расставались ни днем, ни ночью и все делали вместе. Он был готов взять себя в руки, вернуться к репетициям и снова сочинять песни для альбома Rust in Peace.

Рэндалл Кёртц: Я знал Рона Лаффитта со времен, когда он был гастрольным менеджером Armored Saint, а я держал музыкальный магазин в Чикаго. После того, как в феврале 1989-го я перебрался в Лос-Анджелес учиться на басиста в Институте музыкантов, мы столкнулись друг с другом, и он предложил мне работу в Megadeth, которую я принял не сразу. Я встретился с Роном и Ником Мензой за обедом; они обрисовали мне ситуацию, и я согласился. Я занимался Дэвидом Эллефсоном, который жил в Студио-Сити. Но оба Дэйва столкнулись с проблемой реабилитации. Ник Менза стал их новым барабанщиком. Гитариста у них не было. Первые пару месяцев Дэйва Мастейна я не видел.

Я был 22-летним салагой и действовал по ситуации. Я думаю, они наняли меня, потому что я новичок, хороший парень со Среднего Запада, еще не испорченный деньгами. Наркоту я не употреблял, и, я думаю, им это было на руку.

Джуниор прошел весь курс. Он понимал всю важность, поэтому не филонил. Когда я приехал, они сидели на бупренорфине, кололись, занимались терапией. Бупренорфин был лучшим средством после метадона, и была надежда, что после того, как они отключатся, на этом все закончится. Со временем Эллефсон стал менее зависимым от бупренорфина, более активным и самостоятельным. Он стал сбрасывать вес и возвращаться в форму. Следующей моей задачей было установить аппаратуру в студии, чтобы они с Ником могли собраться, сочинять музыку и обмениваться идеями в ожидании возвращения Мастейна.

С Мастейном я встретился только месяца через два после того, как начал с ними работать. Однажды утром я приехал домой к Джуниору с кофе и пончиками, и дверь открыл Мастейн. Раньше мы не виделись. Он ушел из клиники, приехал к Джуниору, и они ширялись. Затем настало время вернуться к доктору Марксу. Он попросил меня сделать пару звонков. Так и прошла первая встреча с Мастейном.

Дэйв Мастейн: Когда мы вернулись в студию, чтобы записать старую песню Элиса Купера «No More Mr. Nice Guy» для фильма Уэса Крейвена «Электрошок», я все еще жил с Тони Леттьери. Продюсером выступил Дезмонд Чайлд. Он был крутым автором песен, который написал все эти хиты для Bon Jovi, Aerosmith, Шер и других. Он был попсой, а я металлюгой.

Мы плохо ладили, и я постоянно копался с усилителем, лишь бы его не видеть. Я частенько забирался на крышу студии, потому что Дез меня доставал. Он хотел, чтобы я исполнял эти попсовые припевы и бэк-вокал и играл эти сопливые аккорды. А я понимал, что не могу заниматься этим дерьмом.

Дэвид Эллефсон: Мы пошли в студию Record Plant с продюсером Дезмондом Чайлдом. Он был успешным человеком в индустрии звукозаписи. Однажды после обеда мы с Дэйвом, сидя на крыше, курили и слушали, как Дезмонд нам говорит: «Если вы, парни, сможете взять себя в руки, добьетесь огромных успехов».

Дэйв Мастейн: Рон Лаффитт настаивал на лечении. Я жаловался на то, что в группе нас всего трое, а не четверо, как обычно. Он сказал, что гитарный техник Спорт может сыграть на акустике. Когда он это сказал, я психанул, но в итоге согласился.

Дэвид Эллефсон: Режиссером клипа стала Пенелопа Сфирис, которую мы уже знали по фильму «Падение западной цивилизации», где появилось наше видео на песню «In My Darkest Hour» с альбома So Far, So Good… So What!. Кстати, она выступила режиссером того клипа. В фильме «Стиляги» использовали нашу версию песни «These Boots Are Made For Walking», в котором снялись Джон Крайер, Ли Винг и Фли из Red Hot Chili Peppers. С Пенелопой у нас своя история. Но клип меня разочаровал, потому что все потакали Дэйву. Быстро стало понятно, что звездой клипа будет Дэйв, а нас с Ником Мензой бросили в тюремную клетку, дав спеть один припев. Было тяжело. Мы были еще не до конца в завязке, но на пути к этому; и я прекрасно понимал, что если употребление наркоты никак не сказалось на нашей дружбе, то трезвый образ жизни еще как сказался.

Тони Леттьери: Дэйв принимал все эти препараты под надзором доктора Маркса и был никакой. Иногда он едва стоял на ногах. Я забрал его на съемки. Нас встретил Рон Лаффитт. Пенелопа видела, что Дэйву хреново, и съемки проходили со сложностями. Дэйв едва ли был в состоянии что-либо делать. Она поставила его на сцену, и он должен был сыграть соло, пока сцена вращалась, но терял равновесие. Я стоял прямо за ним за камерой, потому что он постоянно падал. Его засняли с пояса, пока я пригнулся и держался за его петельку для ремня, и сцена вращалась. Это был полный пиздец.

Дэйв Мастейн: Рон Лаффитт, тот же парень, что занимался со мной во время записи с Дезмондом Чайлдом, говорил мне: «Дэйв, у тебя все получится». Пенелопа водрузила меня на пьедестал вроде вращающегося стола, только он был не упругим, а шатался. Он стал вращаться, и она мне сказала: «Посмотри в камеру». Я повернулся и посмотрел, повернулся и посмотрел. Приходилось вращать головой, чтобы успевать за камерой, и потом обратно, чтобы начинать новый кадр. Я был под психотропными веществами. Башка кружилась. Я не мог, вращаясь по кругу, смотреть через плечо, потом через другое, да еще и одновременно играть на гитаре. Волосы летели в морду. Меня снимали отдельно от всех. Мне повезло, что мы столько отсняли. Я был в крайне плачевном состоянии.

Когда настало время снимать сцену со всей группой, я начал ныть, что мы не трио, и нам не хватает гитариста, поэтому в сцене в тюремной решетке сзади стоит четвертый парень, просто тень с длинными волосами – это Рон Лаффитт. Пенелопа, наверное, немного разочаровалась. Она крайне не вовремя увидела меня в таком состоянии; я по-прежнему пытался добраться из точки А в точку Б, стараясь завязать с наркотической зависимостью.

Дэвид Эллефсон: Рон Лаффитт работал на крупную управляющую компанию Lippman and Kahane, владельцем которой были два брата, Майкл и Терри Липпманы, а также Роб Кахейн. Кахейн был менеджером Джорджа Майкла, когда тот был на пике карьеры. Терри Липпман был продюсером/менеджером, а Майкл Липпман немного напоминал мне Майкла Кейна. Премьера клипа «No More Mr. Nice Guy» состоялась в «китайском» клубе в Голливуде. Пришел Элис Купер. Его новая пластинка, которая называлась Trash, добилась огромного успеха, и Дезмонд Чайлд вместе с ним написал для нее песни. Элис к тому времени уже завязал. А мы – нет. Особенно Дэйв. Братья Липпмпаны были с Роном Лаффиттом и остались недовольны.

Наступает время, когда не знаешь, хочешь ли ты завязать, но, безусловно, не хочешь больше быть обдолбанным и едва сводить концы с концами. Сомневаюсь, что Дэйв когда-нибудь хотел завязать. Но все в индустрии были очень серьезно настроены: Дэйву нужно завязать. Мы не можем с ним работать. Ему нужно прекратить.

Дэйв Мастейн: Они хотели, чтобы я пришел на глупую вечеринку по случаю премьеры и вел себя так, будто меня шарахнуло током. Мне эта идея не нравилась. Что за идиотизм? Меня должны были одеть в комбинезон, пристегнуть к стулу, и я должен был делать вид, будто меня казнят на электрическом стуле. Так я и сделал, но был не в восторге.

Рэндалл Кёртц: Мы выпустили эту песню, чтобы Megadeth не списали со счетов, пока все пытались собраться за кадром. Мы устроили вечеринку по случаю выхода клипа в местечке Palace, куда пришли представители индустрии. Мы с Тони были в капюшонах и черном прикиде и вывели Мастейна в оранжевом комбинезоне, прямо с киноафиши. Мы посадили его на стул, и он продолжал вставать. Он должен был вести себя, как ненормальный, но я перестарался и силой усадил его обратно на стул, и вся эта чертова хрень чуть не рухнула. Все было довольно скромно. Затем кто-то еще вышел в капюшоне, а когда снял, оказалось, что это Элис Купер. Он опустил рубильник и поджарил Мастейна.

Дэйв Мастейн: Я мотался как говно в проруби между довольно злачным старым отелем на голливудском бульваре и домом матери в Элсинор. Приходилось иметь дело с доктором Марксом, инъекциями бупренорфина в живот, таблетками. Приходилось ездить к нему из Эльсинор, и творилось все это безумие, которое стало происходить в моей жизни из-за наркоты и алкоголя. Ник был уже постоянным участником группы, и мы начали сочинять песни для нового альбома, пусть даже были невменяемыми.

Мы с Дэвидом катались в его фургоне, и я придумывал какие-то отрывки текстов. Мы просто колесили по округе и валяли дурака. Мы как бы ждали. Ждали успеха. Ждали прихода. Ждали вдохновения. Ждали возможности достать товар. Ждали, когда перестанем долбить наркоту. Ждали, когда это чертово чистилище закончится и мы больше не будем ничего ждать, но в итоге окажемся там. Где «там»? Не знаю. А пока мы таскались без дела и жгли бензин. Я написал текст для песни «Lucretia» («Лукреция») на заднем сиденье, чувствуя себя совершенно никчемным. Засидевшись допоздна, я на цыпочках иду в темноту…

Многие из тех полночных текстов я писал под наркотой, хотя «Hangar 18» была по другую сторону всего этого веселья, потому что я уже вышел из лечебного центра. За мной присматривал Джош Немец, менеджер по подбору артистов лейбла Capitol. Он был гитаристом Синди Лопер. «Hangar 18»[9] у меня была в голове еще со времен Panic, моей первой группы. Джош предложил спеть что-нибудь о пришельце, поскольку считал, что песня о пришельцах. Я придумал слова. Петь о пришельце я не собирался; и тогда мы придумали два слова: «инородная жизнь»:

Инопланетные машиныПереводят в криогенное состояниеИстория о многом умалчиваетБезоговорочное доверие, а кто же станет подозреватьВоенную разведку?Всего два слова, не имеющие смыслаКажется, я увидел слишком много,Ангар-18, я знаю слишком много.

Рэндалл Кёртц: Даже в невменяемом состоянии Мастейн мог вести себя ужасно забавно. Мы с Джуниором поехали с ним на эту тематическую беседу, которую устроила маркетинговая компания Боба Чиаппарди Concrete Marketing. Мастейн должен был сидеть за столом. Он давно не появлялся на публике и выглядел хреново. К тому же принимал лекарства доктора Маркса, после которых его клонило в сон и отшибало память. Дэйв время от времени отрубался.

За столом вместе с ним было еще 5–6 музыкантов. Одним из них был Дон Доккен. Мастейн зашел в последнюю минуту и сел на свое место с краю. Сразу же все стали аплодировать и кричать. Он был не только крутой звездой, его еще и не видели довольно давно. Он был бледным и едва двигался. Казалось, он упадет на месте. Он сидел, опустив голову и закрыв глаза, и никто не знал, что происходит. В какой-то момент Дона Доккена спросили о планах, и он ответил, что подумывает выпустить сольный альбом. И вдруг Мастейн поднял голову и выдал: «И как ты его назовешь? “Дон”?»

Дэйв Мастейн: Я жил у мамы в Элсинор, вдали от соблазнов и возможностей достать наркоту. Наш гитарный техник Спорт приезжал и привозил мне лекарства. Я решил, раз я тут нахожусь и никого не знаю, мне приходилось мучиться и ждать, пока он привезет лекарства. На этом наши отношения с доктором Марксом закончились.

В Эльсинор я впервые попробовал прыжок с парашютом. Все началось с того, что в одном из интервью я сказал, что хочу прыгнуть с парашютом, и журналистка неправильно меня поняла, написав, что я уже прыгал с парашютом. И теперь я решил, что действительно надо прыгнуть. Давать задний ход было слишком поздно. Мне не хватало адреналина, и, несмотря на то, что было страшно, именно такая встряска мне и была нужна. Я подсел.

Возвращаясь из парашютного центра в долине Перрис возле озера Эльсинор, штат Калифорния, я увидел перед собой развалюху, которая ехала на север по шоссе 5. На бампере красовалась наклейка: «ПУСТЬ КОРРОЗИЕЙ ВСЁ ВАШЕ ЯДЕРНОЕ ОРУЖИЕ ПОКРОЕТСЯ С МИРОМ». И я сразу же понял, как будет называться мой новый альбом.

Глава 6. Обратно в клинику

Тони Леттьери: В итоге мы положили Дэйва на лечение по программе из 12 ступеней. Я забрал его и отвез в клинику Беверли-Хиллз. И тогда появился Джон Боканегра. Он-то и составил программу реабилитации.

Дэйв Мастейн: Когда Джон Боканегра пришел, он помог. Я его почему-то уважал. В прошлом он грабил банки и не дружил с законом, из-за чего я считал его крутым. Он выглядел как Панчо Вилья[10], мелкий мексиканец, с пробором посередине и большими бандитскими усами. Он работал в медицинском центре Беверли-Хиллз, но до этого был в лечебном центре в Пасадене, специализирующемся на наркозависимости и алкоголизме, где лежали конченые наркоманы, уличные бандиты и досрочно освобожденные. Туда его определил суд после того, как во время ограбления банка Джон завалил охранника. Он рассказал мне, как принимал наркоту, и он был настоящим зверем, но мне он нравился, и я считал его крутым. В том центре он завязал и обнаружил в себе дар помогать завязать другим. Умел найти подход. Знал, как со мной говорить. Но вскоре я узнал, что парень, которого я считал волшебником, оказался скорее Тифозной Мэри[11].

Дэвид Эллефсон: Я виделся с Джоном Боканегрой каждую неделю. Я делал попытку завязать, но предстояло еще много работы. Трудности были еще впереди. И Дэйв был раздосадован, что ему тоже придется завязать. Он велел, чтобы все вокруг него завязали: если он собирается завязать, то все, блядь, должны завязать вместе с ним. Дошло до того, что Ник Менза приехал на репетицию в футболке с пивом «Корона». Дэйв на него сразу же набросился: «Ты не можешь носить эту футболку – я боюсь сорваться, поэтому сними ее». Нику это не понравилось, потому что он вообще не считал себя зависимым и мог позволить себе пивка. Они столкнулись лбами, и наш менеджер Рон Лаффитт вынужден был отвести Ника в сторону и сказать, что лучше сделать, как просит Дэйв. Дэйва не переубедишь; проще переодеть футболку.

Он заставил Роба Кахейна, одного из партнеров компании Lippman & Kahane, затащить меня к себе в офис и сказать: «Дэйв говорит, ты должен завязать, иначе вылетишь из группы». Я был очень зол и спросил: «А почему бы Дэйву самому мне об этом не сказать?» Кахейн ответил: «Он попросил меня». Завязывай или пиздуй из группы – вот что он мне сказал. Будешь принимать – до свидания. Несмотря на то, что меня это жутко злило, я понимал, что надо завязывать.

Я пытался.

Дэйв Мастейн: Впервые слышу.

Тони Леттьери: В клинике было тяжело. Мы с Дэйвом ходили на встречи АА, а Джон приезжал ко мне домой, где собирал всю группу.

Дэйв Мастейн: Мы проводили эти собрания с группой, сидели в кругу, я – в центре, а спектаклем заправлял Боканегра. Это скорее были не встречи с группой, а сеансы психотерапии, хотя Боканегра не был квалифицированным психиатром. Он просто говорил то, чему научился в медицинском центре. Как только встречи заканчивались, я садился в свой серый «Мерседес» и ехал за бухлом. Мне тяжело давались эти собрания. Выматывали меня до такой степени, что внутри я просто ревел, но снаружи никому этого не показывал. Я приезжал в магазин и покупал две бутылки водки. Потом ехал и искал наркоту.

Тони Леттьери: Вокруг Дэйва всегда были желающие подогнать ему наркоту. А я был рядом и не подпускал. Знал, что они на него плохо влияют. Однажды вечером мы пошли на концерт Cult в «Лонг-Бич Арену», и парень за кулисами все норовил подойти, пытаясь передать Дэйву пакетик. Пришлось мне в итоге этого парня схватить за горло, приставить к стене и сказать, чтобы больше так не делал.

Дэйв Мастейн: Каждый раз, когда я ложился в медицинский центр Беверли-Хиллз, я проходил курс лечения, и когда уезжал оттуда, становилось легче. Как только я сваливал, у меня начинались те же проблемы, которые были, когда я туда приходил.