Помоги проекту - поделись книгой:
По слухам, малыша Тафари определили на эту должность за хорошее поведение, примерное послушание и вкрадчивое стремление понравиться всем и каждому при дворе. Принцы Эфиопской империи, располагавшие личными армиями, жившие далеко от столицы и пользовавшиеся в своих вотчинах полной независимостью, полагали, что Тафари вряд ли станет посягать на их власть.
С другой стороны, вполне возможно, что новоявленный наследник трона оказался настолько ловким, что никто даже не обратил внимания на его политические маневры, пока он плел паутину стратегических союзов. Тафари без промедления приступил к укреплению в Аддис-Абебе центральной власти, стал создавать институты государственного управления, инициировал ряд реформ, а также учредил собственную газету «Откровения света». Свою деятельность он считал неустанной попыткой пробудить Эфиопию к жизни в современном мире после долгого сна. «Видите ли, моя страна, как Спящая красавица (13) в своем замке в лесу, где за две тысячи лет ровным счетом ничего не изменилось… – говорил он в одном из своих интервью. – Я должен бороться с инертностью моего народа, предпочитающего закрывать глаза на этот ослепительный свет».
Империалистическая Европа, проснувшаяся уже давным-давно, не сводила с Эфиопии своего ненасытного, хищного взгляда. По условиям секретного Лондонского пакта, подписанного в 1915 году, во время Первой мировой войны, в случае победы Великобритания и Франция обещали Италии, если та выступит на стороне союзников, новые территории в Восточной Африке. А когда Италии вздумалось потребовать взамен этого Абиссинию, европейские правительства ввели эмбарго на поставки Эфиопии оружия, оставив ее без возможности защищаться. Пытаясь сохранить свой суверенитет, Рас Тафари путем успешных переговоров добился вступления страны в Лигу Наций, что позволило ей стать первым независимым африканским членом и обернулось еще одним триумфом эфиопианизма. А потом отправился в международное турне, взяв с собой свиту из тех, кому слишком мало доверял, чтобы оставлять без присмотра дома.
И где бы ни появлялся экзотический принц – от автомобильного кортежа в Париже до приема у папы римского Пия XI в Риме, – за каждым его шагом следила ненасытная пресса. В тот самый момент, когда пастух Атли в своей «Библии черного человека» воспевал толпы херувимов, Рас Тафари гулял по мощеным улочкам Иерусалима, слушая божественную музыку в исполнении марширующего оркестра из сорока армянских сирот (14), переживших геноцид. Они до такой степени растрогали будущего бога, что он решил их усыновить, взять в Аддис-Абебу и составить из них имперский духовой оркестр. Впоследствии Тафари называл их своими ангелами.
«Все человеческое рано или поздно обращается в тлен» (15), – писал он в апреле 1930 года, сообщая о кончине императрицы Заудиту. Готовясь к коронации, Рас Тафари занялся переустройством города – воздвигал электрические столбы и фанерные триумфальные арки, тянул телеграфные линии, чтобы нести свое слово планете, и строил апартаменты для гостей со всех уголков света. Заставить их приехать в Аддис-Абебу означало продемонстрировать свою власть врагам из числа эфиопских провинциальных правителей, которые только и делали, что плели заговоры. Рас Тафари заказал королевские одеяния себе и жене, величавой, как статуя, принцессе Менен, и послал верного человека в Иерусалим раздобыть камень из храма царя Соломона, чтобы установить на нем трон. Потом приказал доставить с лондонской Сэфил-Роу тринадцать головных уборов из львиных грив, обратившись к тем же мастерам, которые шили меховые киверы для королевских гвардейцев. И лихорадочно трудился, пытаясь разогнать тучи беззакония, реявшие над головой и грозившие помешать его вознесению на самые вершины власти, потому как Иясу, законный наследник Менелика, был все еще жив, хотя и сидел в тюрьме. Он поручил своим армянским ангелам выступить с дебютом эфиопского национального гимна. И даже накануне церемонии, в нечестивый ночной час, удивил британского консула тем, что лично явился проверить выполнение отданного им приказа. «В сумерках я увидел посреди дороги несколько человек, – вспоминал впоследствии майор Р. Э. Чисман, – а когда я вышел из машины и подошел к ним, то услышал, как кто-то тихо сказал: “
Если «Нэшнл Джеографик» восторгался великолепием коронации, то публикации в других изданиях живописали совсем другую картину. Журналистка Эллен Ла Мотт, писавшая для «Харперс», после ночи в переделанном хлеву, где ей без конца досаждали муравьи, явно пребывала в дурном расположении духа (16). Она жаловалась, что в Аддис-Абебе повсюду царит грязь и нет ровным счетом никакой культуры. Не торговали даже местными поделками, не то что чем-то уникально красивым. «Такой первобытный народ, как абиссинцы, лишенный любого гения, так ничего и не создал, – писала она, – лишь время от времени здесь встречаются лачуги, увенчанные пустой бутылкой из-под “Перрье”». Ивлин Во в материале для «Таймс» описывал подготовку к торжеству как бесконечный хаос, «смесь апатии и истерии, величия и фарса». По поводу короны утверждал, что ее бесцеремонно сунули в картонную коробку. А когда никто не пожелал платить за объездку молодых имперских жеребцов, своенравные животные опрокинули карету Вильгельма, убив ливрейного лакея.
Многие газеты сообщали, что император, чтобы оплатить коронацию, разорил страну, учредив все мыслимые налоги и позволив нечистым на руку чиновникам снять сливки. Журналисты утверждали, что несколько сотен стульев, предназначенных для иностранных гостей, так и остались пустовать – эфиопцам, которые несколько недель босиком добирались в столицу, так и не разрешили на них сесть. В одном из самых напыщенных фрагментов для «Нэшнл Джеографик» Саутард рассказывал о ритуале «смотра Его Величеством войск», в ходе которого вождям эфиопских племен вместе с их подчиненными предоставлялась возможность продемонстрировать всю свою выучку в традиционных костюмах.
По сообщению «Харперс», в какой-то момент многим показалось, что потешный бой вот-вот обернется мятежом: воины вдруг ринулись к помосту и стали угрожать Хайле Селассие остро отточенными пиками. От страха и замешательства иностранные гости повскакивали с мест, опрокидывая стулья. В общем и целом, пресса тогда так и не поняла, что произошло. «Нэшнл Джеографик», желая обойти стороной эту неприятную тему, сосредоточился на необузданной красоте торжества: «Сколько слонов, сколько львов, сколько народу!..»
Разнообразие на планете «Нэшнл Джеографик» прославлял – но только до тех пор, пока оно было где-то далеко-далеко и больше напоминало картинку из книжки. В 1940-х годах Национальное географическое общество (17) исключило из числа своих членов чернокожих, запретило им пользоваться библиотекой штаб-квартиры организации в Вашингтоне, округ Колумбия, и претворило в жизнь политику ориентации издания исключительно на белого читателя. По большей части журнал старался не писать о цветном населении самой Америки. И если и питал слабость к экзотике ради трепета открытий, то в основном все равно публиковал статьи в защиту колониальных завоеваний, против иммиграции и в поддержку движения за евгенику. Не осмеливаясь публиковать топлес фотографии белых женщин, он без зазрений совести – и исключительно во имя науки – печатал снимки африканок, позволявшие впервые узреть грудь многим поколениям очарованных ими американских мальчишек. Хайле Селассие собрал полную коллекцию номеров журнала и слыл восторженным членом Географического общества, представляя собой редкое исключение из правил. Вместе с тем он никогда не считал себя «черным», полагая своим предком даже не проклятого Ноем Хама, а Сима, в то время как «Нэшнл Джеографик» решительно именовал его семитом.
Вполне возможно, что здесь налицо парадокс, сопутствующий рождению каждого божества, но, пытаясь вглядеться в глубокие воды далекого прошлого, мы далеко не всегда располагаем надлежащими источниками света, дабы что-то там увидеть. Журнал, проповедовавший расистскую политику и выступавший в защиту империализма, сам того не желая, выступил в роли священного писания в теогонии чернокожего божества. «Бог – суть не что иное, как бедствие иронии» (18), – написал как-то философ Эмиль Чоран, потому что Он возвышается над противоречиями и язвительными насмешками, сопровождающими Его появление на свет. И тот факт, что на небесный трон власти чернокожих пришлось взойти человеку, совсем не считавшему себя таковым, может показаться парадоксом еще более высокого порядка. Новая религия, сформировавшаяся вокруг его особы, получила название «растафарианства», хотя Во и отмечал, что после коронации императора, получившего небесный титул Хайле Селассие, «каждому, кто посмел бы назвать его Тафари, грозил огромный штраф».
В пику его моральному «я» божественная природа императора была выше любой личности, имени или цвета кожи. Она включала в себя все, что бросало вызов белой мировой гегемонии и той несправедливости, которую белый мир выковывал с того памятного дня, 5 мая 1494 года, когда Колумб оглядывал побережье. «Вот она, Хамайка, возвышается на фоне вечернего неба девственно чистым, темно-зеленым силуэтом», – сообщал адмирал, глядя как племя таино готовится занять оборону на берегу. В материалах, посвященных его походам, «Нэшнл Джеографик» сохранил стиль, которым автор описывал свои открытия. Ямайку он открыл во время второго похода, а на обратном пути в Европу прихватил с собой пару тысяч пленников, чтобы продать на невольничьем рынке, что ознаменовало первый эпизод трансатлантической работорговли.
Сам Эддисон Саутард тоже вряд ли подходил на роль летописца откровений чернокожего могущества. Если учесть, что на эту должность в Америке можно было выбрать квалифицированного чернокожего политика, благо недостатка в таковых не наблюдалось, назначение этого белого чиновника, уроженца Кентукки, несло в себе целый ряд противоречий. Когда он сидел в своем кабинете за столом, его вдруг посетила религиозно-поэтическая муза. Свой восторженный отчет о коронации он завершил подробностями собственных поездок по Эфиопии с ее живописными долинами и крутыми каньонами, с богатыми рынками, где вовсю торговали леопардовыми шкурами и медом. Ему очень хотелось сотворить образ обетованной земли и прославить ее несравненную красоту. Горделивые верблюды несли гофрированное железо для современной кровли, согнутое аркой и привязанное к их горбам. Если «Харперс» писал о выгребных ямах и паразитах, то «Нэшнл Джеографик» рассказывал о похожем на херувима абиссинце, играющем на арфе, словно стараясь доказать справедливость слов царя Давида, сказавшего в своих псалмах, что «Эфиопия – край, где любит обитать Бог». Читателям, барахтавшимся на самом дне Великой депрессии, журнал предлагал элегантный образ эфиопского повара, державшего в руках поднос с одним-единственным страусиным яйцом, которым можно было накормить двадцать четыре персоны.
Ближе к 1950-м годам один антрополог (19) обратил внимание на новоявленных проповедников, вещавших на улицах Кингстона с Библией в одной руке и потрепанным экземпляром «Нэшнл Джеографик» в другой. Обычно они зачитывали выдержки из подготовленного Саутардом материала, задерживались на том или ином предложении, дабы его объяснить, и обсуждали со слушателями возможные толкования написанного. Но чаще всего делали долгую паузу на словах дипломата о том, как принцы со всех сторон света «преклоняли в знак покорности перед императором колени». Брат Йендис, на тот момент еще подросток, хорошо запомнил момент, когда ему стало ясно, что Рас Тафари Бог. «Один человек, приехавший с Кубы, подарил мне книгу. В книге этой говорилось о покорении морских глубин (20), о географии… На ее страницах я обнаружил подробное описание коронации Его Величества. И когда обо всем этом прочел, ощутил в себе такое могущество…» Экземплярам этого «священного писания» не было цены, найти их было очень и очень трудно.
Не только коронация Хайле Селассие была сбывшимся пророчеством Атли Роджерса, который писал, что эфиопский бог послал на землю апостола, дабы тот указывал другим путь. Апостолом этим был профсоюзный деятель с гордо выпяченной грудью по имени Маркус Мосиа Гарви. Поначалу Атли испытывал к нему двойственные чувства.
Этот чернокожий активист, родившийся на Ямайке, но впоследствии живший в Гарлеме, мечтал о будущих «Соединенных Штатах Африки», способных бросить вызов американскому могуществу.
В 1914 году Гарви основал Всемирную ассоциацию по улучшению положения негров (ВАУПН), посвященную продвижению черного единства, свободы и прогресса. Наблюдая за миром вокруг, он всегда спрашивал: а почему нет чернокожих королей и премьер-министров, чернокожих инженеров, бизнесменов и ученых? Чтобы добиться независимости черных от структурного расизма, въевшегося в белую экономику, Гарви основал судоходную компанию «Блэк стар», что в переводе означало «Черная звезда», зарабатывавшую на грузоперевозках и способную обеспечить бесплатный проезд всем чернокожим, желавшим возвратиться в Африку. После Первой мировой войны число членов созданной им ассоциации росло как на дрожжах, она привлекала в свои ряды таких активистов, как Леонард Хауэлл. «Пока не наступит эпоха правления негров, – заявил Гарви в 1919 году, – никакой демократии не будет».
По его убеждению, эта варварская война недвусмысленно продемонстрировала неспособность белых править на земле. Эта «война белых», в ходе которой отдавали свои жизни чернокожие солдаты, разрушила последние иллюзии об изначальном превосходстве европейской цивилизации, которое на деле оказалось мнимым. Система мироустройства, миропорядка и продвигаемых ценностей требовала радикальных перемен – включая и концепцию Бога, служившую фундаментом, на котором базировалась вся гегемония христиан. Если Библия предлагала образы и мифы, служившие опорой империалистам, то двигаться вперед можно было только отбросив их, придав сакральный характер политике чернокожих. «Если белые видят своего Бога через белую призму, то нам пришло время смотреть на нашего через свою собственную, пусть даже с большим опозданием, – писал он. – И поклоняться ему мы будем, глядя через призму Эфиопии».
В 1927 году, отсидев два года в тюрьме по ложному обвинению в ограблении почты, Маркус Гарви был депортирован из Соединенных Штатов на Ямайку. «Черная звезда» тоже не смогла остаться на плаву – когда у него затонуло несколько судов, он все это дело попросту забросил. Но по возвращении многие на Ямайке все равно встретили его как героя. Не желая опять оказаться за решеткой, он решил отказаться от низкопоклонства и лести, в особенности от пророчеств «Библии чернокожего человека» и гимна, в котором говорилось, как Гарви закрепил на шесте змея. Один сотрудник штаб-квартиры ВАУПН в Кингстоне прислал в известную на Ямайке ежедневную газету «Глинер» письмо, отмежевавшись в нем от подстрекательских идей Атли и осудив как «мошенников тех, кто возвысил Маркуса Гарви до ранга пророка, а Всемогущего выкрасил черной краской». Гарви не хотел, чтобы его ассоциировали с каким-либо новым эфиопским культом, и со своей стороны принял всерьез притязания Хайле Селассие на родство с израильским царем Соломоном; считая эфиопского царя иудеем, он не видел в нем чернокожего союзника.
В то же время первоначальный миф новой религии неразрывно связывал Гарви с приписываемым ему пророчеством: «Когда на голову чернокожего короля возложат корону, взгляните на Африку (22), ведь день избавления уже близок», хотя никаких доказательств, что произнес его именно он, а не кто-то другой, в природе не существует. По случаю коронации Хайле Селассие он написал в передовице своей газеты «Чернокожий» такие слова: «Давид в своих псалмах предрекал, что из Египта и Эфиопии придут принцы, дабы простереть руки к Богу. И мы ничуть не сомневаемся, что этот час настал». Но если сам Гарви тем самым хотел лишь обозначить геополитическую ситуацию, его слова приобрели гораздо более широкое звучание, выйдя за рамки первоначальных намерений. Всего за несколько месяцев до этого он поставил в Кингстоне провидческую пьесу под названием «Коронация короля и королевы Африки», тем самым лишь еще больше усугубив свое положение. В растафарианстве Маркуса Гарви неизбежно считали Иоанном Крестителем (21), независимо от того, нравилось это ему или нет. Он стал тем самым глашатаем, чье пришествие Янг предвидел в своем «Эфиопском манифесте»; посланцем, идеям которого предстояло проложить путь вперед, и следующей головой на заклание. Каждый раз, когда Гарви что-то пророчил, его слова неизменно сбывались, как у хорошей гадалки. В 1923 году он выдал цветистый риторический оборот: «Маркус Гарви – всего лишь Иоанн Креститель в дикой пустыне». А потом предупредил, что вскоре придет в другой, более могущественной ипостаси, чтобы нагнать еще больше страху на врагов, творящих несправедливость.
В 1926 году Маркус Гарви самым загадочным образом появился в роли «Кормчего» в священном тексте «Королевский пергаментный свиток черного превосходства», взлелеянном ямайским священником Фитцем Балинтином Петтерсбургом. Эта работа перекликалась с призрачной идеей, не меньше века кочевавшей по страницам печатных изданий. Если верить Оксфордскому словарю английского языка, термин «белое превосходство» (23) впервые появился в брошюрке под трусливым названием «Освобождение: практические советы британским рабовладельцам». Ссылаясь на Гаитянскую революцию, ее автор, Т. С. Уинн, писал, что освобождение рабов в полной мере соответствует экономическим интересам рабовладельцев, утверждая, что вся система находится на грани коллапса. Он не рекомендовал ждать, когда невольники неизбежно восстанут и устроят бунт, потому что потом «будет слишком поздно предпринимать даже самые мудрые и искренние попытки призвать их к повиновению и порядку, опираясь на белое превосходство». После первого же тиража это самое «белое превосходство» сразу же испугалось собственного исчезновения. Как концепцию его можно сравнить с обескровленным, бледным лицом, перед которым будто только что мелькнуло видение грядущей смерти.
К 1920 году, когда гарвардский ученый Лотроп Стоддард опубликовал свою работу «Нарастающая борьба цветных с мировым белым превосходством», разошедшуюся огромными тиражами, выражение окончательно вошло в обиход. «Белый человек может великолепно думать, созидать и сражаться», – излагал свои теории Стоддард, указывая, что этот архетип прошел суровое горнило европейского Средневековья, невероятно в нем закалившись. «Неудивительно, что краснокожие и негры боялись и почитали его как бога, в то время как сонные народы Дальнего Востока, пораженные его появлением с океана, по которому нельзя проложить дорог, по сути, не оказали ему сколь-нибудь эффективного сопротивления». Но после кровопролитной Первой мировой войны, вызвавшей падение рождаемости белого населения и наплыв мигрантов, с ходу заклейменных «цветной угрозой», власть белых стала постепенно угасать. Перед угрозой собственного исчезновения проповедники превосходства белой расы прибегли к последнему средству, заявив, что все, отличающиеся от них цветом кожи, вовсе даже и не люди. «У чернокожих нет исторического прошлого», – заявлял Стоддард в одной из своих работ, настолько символичной для своего времени, что цитата из нее даже попала в роман «Великий Гэтсби». «Никогда не развивая собственных цивилизаций, они практически лишены накопленной массы мыслей, верований и жизненного опыта», – писал он, перечисляя то, что составляет собой коллективное человечество.
С какой стороны подойти к этому утверждению, чтобы с ним бороться? Преподобный Балинтин вернулся с ним обратно в Эдем, размахивая мечом нового священного писания. В своем «Королевском пергаментном свитке черного превосходства» он писал, что белый цвет кожи стал проклятием, берущим начало от Евы и яблока-искусителя на дереве. «В ваших глазах это выглядит почтительно и красиво, не так ли?» – шутил он. А потом добавлял, что «мы приносим в жертву наши кровь, тела, душу и дух, чтобы белокожий англосаксонский Адам-Авраам мог ИСКУПИТЬ свое УЖАСНОЕ падение и исцелиться от проказы». И не только рассказывал, как африканцы жертвовали на алтарь белого человека свои земли, тела и тяжкий труд, но и перечислял связанные с ними места, упомянутые в Библии, равно как и конкретных персонажей. «Мы предоставили им доступ к Древу Жизни, отдали Эдемский сад, отдали Египет и Палестину… Отдали Жизнь, Душу и Тело Иисуса Христа… И тело Чернокожей Богородицы… Они забрали себе и Иосифа. Мы отдали им себя, чтобы сотни лет быть их рабами… Но теперь они нам ПРОСТО ОТВРАТИТЕЛЬНЫ», – заявлял Балинтин (24). – Мы до конца дней своих отказываемся нести за них ответственность». Свой новый миропорядок этот человек назвал «черным превосходством», хотя Оксфордский словарь английского языка этот термин до сих пор не признал.
Наблюдая за обществом Ямайки и вспоминая проведенные в Нью-Йорке годы, Балинтин знал, что ловушки бюрократической власти являются бесценным инструментом, позволяющим белым учреждать и скрывать свою власть. К ним относились требования без конца проходить регистрацию, предъявлять документы, подтверждающие личность, другие бумажки и данные – причем в общинах, где у многих не было даже возможности научиться читать. Учитывая, что в сотворении белого превосходства ключевую роль играет бюрократизм, Балинтин в своем новом священном писании тоже говорил о переписи, показаниях под присягой, свидетельствах о браке, дипломах, патентах и платежных ведомостях, ниспровергая их до уровня документов, узаконивающих новый режим. «Любые правительства и “ПРОФЕССИИ” подлежат обязательной регистрации в Королевском ДЕПАРТАМЕНТЕ черного превосходства», – говорилось в «Свитке». Листовое железо превратилось в священное писание, а околоюридический бред – в литургию, прославляющую черный цвет кожи. «Если хотите знать, чем мы занимаемся, то мы Творцы всего Сущего, Династий и Королевств, Священной Генеалогии и Священной Теократии, мы Небесные и Земные примирители, подобные Иисусу Христу», – объявлялось в новом священном писании. «Черное превосходство взяло на себя заботу о превосходстве белых, К. А. К. О.», – добавлял он, пользуясь загадочной, по-видимому, официальной аббревиатурой.
В недрах «Свитка» таилось пророчество о королевской чете, которая в утро своей коронации была «очень занята» приготовлениями. О Короле Альфа и Королеве Омега, том самом загадочном К. А. К. О. Там говорилось о «Льве и его львице», о «Монаршей Голове и Монаршей Подушке» на божественном брачном ложе. Балинтин даже привел их «Свидетельство о браке» и заявил, что они обладают «Правом Священных Времен». Если до этого Альфой и Омегой Балинтин больше считал себя и свою жену Лулу Мей, то в 1930 году читатели могли распознать в «Свитке» намек на куда более интригующие фигуры Хайле Селассие и императрицы Менен.
В соответствии с зарегистрированными полицией жалобами, в октябре 1933 года Леонард Хауэлл проповедовал вместе с Балинтином на улицах, опираясь, по выражению «Сборщика колосков», на «весьма причудливую доктрину», состоящую из фрагментов «Свитка» и «Библии чернокожего человека». Эту идею как концепцию, которая мерцала и набирала силу, чтобы потом засиять во всей красе, уже нельзя было погасить. Объявить Хайле Селассие Богом означало настойчиво заявить – в пику представлениям о белом превосходстве, – что чернокожие мало того что люди, но еще и сотворены из той же субстанции, что и божества. «Он сказал нам, что на землю вернулся Христос, однако я ничего так и не понял, – вспоминал впоследствии Джефет Уилсон, одним из первых влившийся в ряды сторонников Хауэлла, – но когда он повторил мне это несколько раз и дал почитать Священное Писание, я обнаружил, что так оно и есть… Потом он стал проповедовать, пользуясь Библией и этой самой книгой о черном превосходстве, которую я взял домой. А ночью меня посетило видение» (25).
Вот о чем повествовал «Свиток»:
В 1934 году колониальные власти арестовали почти всех первых проповедников растафарианства, в том числе Хауэлла, Хибберта и Хайндса. В середине марта, представ перед судом по обвинению в подстрекательстве к мятежу, Леонард Хауэлл впервые в истории предпринял попытку отстоять перед британской короной божественную натуру Хайле Селассие. Его обвиняли в том, что он презрительно и с ненавистью отзывался о британском правительстве, называл шлюхой недавно скончавшуюся королеву Викторию, а подданных британских колоний убеждал, что в действительности они эфиопы. «На скамью подсудимых он взял с собой целую кипу документов и несколько книг весьма необычных размеров», – сообщал своим читателям «Глинер». В зал заседаний еще не успели набиться его сторонники, разъяренные крикуны и зеваки, таскающиеся в суд чисто из любопытства, а Хауэлл уже твердо отстаивал свои позиции.
Свою защиту апостол построил на картине коронации. Разве ведущие мировые державы не послали на нее своих дипломатов, снабдив золотом, ладаном и миррой? Разве Георг V не отправил туда своего собственного сына? «Всем земным правителям пришлось склониться перед ним в поклоне», – заявлял Хауэлл. Роберт Хайндс засвидетельствовал, что о вознесении Хайле Селассие впервые узнал из журнала. Читать он не умел, но увидел фотографии и насчитал в короне Раса Тафари двенадцать звезд, в точности как в двенадцатой главе Откровения Иоанна Богослова. Хайндс говорил о падении Персидской, Греческой, Римской империй, предупреждая, что та же участь уготована и Британской, – причем перед судьей, который весьма специфичным образом отличился в прошлом. В 1915 году Роберт Уильям Лайол-Грант председательствовал на суде, который вынес приговор приверженцам Джона Чилембве, возглавившего мессианское восстание против британского правления. За безжалостную «справедливость» Лайол-Грант был произведен в рыцари, а революционеров в массовом порядке казнили.
Собравшаяся у здания суда толпа наблюдала, как каждый раз, когда Хауэллу давали слово, по ступеням все выше поднимался петух, то и дело кукарекая. Прошел слух, что это призрак, демонический дух баптистского священника Пола Богля, явившийся на заседание, дабы правильно расставить акценты. В 1865 году сотни обездоленных жителей Ямайки восстали против несправедливости и подожгли здание суда. Губернатор объявил военное положение, больше четырехсот жителей острова британские войска убили, а Богля повесили над входом, еще дымившимся после пожара. «Люди, – говорил я, – вы бедны, но в то же время богаты, ведь Бог сотворил золотые и алмазные копи в Африке, которая ваш дом». Эти слова Хауэлл произнес, когда его попросили передать содержание его проповедей. А когда упомянул о миллиардах фунтов стерлингов, украденных британцами у африканцев, вновь закукарекал петух. Но Хауэлл продолжал, настаивая на том, что «христианство – лишь поклонение идолу». Если Бог живет на земле прямо сейчас, любая религия, изгоняющая его на далекое небо и отстраняющая от человеческих дел, в обязательном порядке представляет собой поклонение мнимому божеству. По его словам, британцы, может, и распространили свою веру, где только могли, но христианские храмы повсюду закрывались, превращаясь лишь в «пустые оболочки». Что касается истинного бога Раса Тафари, то он жил совсем в другом месте, в то время как на Британию, добавлял Хауэлл, несся огромный метеор. «Я сказал им: как было в начале, так будет и в конце».
Всего через пятнадцать минут слушаний жюри присяжных признало Хауэлла виновным, и судья определил ему два года лишения свободы. «Когда его спросили, не хочется ли ему что-нибудь сказать, он пообещал обжаловать приговор, однако председательствующий заявил, что апелляция по такому делу не предусмотрена. – писал «Глинер». – Тогда Хауэлл немного помолчал и добавил, что его освободит Рас Тафари, причем очень и очень скоро».
Леонарда Хауэлла посадили за решетку с колючей проволокой, но в его камере был нарисован пейзаж настоящей Аддис-Абебы – он творил фундаментальное для растафарианства сочинение под названием «Обетованный ключ». Начиналось оно обывательским тоном, больше подходящим для какого-нибудь журнала путешествий, но потом повествование нарушало все законы, преследуя совсем другие цели. «В большинстве случаев приготовлениями к приему тысяч гостей император занимался лично, – писал автор о коронации, – и день ото дня приезжал в своем пурпурном экипаже проверить, как белые рабочие строят по его приказу дорогу». Туда же собирались съехаться представители всех земных держав. Наряду с подробностями из «Нэшнл Джеографик» и британских ежедневных газет Хауэлл воспользовался строками из «Свитка» и «Библии чернокожего человека», соткав из всего этого цельное полотно.
Он буквально очаровывал сокамерников рассказами о том, как сын короля Георга преклонил колено в знак повиновения Расу Тафари. «Повелитель, повелитель, отец прислал меня представлять его, сэр, – повествовал он, – сам приехать не смог, но передал, что будет до конца служить вам, повелитель». Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что Хауэлл заперт в холодной клетке в Спаниш-Тауне, административном центре округа Сент-Кэтрин, который сначала был построен как невольничий рынок, а потом постепенно превратился в колониальную тюрьму. Но в действительности сей теоретик пребывал в тронном зале, озаренном золотисто-красным светом. От короля к королю переходил скипетр. «На голове Его Величества Раса Тафари множество диадем, а на одеждах Его начертано имя Короля Королей и Владыки Владык, – молился он, – так давайте же преклоним пред ним колени» (27).
И писал такие слова:
Обожествлять человека означает повсюду пытаться отыскать его присутствие. Это означает изучать все источники, выглядывать знаки и с серьезностью перелопачивать потоки информации и событий, уходя в этот процесс с головой. Возложив на себя миссию Короля Королей, Роберт Хайндс повелел всем своим последователям выписывать «Питтсбургский курьер», популярный еженедельник для чернокожих представителей среднего класса, дабы впоследствии трактовать его страницы пророчествами грядущей войны. Когда в апреле 1936 года сотни тысяч итальянских солдат и наемников начали свой зловещий поход на Аддис-Абебу, богу пришлось бежать из своего царства, опасаясь за собственную жизнь. «Он, казалось, не знал (28), куда теперь ступит его нога», – сообщал корреспондент издания «Таймс». Вместе с семьей перепуганный император, по слухам, прихвативший в виде багажа тридцать тысяч фунтов стерлингов, сел в поезд до французского Сомалиленда, затем отправился в Джибути, потом наконец поднялся на борт британского военного корабля и сошел на берег в мирном английском городе Бате.
Хотя эфиопские воины мужественно сражались с захватчиками, вдвое превосходящими их силой, итальянцы прибегли к химическому оружию. С кружащих в воздухе самолетов вражеское командование распыляло ядовитый газ, душивший солдат и мирных жителей, умиравших мучительной смертью, которая разила их с небес. За пять последующих лет оккупации страны итальянцы убили почти полмиллиона эфиопов. Укрепляя систему апартеида, подразумевавшую расовую изоляцию чернокожих и всяческие преференции белым поселенцам, по улицам в поисках добычи рыскали карабинеры. Тысячи священников, укрывшихся в монастырях и церквях, нашли мученическую смерть от рук захватчиков, по малейшему капризу которых сжигались дотла деревня за деревней. «Нэшнл Джеографик» тем временем опубликовал пылкий панегирик Муссолини, провозглашая возрождение Римской империи: «Когда мы с дуче обедали в непринужденной обстановке на побережье, я узнал, каким мясом питается наш современный Цезарь».
В представлении Маркуса Гарви Хайле Селассие самым роковым образом оказался не готов выступить в защиту Эфиопии, не смог мобилизовать ресурсы и, по его едкому замечанию, оказался «трусливым львом», который «позволил себя победить, заигрывая с белыми». Но, несмотря на свой провальный характер, эта война лишь укрепила и отточила веру легионов растафарианцев с Ямайки, без конца прираставших новыми членами. «Все, что вы рассказывали нам об Иисусе, – писал в выходящем на острове издании «Понятный разговор» недавно обращенный в новую веру Л. Ф. К. Мэнтл, – прямо сейчас происходит на эфиопской земле с участием все тех же римлян (29) – народа, две тысячи лет назад распявшего Христа». Новая религия быстренько определила собственного Сатану, причем не абы какого, а в сутане – папу римского Пия XI.
Растафарианцы по всему острову постились и устраивали акции протеста, молились, учреждали фонды, набирали батальоны и предпринимали безуспешные попытки отменить британский закон, запрещающий жителям Ямайки служить в вооруженных подразделениях других государств. И если не могли сами записаться в армию Хайле Селассие, отправляли войска призраков, чтобы те сражались наряду с живыми. Поскольку их ряды составляли воинственные духи давно умерших предков, такие легионы обладали еще большим могуществом в борьбе с силами империализма. Тем, кто считал войну окончательно проигранной, растафарианцы говорили об огромном флоте Хайле Селассие, спрятанном на затерянном среди скал озере, о заводах, выпускавших в горных пещерах боеприпасы, и о Его новобранцах – львах и леопардах, выслеживавших глубокой ночью итальянских захватчиков, дабы попробовать их на зуб. В одном рапорте утверждалось, что «для военных нужд были мобилизованы змеи, гусеницы, скорпионы (30) и прочие ядовитые рептилии вкупе с насекомыми».
Анализируя материалы «Питтсбургского курьера», Роберт Хайндс в первую очередь обращал внимание на публикуемый в газете дешевый роман с продолжением о некоем супергерое докторе Белсайдесе. Этот чернокожий тиран, способный во всем потягаться с Муссолини, из номера в номер вынашивал фантастические планы мести белой Европе, имея в своем распоряжении всякие технические новинки и смертоносные лазерные лучи. «Белое превосходство в мире, дружок, должно быть разрушено, и мы его действительно разрушим», – повторял он своему секретарю на страницах романа, принадлежавшего перу журналиста Джорджа Скайлера, хотя тот писал под псевдонимом. «Звучит безумно, правда?» Возглавив Международное движение за освобождение чернокожих, Белсайдес учредил государственный религиозный культ поклонения пятидесятифутовой каменной статуе нагого черного бога – идола, который символизировал его самого. Узрев в этом гротескном фантастическом божестве зашифрованный намек на Хайле Селассие (31), Хайндс поручил одному из своих последователей записывать в журнал каждый публикуемый отрывок из романа. Потом во время литургий их читали вслух в качестве последних сводок с военного фронта, а полицейские доносчики, прячась в тени, наспех их конспектировали. Британские власти хоть и выражали беспокойство по поводу подобных ритуалов толкования смысла, но не могли запретить такие прозаичные газеты, как «Питтсбургский курьер» – а если уж на то пошло, то и «Нэшнл Джеографик».
Как не могли запретить и издание «Джамайка Таймс», воспроизведшее на своих страницах фрагмент итальянской пропаганды, имевший хождение в Европе. Автор, скрывавшийся под псевдонимом Фредерико Филоса, утверждал, что Хайле Селассие тайком объединил в конфедерацию двадцать миллионов чернокожих и задумал начать расовую войну. Эта «черная угроза», располагавшая неисчерпаемым золотым запасом и считавшая своими членами всех чернокожих солдат, служивших в армиях Европы, называла себя
«Хайле Селассие повсеместно считают подлинным мессией и спасителем цветного населения, – писал Филос. – Каждый раз, когда кто-нибудь произносит слово “негус”, означающее императора Эфиопии, глаза черных тут же загораются безумным фанатизмом. Ему поклоняются как идолу. Он их Бог, умереть за которого означает заслужить право на рай». Далее в тексте шел призыв к итальянским фашистам ниспровергнуть опасного демиурга. Для многих читателей «Таймс», разделявших идеи растафарианства, эта статья стала изумительным и чуть ли не сверхъестественным публичным подтверждением справедливости их верований. Спустя совсем короткое время очень многие жители острова выразили желание влиться в ряды таинственной лиги. Где итальянские пропагандисты раскопали слово
Когда именно обо всем этом узнал Хайле Селассие, информации нет – потеряв свою империю на одном краю света, на другом он приобрел божественное царство, все больше разраставшееся в размерах. Никаких прямых комментариев того периода не сохранилось, но, если учесть пылкую поддержку со стороны растафарианцев его военных усилий и широкого освещения суда над Хауэллом в британской прессе, известия об этом все же достигли его ушей. Лишившись всех владений и прав, изгнанный бог заговорил в духе своих приверженцев. «Так или иначе, но на кону сейчас стоит международная мораль», – заявил Хайле Селассие с трибуны Лиги Наций в Женеве, пылко обращаясь к мировым державам с призывом остановить в Эфиопии геноцид. Защищая себя в суде, Леонард Хауэлл схожим образом сказал, что «сегодня требуется спасать не одного человека, а весь мир». Растафарианцы утверждали, что грех приобрел не персональный или личный, но системный характер (33), а его причину следует искать не в отдельных порочных душах, но в корпорациях, империях и народах, превратившихся в современный Вавилон. Когда Хайле Селассие вышел на трибуну, его, как и Хауэлла, многие тоже встретили злобными криками и свистом, а его речь, по мнению многих, очень и очень трогательная, эффекта так и не возымела. Большинство членов Лиги Наций выступило за снятие санкций с Италии, в свою защиту заявившей, что цивилизационная миссия в Эфиопии не что иное, как ее «священный долг». Растеряв последние иллюзии, Хайле Селассие вернулся в холодную Англию, где королевское семейство распродавало серебро с фамильными монограммами в виде льва, чтобы купить угля.
В 1937 году, когда вечером на Коронейшн-Маркете в Кингстоне собралась толпа, чтобы послушать Роберта Хайндса, по случаю решившего воспользоваться 17-й главой Откровения Иоанна Богослова – в особенности фрагментом, повествующим о блуднице верхом на багряном семиглавом звере с надписью «Тайна» на челе, – и предложить свою трактовку очередного текста, туда нагрянула полиция. У Хайндса был при себе экземпляр «Примечаний к коронации» Джеффри Денниса – не самая своевременная книжица о британской монархии, увидевшая свет сразу после отречения Эдуарда VIII от трона ради женитьбы на разведенной американке Уоллис Симпсон. И пока герцог Виндзорский грозил отдать Денниса под суд за диффамацию в последней главе, где тот описывал его «пренебрежение долгом» («ему следовало обладать большей свободой (34) от скучных и рутинных занятий небожителя, таких как игра на скрипке…»), а Симпсон оскорбительно называл «подтухшим товаром», Хайндс в евангелии от Денниса узрел признак скорого падения Британской империи. Прервав проповедь, полиция набросилась на него и стала избивать дубинками с железными наконечниками на концах. «При взгляде на Хайндса было видно, что он весь в крови», – вспоминал эту ночь один из его последователей.
Но тот, то выходя из тюрьмы, то попадая туда вновь, не собирался отказываться от теологического поиска и стремления узнать как можно больше о природе и деяниях своего божества. Дабы добиться понимания, он штудировал все имевшиеся в наличии свидетельства и внимательно изучал даже самые незначительные новости, не гнушаясь пасквилей и язвительных выпадов, неизменно очищая их от шелухи. Он обращался ко всему, что его окружало, к каждой попадавшей под руку книге, не пропускал ни одного сообщения, выходившего из-под печатного станка, и просил своего бога сказать ему хоть одно слово. Но Хайле Селассие лишь жался к теплой печке в доме на Келстон-Роуд и ничего не отвечал.
Когда император и Маркус Гарви, его Иоанн Креститель, в силу зловещих обстоятельств оказались в Англии, предложение встретиться Хайле Селассие отклонил. Обосновавшись в Лондоне, в 1940 году Гарви перенес инсульт и был парализован. Несколько месяцев спустя появилось ложное сообщение о его смерти, которое тут же разнесла международная пресса. Читая кипу посвященных ему некрологов, во многих из которых содержались не самые лестные оценки прожитой им жизни, он перенес второй инсульт и через две недели действительно скончался. Но для растафарианцев пророк Гарви в принципе не мог умереть. Если бог жил и дышал, то какова вообще природа смерти? (35) Какая алхимия подвергает испытанию плоть и дух? И с какой целью? Растафарианство не предложило ни теории смерти, ни связанных с ней обрядов, а раз так, то о ней нечего было и говорить. Можно было сказать, что человек «куда-то перешел», а если нет, то считать его кончину свидетельством отступничества от живого бога, потому что истинный Его последователь не может умереть никогда. Когда в 1950 году после болезни в больнице Кингстона почил Роберт Хайндс, сторонники отказались идти на его похороны, и в итоге на них не было никого, кроме сестры.
Маркуса Гарви силой заставляли жить: упорно ходили слухи, что он переселился в Конго, обрел новое земное воплощение в облике президента Либерии Уильяма Табмена и проклял предавшего его последователя, повелев до конца жизни ходить в одеянии из мешковины. При жизни Гарви отказался отождествлять себя с растафарианством и запрещал Хауэллу продавать за пределами кингстонской штаб-квартиры ВАУПН портреты императора. А после смерти остался живым пророком, хотя резко критиковал и ругал Бога. «Если смерть обладает могуществом, можете рассчитывать на меня и после кончины – я останусь тем подлинным Маркусом Гарви, каким всегда хотел быть», – сообщал он в 1924 году в тайно переданной из тюрьмы в Атланте записке, обещая бороться за освобождение чернокожих, что бы ни случилось. Эти слова он написал даже не догадываясь, что после смерти человек, помимо прочего, может перестать быть самим собой.
Вот что говорил Гарви.
Выйдя в 1939 году из тюрьмы, Леонард Хауэлл собрал средства для покупки нескольких сотен акров земли на самом высоком ямайском холме, хотя в известной степени это и выходило за рамки теологии и теории. Основанная им Вершина (37) стала центром попыток растафарианцев воссоздать заново Новый Свет. В новую обитель, с которой открывался головокружительный вид, перебрались семьсот его последователей, учредив что-то вроде альтернативного общества, свободного от любого влияния Вавилона. Предвкушая, что все их земные потребности будут удовлетворены, некоторые уничтожили все свое имущество перед тем, как отправиться в путь через вереницу холмов, дабы стать ближе к небу.
По словам самого Хауэлла, обитатели этой Вершины, посвященной эфиопскому божеству, старались жить «подлинно общественной жизнью» под предводительством харизматичного апостола, которого многие считали воплощением самого Хайле Селассие. Выращивали маниоку, бананы, батат, фасоль, местный горох и священную траву, с которой впоследствии стало неизменно ассоциироваться растафарианство. По случаю очередной годовщины коронации устраивали пост. Разводили кур, пасли коз и изобретали сложные методы извлечения пользы из ничего. Даже мастерили скрипки из виноградных лоз и ветвей дуба. «Это был настоящий рай», – вспоминал сын Хауэлла Билл, проведший на Вершине детство.
Но утопии всегда угрожают властям, хотя само стремление колонизировать все уголки земного шара, по своей сути, может быть только утопическим. Выращивание марихуаны предоставляло колониальной полиции удобный предлог для частых разрушительных рейдов и массовых арестов. В июле 1941 года, перед одним из таких набегов, Леонард Хауэлл в предрассветный час увидел вещий сон, послуживший предупреждением, и к моменту прибытия стражей порядка переоделся старухой и лично принял участие в охоте на самого себя. Говорили, что в тот день в тюрьму Спаниш-Тауна бросили семьдесят два человека – по числу наций, представители которых когда-то съехались на коронацию. В тюрьму отправили своих гонцов все державы мира.
К концу 1950-х годов колониальное правительство Ямайки признало существование проблемы. Сдержать идею было уже нельзя, она захватывала остров не хуже лесного пожара. Растафарианство раздробилось на бесчисленное количество группировок, обителей и сект (38) – от хауэллистов и ниабингистов до Бобо Ашанти, духовного ордена, во главе которого встал принц Эммануэль, пророк с тюрбаном на голове. Поколение молодых, выросшее в трущобах Тренч-Тауна и объединившееся в ассоциацию «Вера чернокожей молодежи», носило длинные гривы черных нечесаных волос, явно бросая вызов колониальным нормам цивилизованности. Ни одно слово не обладало такой гаммой значений, как
Дредов не только преследовала полиция, но их считал опасными преступниками и активно презирал ямайский средний класс, многие представители которого слыли благочестивыми прихожанами и не имели ничего против стабильного британского правления. «Растафари дураки!» [4] – кричали люди, считая их отсталыми, порочными богохульниками. В 1944 году Ямайка добилась единого для всех совершеннолетних избирательного права. С появлением новой элиты, состоявшей из политиков разных рас, во главе которых выступил Александр Бенджамин, у всех возникло стойкое ощущение, что остров наконец движется к прогрессу. Но для растафарианцев это было банальной иллюзией, фантазией о креольском мультикультурализме, маскировавшей собой сохранение власти белых через черное меньшинство, которое, по выражению ямайского философа Сильвии Уинтер, жило в «миазмах заимствованных верований».
Если язык порождает значение и порядок, впоследствии их сохраняя, то сами слова должны непременно меняться. Новый язык влечет за собой новую историю. Представ перед судом, Леонард Хауэлл говорил на местном наречии (40), адресуя Хайле Селассие тайные посылы. В его устах это звучало не столько экстатическим неблагозвучием, сколько бунтом против имперского порядка, настолько въевшегося в жизнь, что свергнуть требовалось даже язык колонизаторов, на котором говорила английская королева. (Сам Хауэлл любил говорить о «воинственных наречиях падших ангелов, сражающихся с Англией».) С течением лет растафарианцы, особенно представители «Веры черной молодежи», стали развивать язык, основанный на амхарском наречии Эфиопии и известный как
Двигаясь из конца в начало, буква «я» создавала по пути новые
Соскоблив налет столетий безжалостной эксплуатации, выдаваемой за приобщение к цивилизации, лингвисты-дреды решили, что звучание слов должно в полной мере соответствовать их значению.
Поделиться книгой: