Наши переводы выполнены в ознакомительных целях. Переводы считаются "общественным достоянием" и не являются ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять их и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено неправильно.
Просьба, сохраняйте имя переводчика, уважайте чужой труд...
Бесплатные переводы в наших библиотеках:
BAR "EXTREME HORROR" 2.0 (ex-Splatterpunk 18+)
https://vk.com/club10897246
BAR "EXTREME HORROR" 18+
https://vk.com/club149945915
Джек Кетчам
"Искалеченные в колесе секса"
Вступление: Гоблин на танцплощадке
Я знаю, что публикуя эти рассказы, я подставляю свою шею. Прекрасно.
Что ж, остается только посмотреть, кто из вас придет с топором палача.
Или с топорами. С ножами, с косами и с мечами.
Со всем, чем можно резать или рубить.
Я не буду вас винить.
Но не забывайте, что "Джек Кетч" на британском жаргоне означает "палач". И мы можем поменяться ролями.
С другой стороны, некоторые из вас могут быть достаточно извращенными и снисходительными, чтобы наслаждаться этими ранними рассказами.
Я предлагаю их вам в любом случае.
Большинство этих рассказов были написаны в 1976-1981 годах, когда я в основном занимался другими делами. Кропал рецензии на грампластинки, рекламные аннотации и различную документальную прозу. От серьезной до полусерьезной и смешной, посылая во все журналы, которые я только мог себе представить, от "Коллекционера миниатюр" до "Пентхауса", от воскресного газетного журнала "Парад" до рок-журнала "Крим", от "Классического декора" до "Домашних поделок". Я имею в виду, что мне было все равно, где печататься, лишь бы платили.
Однако рассказы я продавал в мужские журналы, в частности в журнал "Шик", а также в "Генезис", "Высшее общество", "Кавалер", "Мальчишник" и "Самородок". Многие рассказы перепечатывались по нескольку раз, в основном "Мальчишником", опускаясь по лестнице приличия и хорошего вкуса, пока, упав на самое дно, один из них не оказался в "Валете"[1].
Без шуток.
Горжусь ли я этим? Несомненно. И я благодарю редакторов всех этих журналов за то, что они дали мне возможность научиться писать художественную прозу, платя от $150 до $350 долларов за каждый рассказ. Есть много начинающих писателей, которые, вероятно, готовы были бы убить за спуск по этой лестнице, и они были бы абсолютно правы, если бы у них возникло такое желание.
Подзаголовок "Под псевдонимом Ежи Ливингстон" я выбрал потому, что более половины рассказов подписаны этим именем, а остальные - моим собственным. Почему-то Ежи кажется подходящим для этого сборника. Мой псевдоним является одновременно шуткой, игрой слов и данью уважения очень хорошему писателю, каким и я надеялся когда-нибудь стать. Я вырос в Ливингстоне, штат Нью-Джерси, городке на берегу реки Гудзон. Моя мама все еще живет там. Когда я был студентом, на меня произвели сильное впечатление книги "Садовник" и "Раскрашенная птица" Ежи Косински.
Следовательно, Ежи Ливингстон.
Мне было тридцать лет, когда я подписался этим именем под рассказом "Навязчивая идея", сочиненным по настоянию моей подруги, которая сказала, что если я такой охуительный писатель, то должен поднять свою напыщенную вычурную жопу, доказать это и просто продать хоть что-нибудь, черт бы меня побрал. На самом деле рассказ, который я написал в ответ на этот вызов, стал первым моим художественным произведением, которое купил мужской журнал. Журнал о ебле. "Шик", если быть точным, и я был ужасно рад этому.
Но я был не совсем уверен, как мои родственники и друзья моих родителей отреагируют на все эти "раздвинутые половые губы".
Поэтому я спрятался от города, в котором вырос, за названием города, в котором вырос. Это показалось мне хорошей идеей, так что Ежи Ливингстон на некоторое время стал моим порно псевдонимом.
Три долгих года я вкалывал, как собака, в аду литературного агентства, но, в конце концов, бросил это занятие и снова обрел свободу. Меня поддерживали пособие по безработице и редкие денежные переводы из журналов. В местах, которые я выбирал для игры, стояли длинные ряды бутылок с янтарной жидкостью, которая успокаивала меня и меняла мое представление о том, что дозволено в некоторых вопросах дружбы, ухаживания и соблазнения.
Некоторые из этих бутылок предали меня. Некоторые из этих проклятых бутылок угнетали меня или делали глупым. Или даже заставляли меня при случае поклоняться какому-нибудь холодному белому богу, в открытый рот которого кто-то недавно насрал.
Я это понял и принял. Потому что большинство этих бутылок я считал своими друзьями. Они обладали способностью развязывать язык и облегчать мой груз и груз других людей, мужчин и женщин, они располагали к общению, смеху, танцам, к приятным томительным беседам до рассвета, а иногда, когда мне везло, к высвобождению других, более теплых грузов в мягкие влажные карманы тайны.
Я был неопытен. Я был поверхностен. Я ехал в ад на ручной тележке.
Меня это устраивало.
У меня было много друзей.
Мой друг Ник Тошес несколько лет назад написал статью, которую я, будучи его агентом, продал в "Пентхаус". Она называлась "Искалеченные в колесе секса" и постулировала, хотя и с юмором, но на полном серьезе, совсем не шутя, если разобраться, что сексуальная революция шестидесятых уже закончилась.
И что все проиграли.
Эта идея легла в основу практически всех моих тогдашних художественных произведений.
Шел 1976-й год.
Давайте вернемся туда.
Диско и панк, кантри-музыка и умерший вскоре Элвис.
Донна Саммер еще не нашла свой путь к Иисусу. Она все еще "плохая девочка, грустная девочка" и королева диско. Сид Вишес из Sex Pistols все еще икона панк-рока. Англичане снова вторглись в чарты, и Ramones и "крестная мама панк-рока" Патти Смит открыли ответный огонь. Шах все еще на иранском троне. Проповедник Джим Джонс в солнцезащитных очках и тропической рубашке через несколько месяцев погубит 900 человек, заставляя их пить отравленный растворимый напиток "Кул-Эйд"[2].
Местные секс-клубы в городе Мамаронек призывают манхэттенских знаменитостей и молодоженов обмениваться партнерами. Бары с голыми сиськами. Голые танцы. Отражающие глобусы и полиэстеровые костюмы-тройки. Все нюхают кокс и легально продающиеся попперсы. Выпивка в клубах по-прежнему стоит три-четыре доллара. Два часа езды на поезде и пароме из Нью-Йорка до Файр-Айленда - и все еще можно перепихнуться практически с кем угодно, не боясь заразиться СПИДом.
Все это изменилось неизбежно и навсегда.
Ник был прав. Сексуальная революция закончилась, и все мы проиграли.
А пока мы играли в нее.
В шестидесятые годы это была свободная любовь.
Сопутствующей мелодией свободной любви были дурь и ЛСД, мескалин и галлюциногенные грибы.
В семидесятые это была ебля.
Затем мелодия сменилась на кокс и морфин, метаквалон и амфетамин.
И везде ряды бутылок.
Упадок беззаботного секса начался задолго до того, как СПИД поднял свою жалкую голову и начал фактически уничтожать его участников. Конечно, так оно и было, и многие из нас в глубине души знали это уже тогда. Обвинять СПИД во всем, что за ним последовало, - это ревизионистский бред. Секс уже пришел в упадок, друзья. Всего за несколько лет он превратился из таинства в послужной список. СПИД лишь окончательно закупорил джинна в бутылке.
И все же у этого периода были свои прелести.
Все по-настоящему упадочные периоды, похоже, таковы. Если вы едете в ад на ручной тележке, значит, вас кто-то везет. Это значит, что вам не нужно прилагать особых усилий. Можно плыть и плыть.
Что мы и делали.
Но у него была и темная сторона.
Она проявлялась в потерявших сознание девушках на танцплощадке. Вы видели ее, когда спешили в сортир, чтобы понюхать еще одну порцию кокса, которую обычно могли себе позволить.
Там было темно. И я создал своего собственного Темного Героя, чтобы поселить его там.
В десятилетие, когда в изобилии проводились фотоконкурсы обнаженных девиц под названием "Девушка по соседству", когда книги, мужские журналы, женские журналы и даже некоторые серьезные журналы обещали вам звезды в сексуальном плане - если этот старый жирный ублюдок Эл Голдстайн смог получить столько секса, то и я cмогу - воспевая секс ради развлечения, секс без предварительного знакомства, давая вам инструкции, как провести зажигательную вечеринку или сделать идеальный отсос, я вытащил из своей извращенной психики парня, который добивался успеха, но почти никогда не добивался успеха, и то, и другое одновременно.
По фамилии Струп. Без имени, просто Струп.
Это была еще одна игра слов. Струп - это Пруст, в фонетически исковерканном виде. Возможно, самого чувствительного писателя в истории я превратил в ничтожество с почти свинцовой чувствительностью. Жребий Струпа состоял в том, что он практически никого не понимал, ни себя, ни, тем более, женщин, но при этом упорно добивался и женщин, и собственного удовлетворения.
Не имея ни малейшего представления о том, что на самом деле может принести ему то и другое.
Выпивоха. Неудачник. Гомофоб. Весьма сомнительный друг и ненадежный любовник. Ужасный женоненавистник и по большей части этим гордится.
Таков мой парень.
В барах в те времена его можно было встретить на каждом шагу.
Истинным поэтом такого рода вещей был Чарльз Буковски, и я признаюсь, что бесстыдно подражаю ему. Но окружающая среда Буковски - это, видит Бог, не мой Лос-Анджелес, не почтовые отделения, не алкогольные притоны, и вся его свирепость - тоже не моя. Струп - ничтожество из среднего класса, пытающееся выбиться в люди, пишущее рекламные тексты днем, пьянствующее по ночам, обычно живущее с женщиной, которую зовут Карла или Шила, и постоянно ей изменяющее.
Обман у него почти как кодекс чести. Всегда стремится к большему.
Все время в поиске, человек, имеющий цель в жизни.
Мудак.
Какое-то время он мне даже нравился.
Я написал семь рассказов с участием Струпа, некоторые от первого лица, некоторые от третьего, и продал шесть из них. Когда я хотел продать седьмой, редактор "Шика" Бен Песта попросил прислать рассказ не про этого придурка: "Если только Струп не гоблин, изгнание которого действительно жизненно важно для вашего психического благополучия". Прямая цитата. У меня до сих пор хранится это письмо.
Я не знаю, гоблин Струп или нет. Но, в отличие от Струпа, намек понял. Я положил рассказ на полку и перешел к другим вещам. Седьмой рассказ печатается здесь впервые, а я отсылаю вас к своим комментариям к рассказам.
В крошечной деревушке Фоделе на острове Крит я написал три из представленных здесь рассказа, написал их, сидя на террасе, поедая мезе, попивая рецину и печатая на маленькой игрушечной пишущей машинке, которую я взял напрокат за непомерную плату в Ираклионе, потому что она была единственной с англоязычной клавиатурой. Если они в целом приятнее, чем рассказы о Струпе, то это уже голос Греции. Но сексуальная суета семидесятых там все еще присутствует. Действие всех остальных происходит в Нью-Йорке. В Ист-Сайде, Вест-Сайде, во всем городе.
Собранные вместе, они представляют собой довольно пеструю компанию.
Но я не могу отделаться от мысли, что сущность Струпа время от времени в них всплывает. Не во всех рассказах, но в большинстве. Я думаю о сексе из мести в "Лгунье". О циничном разговоре в баре в "Истсайдской истории". О том, как Слейд Рул похлопывает по попке свою новую клиентку в "Мертвой жаре" и о его безудержной гомофобии.
Так что, возможно, Песта был прав. И в то время мне действительно нужно было изгнать гоблина.
Думаю, с тех пор мои герои стали в значительной степени добрее.
Я был уверен, что под мрачной комедией по большей части таится жгучая боль. Перечитав все эти рассказы впервые за много лет, я сразу же понял, что это не так. Так что теперь я думаю, что, возможно, гоблином был сам период и то, как он во мне преломился. Я скучаю по тому недавнему времени, когда для некоторых из нас любовь действительно была свободной. Мужественно наблюдаем, во что она превратилась.
Думаю, нам, стареющим хиппи, есть за что отвечать.
В том числе и за таких парней, как Струп.
Часть 1
"Навязчивая идея"
Струпу было трудно быть с ней любезным.
Когда на самом деле ему хотелось надрать ей задницу.
Они расстались на уик-энд, Струп остался в городе, а Шила отправилась в Кейп-Мей навестить подружек, и Шила провела время гораздо лучше, чем он. Все очень просто.
Ладно. Все не так просто. Имелся также небольшой факт ее перепихона во время пребывания вне дома. Струп и сам перепихнулся, но это было паршиво. Потом она возвращается домой этакой королевой.
Так что трудно было быть любезным, но у Струпа не было выбора. У них была договоренность. Они жили вместе, и если он решал время от времени вставить другой женщине, то она давала другому мужчине. Такова была линия поведения.
Она всасывала это феминистское дерьмо, как речной сом. Если он хочет удержать ее, ему лучше держать пасть на замке, притворяться, что все в порядке, ведь она может отдаться и лабрадору, если тому все равно. Он должен играть крутого парня. Никаких бзиков.
