Как мы хоронили Иосифа Виссарионовича

Второй. Тогда Валю! Надо разбудить Валю! Если ложная тревога, ей он голову не снесёт, её он пощадит.

Идут за Валей быстрым шагом и, заражаясь друг от друга ужасом, убегают.

Сцена вторая. «Полуфабрикат-с»

Через несколько секунд охранники возвращаются вместе с режиссёром Вольдемаром Аркадьевичем, который играл Сталина. Раздаются аплодисменты, сверкают фотовспышки. Режиссёр отдаёт одному из охранников-актёров трубку, тот бережно её принимает, другому отдаёт китель генералиссимуса и остаётся в чёрной водолазке и белых брюках. Подходит к микрофону.

Сталин. Мы представили журналистам и избранным гостям первую сцену из будущего спектакля об Иосифе Сталине. Театр понимает, в какую раскалённую общественную обстановку он внедряется с этим спектаклем. Казалось бы, не лучше ли просто обойти эту тему и не нарываться на огонь со всех сторон, ведь недовольными окажутся и сталинисты, и антисталинисты, и консерваторы, и либералы… Но мы принимаем вызов Истории. Понимая… Но лучше я дам слово автору, Терентию Грибсу. Его дело формулировать, а наше — играть.

Из глубин сцены возникает Терентий.

Терентий. Я согласен с Вольдемаром Аркадьевичем: недовольными окажутся все, и мы к этому готовы. Ведь сейчас толком никто не понимает, во что мы верим и куда идём, и поэтому неприкосновенным объявляется всё: и прошлое советское, и прошлое имперское, и царь, и цареубийцы, и церковь, и те, кто сносил храмы. Впрочем, это только кажущийся парадокс, и он легко объясним: власть должна быть права в любых своих решениях и проявлениях, а потому она верно поступала и в 1905-м, и в 1917-м, и в 1937-м, да во все годы… Нашу страну сотрясает много кризисов, но главный я бы определил как «кризис перепроизводства святынь». Одной из таких святынь, увы, оказался Иосиф Сталин…

В зале шум, на сцену выходит Человек из министерства культуры.

Человек из министерства. Министр сожалеет, что не смог прийти на представление. Но он прислал приветственную телеграмму. (Достает из портфеля, зачитывает.) «Спасибо театру за то, что он прикладывает к нашей исторической травме подорожник правды». (Аплодисменты.) И, как водится, медаль. (Под овации режиссёр устало подставляет грудь, человек из министерства прикрепляет медаль и сходит со сцены.)

Сталин. Я благодарен поддержке министра. Самое главное сейчас — выпускать произведения искусства, чуждые придыханию и священному трепету. Этого и так предостаточно и в нашем искусстве, и в нашей жизни. Я рад, что министр вместе с нами верит в очистительную силу смеха. Конечно, наш смех будет глубок и точен. Он будет горек. Это не смех комиксов. Это смех трагифарса, и он нам поможет начать освобождаться от тени, которая нависает над страной почти столетие. Начать выздоровление. Начать освобождение. Я не люблю пафоса. Но я бы хотел, чтобы наш спектакль стал началом грандиозных похорон сталинизма.

На сцену опять врывается Человек из министерства. Он взволнован.

Сталин. Что, снова орден? По-моему, на сегодня хватит.

Человек из министерства. Потрясающая новость! Министр позвонил! Он рассказал президенту, что вы сейчас показываете публике отрывки… Президент посетовал: какая жалость, что меня не пригласили…

Сталин. Мы… Мы не надеялись… Даже не предполагали…

Человек из министерства. Президент все понимает! Он так и сказал: «Понимаю, что меня не позвали из скромности, вряд ли Вольдемар Аркадьевич намеревался меня проигнорировать».

Сталин (аккуратно усмехается). На сцене императорского театра игнорировать императора? На премьеру, в царскую ложу, конечно…

Человек из министерства. Он хочет посмотреть сейчас!

Сталин. В каком смысле?

Человек из министерства. Сейчас президент обедает в компании министра культуры. Президент знает, что вы уже показали начало, и он был бы рад, если бы вы изыскали возможность показать ему продолжение. Пока идёт обед. Минут на тридцать всего, или даже меньше. Когда обед закончится, мы дадим сигнал.

Сталин. А как он увидит…

Человек из министерства. Об этом не беспокойтесь. Трансляция уже пять минут как идёт. Президент сказал: любопытно глянуть, как там моего предшественника показать собираются.

Сталин (поднимая голову вверх). Приятного аппетита, господин президент!

Человек из министерства. Ответить не может, но слышит и видит.

Сталин. А про предшественника… (Осторожно смеясь, обращается в зал.) Юмор у нашего президента непревзойдённый.

Человек из министерства (показывает на часы). Обед в разгаре, приступайте.

Сталин. Польщены вниманием, но это ведь ещё не готовый продукт, так сказать, полуфабрикат-с. Мы бы хотели…

Человек из министерства. Ушам не верю. Вы что, отказываете президенту? Вольдемар Аркадьевич. Такое внимание. Мне неловко даже второй раз…

Сталин. Почему отказываю? Слово то какое нашли! Я просто хотел в наше оправдание…

Человек из министерства. Он всё, всё понимает. Он любит театр, и знает, чем репетиция отличается от премьеры.

Сталин. У нас для следующей сцены не хватает актёров. Двух!

Человек из министерства. Испытываете терпение президента?

Сталин. Что мне — гримёров, что ли, просить играть? Монтировщиков?

Человек из министерства (у него звонит телефон. Он отвечает со страхом и благоговением). Первое блюдо подали. Вольдемар Аркадьевич, вы поняли нас? Подали. Первое. Блюдо.

Сталин. Понял!.. (Обращается к Терентию). Текст ты знаешь. Назначаю тебя врачом товарища Сталина.

Терентий. Но я же…

Сталин. Терентий. Ты понял нас?

Терентий. Да.

Сталин. Но второго врача… Кто сыграет второго врача?

Снова звонит телефон.

Человек из министерства (после паузы, шёпотом). Господин президент. Да… О, да… Да-да… Как же я спасу ситуацию… (С ужасом.) Второе скоро подадут?! Я находчив, да… И предприимчив… Всё равно не понимаю… Как сам сыграть? Я не… Очень даже актёр? Я?

Сталин. Слушайте президента.

Человек из министерства (в трубку). Так точно. (Убирает телефон в карман.) Художественная ситуация такова…

Сталин. Мы поняли, какова. (Протягивает ему лист с ролью.) Слов мало. Ваша задача: трепетать. Справитесь, я уверен… Господин президент, строго не судите. (Удаляется.)

Сцена третья. Пульс товарища Сталина

Кремлёвская свита и Валентина (подруга и медсестра отца народов), собрались вокруг лежащего на диване Сталина, который бездвижно смотрит в одну точку.

Хрущёв (шёпотом). Куда он смотрит?

Берия. Что он видит?

Хрущёв. На что он указывает? Сморят туда же, вверх и налево.

Берия. Ты что-то видишь?

Хрущёв. Ничего.

Берия. И я ничего. А он — видит! И так было всегда!

Берия и Хрущёв бросаются на колени и ползут к руке Сталина, но Берия опережает, и начинает неистово целовать Сталину руку.

Входят два врача. Это трепещущие Терентий и Человек из министерства. Их приход ничего не меняет в поведении Берии.

Первый врач. Нам нужно переодеть то… то… то…

Второй врач. варища Сталина.

Первый врач. И снова осмотреть его необхо… хо… хо.

Второй врач. димо.

Хрущёв (глядя на почти впавшего в беспамятство Берию). Я полагаю, достаточно ограничиться товарищеским рукопожатием.

Хрущёв подходит к другой руке вождя и с преданностью, с глубоким вздохом пожимает её. В свите происходит раскол: одна часть подходит к руке за целованием, другая выстраивается для рукопожатий. Незадействованной в противоречивом ритуале остаётся только Валя — она всхлипывает в углу.

Хрущёв (врачам). Какая у него влажная ладонь! Что это значит?

Первый врач. У ладонного потоотделения есть несколько причин… Причина первая…

Второй врач. Сначала нам нужно переодеть и осмотреть. Мы же впервые тут! (Первому врачу, тихо.) Говорить буду только я, ты не начинай даже, я приказываю, я умоляю…

Хрущёв (Берии, который, слегка опьяняв от поцелуев, отошёл наконец от сталинской руки). Думаешь, ему это понравилось?

Берия. Я не мог иначе.

Валя. Он знал, он все знал. Он мне вчера говорит: «Видишь, Валентина, как заходит солнце? Ранней весной в Москве так редко можно увидеть солнце». (Свита недоуменно переглядывается.) Ах, вы не понимаете! (Продолжает всхлипывать.)

Первый врач. Можно, мы посчитаем пульс?

Первый врач подходит к Сталину, берет его правую руку. Но врача так трясёт, что он все время роняет руку вождя, и, смертельно бледный, продолжает отсчёт снова и снова. Сталин поднимает вверх левую руку. Он будто указывает в ту сторону, куда раньше так упорно смотрел. Все, как заворожённые, смотрят в пустоту, надеясь разглядеть какой-то знак или хоть что-то, что могло приковать столь пристальное внимание генералиссимуса. Слышен шёпот свиты: «Куда он показывает?» — «На что он указывает?» — «Ничего не вижу!» — «А я вижу» — «Что?» — «Сам присмотрись». — «Не вижу! Расстреляю своего окулиста, падлу».

Шёпот охранников: «Врачи подонки, даже глазные!» — «Глазные особенно, они ведь на зоркость влияют» — «В том числе на политическую».

Кто-то из свиты: «Кто-нибудь заткните охрану!»

В этот момент появляется ещё один Сталин. Его никто не замечает.

Сталин. Ха. Указывал. Никуда я не указывал. Я хотел схватить за глотку — их всех, по очереди; моё сердце сдавила жалость, что я так и не успел сделать — их всех, по очереди — мёртвыми. А потом мне стало плевать. (Рука первого Сталина опускается.) Похолодели ноги, до колена, я хотел приказать, чтоб их укрыли одеялом. Но язык не слушал меня. Я даже рот открыть не сумел. Даже. Не сумел. Открыть. Рот. Меня поразило, что сразу похолодели два сросшихся пальца на правой ноге. Значит, закончилось чудо. Даже в Сибири, в ссылке, в жуткие холода, когда все тело обращалось в едва дышащий, едва колышущийся на ветру кусок льда, эти два маленьких героя не мёрзли. Никогда! Не поддавались они холоду и в зимнем Петрограде, и в крещенские морозы в Москве. Нигде! А тут, на тёплой даче — прекрасный у меня истопник, как долго я их перебирал! — на тёплой даче, в начале весны, пальцы первыми дали предательский сигнал: «Нам холодно! Укутай нас!» Значит, чудо закончилось. (Закуривает, садится, со злым весельем смотрит на суету вокруг своего тела.) Теперь-то можно. (Пауза.) И — никого. Даже Ильич, который посещал мои видения регулярно, не пожелал прийти в предсмертные галлюцинации…

Над сценой раздаётся грандиозный хриплый кашель.

Хрущёв. Будьте здоровы, господин президент!

Сталин (в гневе). Следуйте тексту!

В зале оживление.

Первый врач. Мы должны…

Второй врач (перебивает первого). Поставить товарищу Сталину пиявки.

Первый врач. По восемь.

Второй врач. За каждое ухо.

Приступают. Валя рыдает все сильнее.

Сталин. По восемь за каждое ухо. Пиявки приступили к работе во благо партии и народа. Мне лучше не становилось, а шестнадцать крохотных уродцев, восемь за левым ухом и восемь за правым, наливались моей кровью на глазах соратников. И вот мы с товарищами любуемся друг на друга, и я слышу запах их страха — они боятся меня, друг друга, самих себя. Они растеряны, подобно актёрам, которых выпустили на сцену, но текста не дали. Что же делать? Вдруг промолчим слишком длинно? А если заговорим неуместно? Все может принести смерть — и слово, и молчание…

Вдруг останавливается. Решительно подходит к Человеку из министерства, играющему врача.

Сталин. Нам продолжать? Президент не закончил обедать?

Человек из министерства. По… По моим расчётам… Если, если исходить из моего опыта… Сейчас подают десерт. Надо продолжать. Нам дадут сигнал.

Сталин отходит от человека из министерства.

Сцена четвертая. «Усики выращивает нам на радость»

Появляется Ленин.

Ленин. Пламенный колхидец! Чудесный грузин!

Сталин. Владимир Ильич! Я ждал! Здравствуйте?

Ленин. Здоровья нам друг другу желать глуповато.

Сталин. Потому что поздновато?

Ленин. Мне-то уж точно. А вы ещё…

Сталин (трогает свой пульс). Вроде жив пока.

Ленин (указывает на группу соратников вокруг тела Сталина). Когда пульс прервётся, они вас ко мне подложат…

Сталин. Подложат?

Ленин. Все веселее будет, а то у меня там скука смертная… Ходят, пялятся и молчат… Тишина жуткая, нерушимая, три года назад муха залетела, как я был рад ей! Я бы стоя её поприветствовал, если бы мог. Но её убили, а мавзолей на время охоты закрыли. Лейтенант и два майора гонялись за крылатой тварью, как три циркача, я девять дней потом эту чудесную сцену вспоминал, и посмеивался, но тайно. Вот так… Правда, усы кололи нижнюю губу, меня же почти не бреют. Все восхищаются — ах, у него растут усики, ах, тридцать лет как мёртв, а усики нам на радость выращивает, уж не воскреснуть ли намеревается наш любимый, наш родной?..

Слышен глухой удар.

Берия (шипит, трясясь от гнева). Вы что натворили? Вы уронили зубы товарища Сталина!

Первый врач. Нам нужно было опустошить полость.

Второй врач. Он не нарочно, он от благоговения.