Четыре тысячи недель. Тайм-менеджмент для смертных

У погони за эффективностью есть еще один, особенно коварный аспект, портящий наши отношения с временем: соблазнительная тяга к удобству. Целые индустрии строятся и процветают на обещании помочь нам справиться с огромным количеством дел, устранив или ускорив утомительные и долгие ежедневные дела. Но в результате – по иронии, которая к этому моменту уже не должна удивлять, – наша жизнь незаметно ухудшается. Снова срабатывает ловушка эффективности: высвободившееся время тут же заполняется другими якобы неотложными делами. Это что касается количества, но страдает и качество: пытаясь устранить скучное и утомительное, мы случайно устраняем и вещи, которые, сами того не осознавая, ценили, пока они не ушли из нашей жизни.

Происходит это так. Как говорят стартаперы, заработать кучу денег в Кремниевой долине можно, определив «болевую точку» – какую-нибудь маленькую раздражающую деталь, вызванную «силой трения в повседневной жизни», – и найдя способ ее устранить. Например, «боль» от необходимости выяснять номер местной службы заказа такси и звонить по нему или просто ловить машину на улице устраняет Uber. Электронные кошельки вроде Apple Pay устраняют «боль» от необходимости лезть в сумку за реальным кошельком или деньгами. Фирма доставки еды Seamless даже запустила рекламу – шуточную, конечно, но все же – о том, что поможет избежать мучительного разговора с живым сотрудником ресторана: общаться нужно будет только с экраном. Так все протекает более гладко, это правда. Но оказывается, гладкость – сомнительное преимущество, поскольку часто именно шероховатости придают жизни прелесть, взращивая отношения, жизненно важные для физического и психического здоровья, а также для выносливости наших сообществ. Верность местной службе такси – одна из тонких социальных нитей, которая, умноженная в тысячи раз, пронизывает и объединяет весь район. Общение с владелицей местного китайского ресторанчика с едой навынос может казаться мелочью, но благодаря таким мелочам район, где вы живете, остается местом, где люди все еще говорят друг с другом, где «одиночество в Сети» еще не правит безраздельно. (Уж поверьте мне, писателю, работающему дома: парочка кратких бесед с живыми людьми может в корне изменить весь день.) Что касается Apple Pay, то мне нравится, когда при покупке возникает небольшое «трение»: порой оно помогает воздержаться от бесполезной траты.

Иными словами, удобство все упрощает; но так ли необходима и важна простота в каждой конкретной ситуации? Взять хотя бы услугу, которой в последние годы я явно злоупотребляю: она позволяет создать и отправить поздравительную открытку удаленно, не вступая в реальный контакт с адресатом. Может быть, это лучше, чем ничего. Но и отправитель, и получатель понимают, что это совсем не то, что купить открытку в магазине, написать поздравление от руки и прогуляться до почтового ящика, чтобы ее отправить. Ведь, вопреки расхожей фразе, важно не внимание, а усилие – так сказать, неудобство. Процесс становится более удобным, но лишается значимости. Как отметил Алексис Оганян, венчурный капиталист и один из основателей социальной сети Reddit, мы зачастую «даже не понимаем, что что-то идет не так, пока кто-то не показывает нам способ получше»{39}. Но порой мы не понимаем, что какой-то повседневный процесс идет не так потому, что с самим процессом все в порядке, а сбой, из-за которого кажется, что все «не так», произошел в человеческом факторе.

Часто удобство приводит не просто к тому, что какое-то занятие начинает казаться менее ценным: мы полностью отказываемся от ценного в пользу удобного. Раз есть возможность остаться дома, заказать еду и смотреть сериалы, вы ею пользуетесь – хотя, может быть, прекрасно понимаете, что лучше бы провели время, встретившись с друзьями в городе или приготовив еду по новому рецепту. «Я люблю варить кофе, – пишет профессор юриспруденции Тим Ву в статье о подводных камнях культуры удобства, – но растворимый кофе от Starbucks такая удобная штука, что я уже почти не делаю того, что мне нравилось делать»{40}. При этом стороны жизни, которые не хотят поддаваться сглаживанию, начинают отталкивать. «Когда можно не стоять в очереди и купить билеты на концерт по телефону, очередь на избирательном участке раздражает», – отмечает Ву. По мере того как удобство начинает заправлять в повседневной жизни, все наши занятия постепенно делятся на два типа: удобные, но пустые и не соответствующие нашим настоящим предпочтениям и те, неудобность которых теперь ужасно раздражает.

Чтобы сопротивляться этим тенденциям в одиночку или всей семьей, нужна смелость. Ведь чем более гладкой становится жизнь, тем более странным вы покажетесь окружающим, если будете отстаивать шероховатости жизни и выбирать неудобства. Избавьтесь от смартфона, перестаньте пользоваться Google, замените WhatsApp на бумажную почту – и вас, скорее всего, сочтут сумасшедшим. Тем не менее это возможно. Библеистка из Торонто Сильвия Кизмат отказалась от постоянной должности в университете, когда почувствовала, что ее насыщенная жизнь (со всей этой обязательной эффективностью и удобством) постепенно лишалась смысла. Вместе с мужем и детьми она переехала на ферму в глубинке, где начинает каждый зимний день с растапливания печи, чтобы согреть дом и приготовить еду:

Каждое утро я выгребаю вчерашнюю золу… Подбрасывая в печь хворост и слушая треск древесины, пожираемой пламенем, я жду. В доме холодно, и в первые несколько минут от меня требуется только внимание и терпение. Огню нужно время, чтобы разгореться, его нужно взрастить, чтобы он набрал силу, достаточную для стряпни. Если я уйду и оставлю его, он погаснет и умрет. Если я перестану за ним следить, он погаснет и умрет. Но ведь это огонь, и если я дам ему слишком сильно разгореться, то умру я. Зачем рисковать? ‹…›

Однажды меня спросили, сколько времени проходит перед тем, как я выпью первую утреннюю чашку горячего чая. Что ж, посчитаем: зимой я растапливаю печь, подметаю пол, бужу детей для ежедневных дел… наливаю воду коровам, даю им сено, даю курам зерно и воду, кормлю уток. Иногда помогаю детям покормить лошадей и амбарных кошек, потом возвращаюсь в дом. После этого ставлю чайник. Выпить что-нибудь горячее удается через час после пробуждения. Если повезет. Через час{41}.

Не будем подробно разбирать, превосходит ли новый, сознательно неудобный образ жизни, который выбрала Кизмат, тот, что привычен нам: с центральным отоплением, едой навынос и ежедневными поездками на работу и обратно. (Хотя лично я считаю, что ей, возможно, живется лучше: каждый день она занята в приятном, лишенном перегрузки смысле, как персонажи Ричарда Скарри.) И совершенно очевидно, что не у каждого есть возможность последовать ее примеру. Но главное в том, что ее решение пойти на такую радикальную перемену возникло из понимания, что она никогда не смогла бы жить осмысленно – то есть строить более продуманные отношения ее семьи с физическим окружением, – экономя время и до отказа заполняя жизнь делами. Чтобы найти время для главного, ей нужно было от чего-то отказаться.

Культура удобства взращивает в нас иллюзию, что мы непременно найдем время для главного, если устраним все тягостное и скучное. Это неправда. Придется сделать выбор в пользу чего-то, пожертвовать всем остальным и смириться с неизбежным чувством потери. Кизмат выбрала огонь в печи и уход за грядками в огороде вместе с детьми. «Как мы полюбим место, где живем, если не будем ухаживать за ним? – пишет она. – Если не выращивать овощи, которые едим, как мы узнаем живой характер почвы, особенности перца, салата и капусты?»{42} Конечно, ваш выбор может быть совсем другим. Но неизбежная реальность конечной человеческой жизни заключается в том, что выбирать придется.

3

Лицом к лицу с конечностью

Нельзя всерьез говорить о конечности человека и земного времени, не обратившись к мыслителю, которого, наверное, больше всех занимала эта тема, – Мартину Хайдеггеру. Начиная с 1933 года он почти 10 лет был активным членом национал-социалистической партии. (Вопрос о том, как это сказалось на его философии, противоречив, сложен и очень интересен, но он уведет нас в сторону. Так что сами решайте, насколько этот крайне неудачный жизненный выбор лишает оснований его мысли о жизненном выборе как таковом.) При этом его работы сложно читать. Они полны заковыристых терминов вроде «бытие-к-смерти», «от-даление» и – лучше присядьте – «ужас "перед" наиболее своей безотносительной и необходимой способностью быть». Ни одну интерпретацию работ Хайдеггера, включая мою собственную, не стоит принимать за исчерпывающую. И хотя язык отражает наше повседневное мышление, Хайдеггер стремится забраться внутрь самых базовых элементов бытия – тех, которые мы едва замечаем из-за того, что они нам так знакомы, – и заново преподнести их для оценки. А чтобы представить вещи незнакомыми, требуются незнакомые формулировки. Поэтому при чтении приходится блуждать и спотыкаться, зато в результате мы порой стукаемся головой о самую что ни на есть реальную действительность.

Выброшенные во время

Как утверждает Хайдеггер в своем капитальном труде «Бытие и время»{43}, главное в мире, что не поддается нашему пониманию, – это удивительный и непостижимый факт, что вообще существует, то есть что существует нечто, помимо небытия. Большинство философов и ученых всю жизнь размышляют над тем, как вещи существуют: какими они бывают, откуда берутся, как соотносятся друг с другом и т. д. Но мы забыли поразиться тому, что что-то вообще существует, что, по выражению Хайдеггера, «бытие бытийствует». Сам факт, что бытие есть, – это «грубая реальность, о которую каждый из нас должен постоянно спотыкаться»{44}, как прекрасно выразилась писательница Сара Бейквелл. Но он почти всегда проходит мимо нас.

Обратив наше внимание на эту фундаментальную проблему самого «бытия», Хайдеггер переходит конкретно к людям и к нашему особому типу бытия. Что значит для человеческого существа быть? (Я отдаю себе отчет в том, что эти рассуждения начинают походить на плохой скетч о философах, утонувших в дикой абстракции. Боюсь, следующие несколько абзацев будут еще хуже, но потом обещаю исправиться.) Наше бытие, отвечает Хайдеггер, полностью, неразрывно связано с нашим конечным временем. Настолько, что эти два понятия, в сущности, синонимичны: быть для человека означает, помимо всего прочего, существовать временно, в промежутке между рождением и смертью, в уверенности, что конец наступит, но не зная когда. Как правило, мы говорим о том, что у нас есть ограниченное количество времени. Но, если встать на странную точку зрения Хайдеггера, наверное, правильнее сказать, что мы и есть ограниченное количество времени. Вот до какой степени наше ограниченное время определяет нас.

С того самого момента, как Хайдеггер сделал это утверждение, философы спорят, что значит «мы и есть время» (некоторые даже полагают, что ничего не значит), поэтому нам не нужно на нем надолго задерживаться и пытаться прояснить это с абсолютной точностью. Достаточно принять к сведению, что каждое мгновение человеческого существования полностью пронизано тем, что Хайдеггер называет конечностью. Ограниченность имеющегося у нас времени – это не просто одна из многих вещей, с которой нам приходится иметь дело; напротив, она определяет нас как людей еще до того, как мы начинаем иметь с чем-либо дело. Прежде чем задать хоть какой-нибудь вопрос о том, как мне распорядиться временем, я осознаю, что уже выброшен во время, в этот конкретный момент, с моей конкретной жизненной историей, которая сделала меня тем, кто я есть, и которую я никак не могу отбросить. Смотря в будущее, я осознаю, что точно так же скован своей конечностью. Река времени несет меня вперед, не давая мне возможности выйти из потока, – несет к неизбежной смерти, которая может наступить в любую минуту.

Таким образом, любое решение, как мне распорядиться временем, уже сильно ограничено. Во-первых, оно ограничено с ретроспективной точки зрения, потому что я уже тот, кто я есть, и там, где я есть. Но оно также сильно ограничено с точки зрения движения вперед, не в последнюю очередь потому, что решиться на что-то одно – значит пожертвовать бесконечным числом возможных альтернативных путей. Делая сотни маленьких выборов в течение дня, я строю жизнь – но в то же время навсегда закрываю возможность бесчисленных других жизней. (По-латыни слово decidere – «решить» – означает «отрезать», как бы отрезать альтернативы; оно состоит в близком родстве со словами «геноцид» и «суицид».) Следовательно, в ходе любой конечной жизни – даже самой лучшей, какую только можно вообразить, – мы постоянно прощаемся с возможностями.

Единственный по-настоящему волнующий нас вопрос во всех разговорах о конечности – готовы ли мы с ней мириться. Для Хайдеггера это центральный вопрос человеческого существования: поскольку мы обусловлены конечностью, для того чтобы прожить подлинную, поистине человеческую жизнь, мы должны эту конечность выбрать. Нам следует проживать жизнь, по возможности трезво признавая предел своих возможностей, в лишенном иллюзий режиме существования, который Хайдеггер называет «бытием-к-смерти», осознавая, что это все, что жизнь не генеральная репетиция, каждый выбор требует множества жертв, а время течет только в одну сторону. А истечь оно может сегодня, завтра или через месяц. Так что мало, согласно расхожему выражению, проживать каждый день как последний. Он ведь и правда может оказаться последним. Я не могу полностью рассчитывать ни на один момент в будущем.

Очевидно, что с обыденной точки зрения все это звучит невыносимо мрачно и тревожно. Но, если уж мы готовы принять такой взгляд на жизнь, наша точка зрения уж никак не обыденна, и мрачным и тревожным, по крайней мере по убеждению Хайдеггера, этот взгляд как раз не является. Напротив, это единственный способ для конечного человека жить полной жизнью, относиться к другим как к полноценным людям и воспринимать мир таким, какой он есть на самом деле. Напротив, по-настоящему мрачно то, что большинство из нас обычно делает. Вместо того чтобы принять свою конечность, мы ее всячески избегаем и отрицаем: Хайдеггер называет это «падение присутствия». Вместо того чтобы принять ответственность за свою жизнь, мы ищем, на что бы отвлечься, или глушим себя занятостью и текучкой, чтобы забыть о нашем настоящем жребии. Или пытаемся избежать пугающей ответственности за то, чтобы принять решение о своем конечном времени, говоря себе, что у нас вообще нет выбора: мы должны вступить в брак, остаться на тянущей жилы работе и т. п. просто потому, что это вопрос решенный. Или, как мы видели в предыдущей главе, беремся за тщетную попытку переделать все дела – а это, в сущности, очередной способ избежать ответственности за принятие решения. Ведь если бы мы на самом деле могли переделать все дела, то нам бы никогда не пришлось выбирать из нескольких взаимоисключающих возможностей. Конечно, жить, избегая правды, удобнее. Но это отупляющее, убийственное удобство. Только приняв свою конечность, мы можем вступить в правдивое, истинное взаимодействие с жизнью.

Реалистический взгляд на вещи

В книге 2019 года «Эта жизнь» (This Life) шведский философ Мартин Хегглунд несколько проясняет ситуацию и очищает ее от мистики, сравнивая идею признания нами своей конечности с верой в вечную жизнь{45}. Если вы правда считаете жизнь бесконечной, утверждает он, то в ней не может быть ничего важного, потому что вам никогда не пришлось бы решать, чему посвятить часть вашей драгоценной жизни. «Если бы я верил, что моя жизнь будет длиться вечно, – пишет Хегглунд, – для меня не существовало бы "вопросов жизни и смерти" и я бы не испытывал потребности как-то распоряжаться своим временем». Вечность была бы смертельно скучной, потому что на вопрос, стоит ли заняться тем или иным, ответ всегда был бы один: "Какая разница? Ведь есть завтра, и послезавтра, и послепослезавтра…"» Хегглунд приводит в пример заголовок из журнала U.S. Catholic, похожий на вопрос, который задает истово верующий после того, как ему в голову приходит жуткая мысль: «Рай: будет ли в нем скучно?»

В качестве противопоставления Хегглунд описывает ежегодный летний отпуск, который он проводит с родственниками в доме на открытом всем ветрам балтийском берегу Швеции. Для него безусловная ценность этого опыта в том, что возможности переживать его вечно не будет ни у него, ни у его родных, отношения с которыми, таким образом, тоже временны. Даже береговая линия в своей нынешней форме – кратковременное явление, поскольку ледники отступают вот уже 12 000 лет. Если бы Хегглунду сказали, что эти летние отпуска будут длиться вечно, в них бы почти не осталось ценности. Но, поскольку это исключено, ими стоит дорожить. И только с этих позиций – если ценить конечное за то, что оно конечно, – есть смысл всерьез беспокоиться о глобальных бедствиях вроде изменений климата, наносящих ущерб ландшафту родной страны. Если бы наше земное существование было просто прелюдией к вечности в раю, угрозы этому существованию не имели бы значения.

Скорее всего, вы не религиозны, однако даже если это так, едва ли верите в вечную жизнь в буквальном смысле. Но тот, кто отказывается признавать правду о своей конечности и на подсознательном уровне убеждает себя, что его время бесконечно растяжимо и может вместить бесконечное количество дел, по сути, верит в загробную жизнь. Такой человек не принимает факта, что его время ограничено; поэтому, когда дело доходит до принятия решения, как это время использовать, для него ничего не стоит на кону. Только сознательно принимая неизбежность смерти и то, что из нее следует, мы перестаем выпадать из присутствия в собственной жизни.

Все мы слышали расхожие истории знаменитостей, столкнувшихся с онкологическим заболеванием и заявлявших, что это было лучшим, что случилось с ними за всю жизнь: рак переместил их в более правдивый режим существования, при котором все неожиданно начинает ощущаться более ярким и значимым. В этом присутствует зерно мудрости. Слушая такие истории, можно подумать, что, напрямую столкнувшись с правдой о смерти, люди становятся счастливее, но это не так. «Счастливее» явно не подходящее определение для новой глубины, которую обретает жизнь, когда всем нутром чувствуешь, что когда-нибудь умрешь и твое время ограничено. Но все, безусловно, становится реальнее. Мэрион Куттс, британский скульптор, в мемуарной книге «Айсберг» (The Iceberg) вспоминает, как впервые повела двухлетнего сына знакомиться с новой няней, там ее разыскал муж, искусствовед Том Лаббок, и рассказал, что ему поставили диагноз: злокачественная опухоль мозга, от которой он должен был умереть в течение трех лет:

Что-то случилось. Новость. Это был не просто диагноз, а событие. Новость, отрезавшая нас от прошлой жизни начисто и безвозвратно, во всех отношениях, кроме одного. После этого события, кажется, наше решение останется в силе. Наша [семейная] единица продолжает существовать…

Мы кое-что поняли. Мы смертны. Вы скажете, что это всем известно, но это неправда. Новость точно уместилась в промежутке между одним мигом и следующим. Никогда бы не подумала, что между мигами может быть промежуток… Как будто специально для нас открыли новый закон физики: такой же всеобъемлющий, как и все остальные, но ужасающе случайный. Это закон восприятия. Он гласит: «Что ни увидите, потеряете»{46}.

На случай, если нужно объяснять: дело не в том, что смертельный диагноз, утрата или любая другая встреча со смертью – это хорошо, желательно или стоит того. Но такой опыт, хотя и полностью нежелательный, часто приводит тех, кто его пережил, к новым, более честным отношениям со временем. Вопрос в том, можно ли хотя бы частично приобрести такой взгляд на жизнь не ценой мучительной утраты. Писателям трудно передать словами особое качество, присущее этому способу существования: «счастливее» звучит неправильно, «печальнее» – тоже не то. Можно назвать это светлой грустью, как Ричард Рор, священник и писатель, упрямым счастьем, как поэт Джек Гилберт, или трезвой радостью, как исследователь Хайдеггера Брюс Баллард{47}. А можно назвать это встречей с реальной жизнью, а также с голым фактом конечности наших дней.

Время, взятое взаймы

Должен честно признать, что сам я, к сожалению, не живу в постоянном и непоколебимом осознании собственной смертности. Как, наверное, и никто из нас. Впрочем, могу подтвердить, что, если вы хотя бы отчасти примете этот взгляд на жизнь и изредка и ненадолго будете вспоминать о том, насколько поразителен сам факт бытия и как мало этого бытия достается вам, изменятся ваши ощущения от пребывания здесь и сейчас, от возможности быть живым в потоке времени. (Или живым потоком времени, как сказал бы последователь Хайдеггера.) С обыденной точки зрения конечность жизни воспринимается как нечто возмутительное, как «какое-то личное оскорбление, лишение человека его времени»{48}, по выражению одного ученого. Допустим, вы, как в старой шутке Вуди Аллена, хотите жить вечно не в сердцах соотечественников, а в своей квартире. И вдруг является осознание смертности и крадет жизнь, которая была по праву вашей.

Но не слишком ли это самонадеянно? Что дает нам основание полагать, будто бесконечный запас времени – это данность, а смертность – ее возмутительное нарушение? Или, иными словами, стоит ли считать, что 4000 недель – очень маленькое число, потому что это песчинка по сравнению с вечностью? Не лучше ли считать, что оно огромно: ведь вам досталось гораздо больше недель, чем если бы вы вообще не родились. Конечно, только те, кто не замечает, насколько удивительно существование как таковое, примут собственное существование как должное – как будто у них было особое право на то, чтобы им его даровали и никогда не забирали обратно. Так что, может быть, это не вас обманули и лишили неограниченного запаса времени. Может быть, это почти непостижимое чудо, что вам вообще досталось какое-то время.

Канадский писатель Дэвид Кейн осознал все это в результате шока, который он пережил летом 2018 года, посетив мероприятие в районе Гриктаун в Торонто. Сам вечер не представлял собой ничего особенного. «Я пришел слишком рано, – вспоминает Кейн, – поэтому немного погулял по ближайшему парку, потом прошелся по магазинчикам и ресторанам на Дэнфорт-авеню. Я остановился напротив церкви завязать шнурки. Помнится, я нервничал перед встречей с новыми людьми»{49}. А две недели спустя на том же отрезке улицы какой-то безумец открыл огонь по людям, убил двоих и застрелился сам. Рассуждая рационально, признается Кейн, нельзя сказать, что он спасся чудом. По Дэнфорт-авеню каждый день проходят тысячи людей, и стрельба началась не через минуту после того, как он ушел. И все же чувство, что он сам мог попасть под обстрел, оказалось достаточно сильным, чтобы понять, чтó для него значило под него не попасть. Позже он вспоминал:

Когда я смотрел видео с места происшествия, включая те, где в кадр попала церковь, у которой я завязывал шнурки, и угол, возле которого я нервно болтался, я понял нечто очень важное: моя жизнь – случайность, и нет никакого вселенского закона, наделившего меня этой привилегией. Любая жизнь – просто счастливый случай, и никто не гарантирует нам ни дня больше.

Я понял, что такая смена угла зрения особенно разительно влияет на мое отношение к повседневным раздражителям, таким как пробки и очереди в аэропорту, младенцы, которые не желают спать после пяти утра, или посудомоечная машина, которую вечером снова придется разгружать, хотя (думаю, вы поймете!) я уже делал это вчера. Даже неловко сознаться, насколько эти досадные мелочи отравляли мне жизнь в течение многих лет. Нередко такое случается и сейчас, но хуже всего было во времена моей одержимости производительностью. Потому что, когда пытаешься стать Мастером времени, мало что так выводит из себя, как задача или задержка, которую вам навязали против вашей воли, наплевав на график, который вы так тщательно составляли в своем безумно дорогом блокнотике. Но, если задуматься о том, что у вас в принципе есть возможность раздражаться, вещи, скорее всего, предстанут в новом свете. Поразительным покажется одно то, что вы есть, что можете испытывать эмоции, пусть даже отрицательные. Британский эколог Джефф Лай однажды поделился со мной опытом: после неожиданной и преждевременной смерти его друга и коллеги Дэвида Уотсона он, оказавшись в пробке, не сжимал в ярости кулаки, как обычно, а задавался вопросом: «Если бы Дэвид мог выбирать, умереть или оказаться в этой пробке, что бы он предпочел?» Так же он поступал в очередях в магазинах и разных сервисах, где приходилось слишком долго ждать. Лаю теперь было важно не что он делал в такие моменты или чем бы занялся вместо этого; важным стало то, что он это делал, и следовавший за этим прилив благодарности явился для него полной неожиданностью.

А теперь подумайте, что все это значит в свете простого и главного вопроса: как распорядиться своим ограниченным временем? Как мы уже видели, конечность вынуждает нас принимать сложные решения, и это неоспоримый факт. Чтобы провести вечер за важным для меня занятием (писать книгу), я должен непременно отказаться от многих других, тоже важных вещей (например, поиграть с сыном). Считать такое положение дел крайне досадным вполне естественно, как и мечтать об альтернативной версии существования, в которой нам бы не пришлось выбирать между важными занятиями. Но если удивительно, что нам вообще даровано существование, если «вся твоя жизнь – это время, взятое взаймы», как понял Кейн, просматривая новостные репортажи о стрельбе на Дэнфорт-авеню, то, может быть, разумнее говорить не о необходимости принимать подобные решения, а о подаренной нам возможности это делать? И тогда ситуация начинает казаться гораздо менее печальной: каждый момент принятия решений становится возможностью выбирать из заманчивого меню вариантов – а ведь этого меню могло и не быть. Так что жалеть себя из-за того, что вас обманули и заставили выбрать только одно, совершенно бессмысленно.

В такой ситуации выбор лишь одного пункта из меню – не поражение, а победа. Это жизнеутверждающая готовность потратить конкретное время на это, а не на то – по сути, на бесконечное число всяких «то», потому что вы решили, что это на данный момент важнее всего. Иными словами, именно факт, что я мог бы выбрать другой и, возможно, такой же ценный способ провести этот вечер, придает выбору, который я сделал, значимость. И конечно, то же самое применимо и ко всей жизни. Например, вступление в брак наполнено смыслом именно потому, что закрывает возможность встретить кого-то еще, кто – как знать? – мог бы оказаться и лучшим супругом. Радость, которую порой приносит осознание правды о конечности, называют «радость упущенной выгоды» – сознательное противопоставление «страху упущенной выгоды». Это захватывающее дух чувство, что вам вовсе не хочется делать все на свете: ведь если бы вам не нужно было выбирать, что пропустить, ни один вариант не имел бы настоящего смысла. И теперь вы можете спокойно отказаться от каких-то удовольствий или закрыть глаза на некоторые обязанности. Ведь что бы вы ни решили сделать вместо этого – заработать деньги для семьи, написать роман, искупать малыша, сделать привал во время похода и посмотреть, как бледное зимнее солнце скрывается за горизонтом на закате, – это ваш выбор. Именно так вы решили распорядиться временем, которого вам никто никогда не обещал.

4

Учимся прокрастинировать

Впрочем, мы, кажется, чересчур увлеклись метафизикой. Многие философы, ломавшие голову над вопросом конечности человеческого бытия, не стремились давать практические советы, потому что от этого разит самопомощью. (И не дай Бог кто-то захочет себе помочь!) Тем не менее их идеи имеют конкретное отражение в повседневной жизни. Помимо всего прочего, они подчеркивают, что главная проблема в управлении нашим ограниченным временем заключается не в том, как сделать все дела, – это никогда не произойдет, – а в том, как научиться принимать мудрые решения о том, чего со спокойной душой можно не делать. Как говорит американский писатель и учитель жизни Грег Крэч, нам нужно научиться лучше прокрастинировать{50}. Прокрастинация в каком-либо виде неизбежна: каждую минуту мы откладываем все остальные дела, так что к концу жизни можно подумать, будто мы не сделали почти ни одного дела из тех, что теоретически могли бы сделать. Поэтому смысл не в том, чтобы искоренить прокрастинацию, а чтобы взвешенно выбирать, какие дела лучше отложить, чтобы сосредоточиться на главном. Истинная ценность любого приема тайм-менеджмента состоит в том, помогает ли он игнорировать именно то, что можно игнорировать.

Но приемы тайм-менеджмента, как правило, не помогают. Они только ухудшают ситуацию. Так называемые специалисты по продуктивности просто усугубляют наши проблемы со временем, укрепляя в нас веру, что мы можем сделать все. Возможно, вам знакома необычайно раздражающая притча о камнях в банке, которую впервые преподнес миру Стивен Р. Кови в 1994 году в своей первой книге «Главное внимание – главным вещам»{51}. С тех пор поборники производительности повторяют эту притчу безостановочно. Согласно самой знакомой мне версии, учитель однажды заходит в класс и приносит с собой несколько больших камней, кучку маленьких камешков, пакет песка и большую стеклянную банку. Он дает ученикам задание: попробовать вместить в банку все камни, камешки и песок. Ученики, которые, очевидно, не блещут умом, пытаются первым делом засунуть в банку маленькие камешки или песок, а потом обнаруживают, что большие камни не помещаются. В конце концов – несомненно, со снисходительной улыбкой – учитель показывает решение: сначала он помещает большие камни, потом маленькие камешки и наконец песок, так что маленькие предметы удобно устраиваются в промежутках между большими. Мораль притчи в том, что, если вы в первую очередь найдете время для главных задач, вы успешно их решите и еще останется много места для менее важного. Если же действовать по-другому, вы никогда не уместите в банку крупные предметы.

На этом история заканчивается, но все это ложь. Самодовольный учитель вел себя нечестно. Он подтасовал задание: принес для своей демонстрации лишь несколько больших камней, зная, что все они поместятся в банке. Тем не менее настоящая проблема тайм-менеджмента сегодня не в том, что мы не умеем отдавать приоритет большим камням. Она в том, что крупных камней слишком много и бóльшая их часть уж никак не влезет в банку. Отличать важные занятия от неважных не главный вопрос. Главный – что делать, когда чересчур много вещей кажутся важными и, следовательно, могут по праву считаться большими камнями. К счастью, нашлись умные люди, которые обратились именно к этой дилемме, и их совет строится на трех главных принципах.

Искусство игнорировать дела

Принцип номер один, применяемый к времени: сначала заплати себе. Я позаимствовал эту фразу у Джессики Эйбел, автора графических романов и коуча по креативности{52}. Она, в свою очередь, взяла это выражение из области личных финансов, где оно уже давно стало важным и действенным принципом. Если в день получения зарплаты вы возьмете часть денег и положите на накопительный счет или используете для уплаты долга, вы, скорее всего, даже не ощутите их отсутствия. Вы продолжите заниматься своими делами – покупать продукты, платить по счетам – именно так, как если бы у вас изначально не было этих денег. (Есть, конечно, и ограничения: если вы зарабатываете только на самое необходимое, план не сработает.) Но если вы, как большинство людей, «заплатите себе последним», то есть станете делать покупки, надеясь, что после этого у вас останутся какие-то деньги, скорее всего, окажется, что их не осталось. И дело не в том, что вы, потворствуя своим слабостям, разбазарили их на латте, педикюр или новый гаджет. Когда вы принимали решение, на что потратить деньги, оно казалось вам абсолютно разумным. Беда в том, что мы очень плохо строим долгосрочные планы. Если даже сейчас что-то кажется приоритетом, то рационально оценить, будет ли оно казаться таковым через неделю или месяц, практически невозможно. Поэтому мы естественным образом допускаем ошибки, тратя деньги, – а потом жалеем, что у нас ничего не осталось на черный день.

Такая же логика применима и ко времени, отмечает Эйбел. Если вы считаете, что освободите время для главных занятий, побыстрее покончив с другими делами, вас ждет разочарование. Так что, если какое-то занятие действительно много для вас значит (например, творческий проект, а может быть, любовные отношения или достижение какой-то цели), есть только один способ найти для него время: сделать хоть что-то сегодня же, хоть немного, несмотря на то что вашего внимания требуют и другие большие камни. Проведя годы в неудачных попытках найти время для работы над иллюстрациями, расправляясь со списками дел и перетасовывая распорядок дня, Эйбел поняла, что единственный возможный вариант – сначала выделять время на себя: просто рисовать каждый день в течение часа или двух и принимать последствия, даже если приходится игнорировать другие важные для нее занятия. «Если немедленно не начать сохранять немного времени в неделю для себя, желанный момент, когда вы волшебным образом справитесь со всеми делами и получите кучу свободного времени, так и не наступит», – утверждает она. На той же идее основываются два известных совета из области тайм-менеджмента: работать над самым важным проектом в начале каждого дня и защищать свое время, назначая «встречи» с собой и отмечая их в календаре, чтобы в это время не могли вторгнуться другие дела и обязанности. Если всегда думать о том, чтобы сначала заплатить себе, то эти разовые советы превратятся в философию жизни. Принцип ее прост: если вы намерены провести часть отпущенных вам 4000 недель за любимым делом, в какой-то момент нужно начать делать дела, которые нравятся.

Совет номер два – ограничить объем незаконченной работы. Наверное, самый приятный способ отрицать правду конечности своего времени – это взяться за огромное количество проектов сразу. Так удается создать ощущение, что вы делаете много дел сразу и продвигаетесь по всем фронтам. Но обычно в этом случае вы не продвигаетесь ни по одному фронту: ведь каждый раз, когда проект начинает казаться сложным, пугающим или скучным, вы можете переключиться на другой. Вам удается сохранять чувство, будто все под контролем, но ценой того, что ни одно важное дело не будет закончено.

Другой подход – установить жесткую верхнюю границу для числа дел, которыми вы занимаетесь одновременно. Джим Бенсон и Тониан Де Мариа Бэрри, эксперты по менеджменту, в книге «Персональный канбан» (Personal Kanban) предлагают брать на себя не более трех задач{53}. Как только вы эти задачи выбрали, прочие нужно отложить, пока один из трех пунктов не будет выполнен, в результате чего освободится слот. (Разрешается также освободить слот, совсем отказавшись от проекта, если дела с ним идут туго.) Смысл не в том, чтобы заставлять себя заканчивать все до единого начатые проекты: важно отучиться от дурной привычки бесконечно загружать себя новыми проектами и так же бесконечно их откладывать.

Эта, казалось бы, скромная перемена в моем рабочем процессе оказала на него удивительное влияние. Я больше не мог притворяться, что моя способность работать бесконечна, потому что каждый раз, выбирая новую задачу, чтобы включить ее в список из трех текущих, я должен был хорошо подумать о делах, которые мне неизбежно придется проигнорировать, чтобы сосредоточиться на выбранной. Зато благодаря тому, что теперь я смотрел в глаза реальности, мне пришлось признать, что я всегда игнорирую большинство задач, чтобы поработать хоть над чем-то, и что работать над всем сразу просто не вариант. Результатом стало спокойствие без потери сосредоточенности и производительность, гораздо большая продуктивность, чем во времена, когда я был на ней помешан. Другим приятным последствием стало то, что я научился без усилий разбивать проекты на небольшие части – стратегия, с которой я давно был согласен в теории, но которую никогда не мог нормально внедрить на практике. Теперь это стало для меня естественным: я понимал, что, включи я в текущий список такую задачу, как «написать книгу» или «переехать», в качестве одной из задач в процессе, она бы застопорила процесс на долгие месяцы. Вместо этого я получил нормальную мотивацию: определить, каким будет следующий достижимый шаг. Я осознал, что не стоит пытаться успеть всё: проще смириться с тем, что в день я могу сделать всего несколько вещей. Ведь это сущая правда. И на этот раз я действительно их делал.

Принцип номер три – не поддаваться соблазну усреднения приоритетов. Есть история, которую рассказывают об Уоррене Баффетте{54}. Личный пилот задает известному своей проницательностью инвестору вопрос о том, как расставлять приоритеты. Меня так и подмывает написать: «Просто управляйте самолетом!» Но, похоже, действие происходило не во время полета, потому что Баффетт дал ему другой совет. Он сказал пилоту составить список из 25 вещей, которых он хочет от жизни, а потом расставить их по порядку от наиболее до наименее важных. Вокруг первых пяти, утверждает Баффетт, и нужно организовать свое время. Но в отличие от того, что пилот, возможно, ожидал услышать, оставшиеся 20 – не приоритеты второй очереди, к которым нужно обращаться, как только представится возможность. Ничего подобного, якобы сказал Баффетт. На самом деле это вещи, которых он должен всячески избегать любой ценой. Потому что это всего лишь амбиции: они недостаточно важны для него, чтобы строить вокруг них жизнь, но достаточно соблазнительны, чтобы отвлечь его от главного.

Чтобы понять глубинный смысл этой истории, необязательно составлять список целей (лично я этого не делал). В мире, где больших камней слишком много, именно камни средней привлекательности – достаточно интересная работа, вроде бы приятная дружба – могут испортить жизнь. Согласно расхожему совету из области самопомощи, большинству из нас нужно научиться говорить «нет». Но, как отмечает писательница Элизабет Гилберт, кажется, будто это подразумевает лишь смелость отказываться от скучных вещей, которые вы изначально не хотели делать. На самом деле, объясняет она, «все гораздо сложнее. Вам нужно научиться говорить "нет" вещам, которые вы хотите сделать, с осознанием того, что у вас всего одна жизнь»{55}.

Совершенство и паралич

Виртуозный тайм-менеджмент можно представить как умение прокрастинировать с умом, признавая правду о своей конечности и в соответствии с ней принимая решения. Но другой тип прокрастинации – дурной, мешающий нам продвигаться в работе, которая для нас важна, – обычно возникает в результате попыток игнорировать эту правду. Хороший прокрастинатор признает, что не сможет сделать все, а потом принимает самое мудрое решение о том, на каких задачах сконцентрироваться, а какие проигнорировать. Напротив, плохой прокрастинатор оказывается парализован именно потому, что ему невыносима мысль о каких-либо ограничениях. Для него прокрастинация – это стратегия эмоционального избегания, попытка избежать психологической боли, рождающейся из осознания своей конечности.

Ограничения, которых мы пытаемся избежать, когда занимаемся саморазрушительной прокрастинацией, часто никак не связаны с тем, сколько мы можем сделать за доступное время. Обычно такое состояние вызвано тревогой, что нам не хватит способностей, чтобы качественно выполнить работу, что другие воспримут ее не так, как мы хотим, или вообще что-нибудь пойдет не по плану. Философ Костика Брадатан приводит в пример легенду о зодчем из персидского города Шираза, придумавшем, как построить самую красивую мечеть в мире{56}. От красоты здания захватывало дух; оно было оригинальным, но выдержано в классических пропорциях, своим величием внушало благоговейный трепет, но не подавляло. Все, кто видел архитектурные планы мечети, хотели их купить или украсть; знаменитые строители на коленях умоляли архитектора поручить им работу над сооружением. Но зодчий заперся в своей мастерской, где смотрел на планы три дня и три ночи, – и в конце концов сжег их. Может быть, он и был гением, но при этом еще и перфекционистом: в его воображении мечеть была идеальна, и мысль о компромиссах, на которые пришлось бы пойти, чтобы воплотить замысел в реальность, мучила его. Даже лучшие строители неизбежно потерпели бы неудачу в попытке воссоздать его планы в точности до деталей. К тому же не в его власти было защитить свое творение от губительного воздействия времени – ни от обветшания, ни от мародерствующих армий, которые в конце концов сровняли бы мечеть с землей. Построить ее значило бы принять всё, что было не в его силах. Уж лучше лелеять идеальную мечту, чем отдаться в руки реальности со всеми ее ограничениями и непредсказуемостью.

Брадатан утверждает, что, когда мы прокрастинируем по поводу чего-то важного для нас, то, как правило, находимся примерно в таком умонастроении. Мы не видим или не желаем признавать, что любая попытка воплотить наши идеи в реальность никогда не сравнится с мечтами о них. Потому что реальность, в отличие от фантазии, это область, которую мы не можем безгранично контролировать, где не можем рассчитывать на то, что будем соответствовать своим перфекционистским стандартам. Что-нибудь – наши ограниченные таланты, время, контроль над происходящим и над действиями других людей – обязательно помешает нашему творению стать абсолютным совершенством. Звучит удручающе, но на самом деле эта мысль освобождает. Если вы не делаете чего-то, потому что боитесь, что не справитесь достаточно хорошо, успокойтесь: по безупречным стандартам, существующим в вашем воображении, вы точно не справитесь достаточно хорошо. Так что вполне можно начинать делать.

Прокрастинация, вызванная желанием избежать мыслей о конечности, не ограничивается профессиональной сферой. Это может оказаться серьезной проблемой и в любовных отношениях: из-за отказа признавать правду о конечности всего на свете пары зачастую годами существуют в подвешенном состоянии. Хорошим предостережением может послужить история Франца Кафки, худшего ухажера на свете{57}. Главная в его жизни любовная связь началась в Праге летним вечером 1912 года. Ему было 29 лет. В тот вечер, ужиная в гостях у своего друга Макса Брода, он познакомился с двоюродной сестрой хозяина Фелицией Бауэр, приехавшей из Берлина. Ей было 24 года, она обладала независимым складом ума и к тому времени уже сделала определенную карьеру в немецкой промышленной компании. Практичная энергичность Фелиции понравилась нервному, тревожному Кафке. О чувствах девушки нам мало известно, так как сохранились только свидетельства со стороны Кафки, но он был очарован, и вскоре между молодыми людьми завязался роман.

Но роман был эпистолярным: за следующие пять лет влюбленные написали друг другу сотни писем, но встречались лишь несколько раз, и похоже, что каждая встреча была для Кафки мучительной. Спустя семь месяцев после знакомства он наконец-то согласился встретиться во второй раз, но в назначенное утро прислал телеграмму, в которой сообщил, что не придет. Потом он все же явился, но был угрюм. Когда влюбленные наконец объявили о помолвке, родители Бауэр устроили в честь этого события прием. В дневнике Кафка признается, что во время приема «был закован в цепи, как преступник». Позже, встретившись с невестой в берлинской гостинице, Кафка разорвал помолвку, но переписка продолжилась. (Хотя Кафка и в письмах тоже оставался нерешительным. «Ты совершенно права, это безумие – столько писем, я сам вчера начал писать об этом письмо и завтра же Тебе его отошлю», – написал он однажды Фелиции, очевидно, в ответ на ее предложение сократить переписку.) Два года спустя они снова обручились, но ненадолго: в 1917 году Кафка расторг помолвку во второй и последний раз под предлогом туберкулеза. Бауэр (надо думать, со вздохом облегчения) вышла замуж за предпринимателя, родила двоих детей и переехала в Соединенные Штаты, где открыла успешную трикотажную фабрику. Она оставила позади любовную связь с таким количеством кошмарных и непредсказуемых поворотов, что трудно назвать ее иначе как кафкианской.

Кафка подпадает под стереотип «страдающего гения», витающего в облаках и далекого от нашей, более обыденной жизни. Но, как отмечает критик Моррис Дикштейн, «его неврозы ничем не отличаются от наших. Они не страннее, а только сильнее, чище… [и] доведены гением до такой степени несчастья, к которой большинство из нас никогда не приближается»{58}. Как и все мы, Кафка восставал против ограничений реальности. Он был нерешителен в любви и во многих других вещах, потому что страстно желал жить несколькими жизнями одновременно. Он хотел быть уважаемым гражданином и поэтому не бросал работы страховым агентом. Он желал близких супружеских отношений, которые дала бы ему женитьба на Бауэр, но при этом без компромиссов стремился посвятить себя писательству. В письмах к Бауэр он не единожды говорит об этом так, будто в нем борются два человека: один влюблен в нее, а второй настолько поглощен литературой, что даже «смерть ближайшего друга показалась бы лишь небольшой помехой» его работе.

Мучительность этой ситуации доведена до предела, но в основе ее лежит то же напряжение, что испытывает любой человек, разрывающийся между работой и семьей, повседневностью и творческим призванием, родным городком и крупным мегаполисом или переживающий любой другой конфликт. И Кафка отреагировал точно так же, как большинство из нас, – попыткой избежать проблемы. Ограничив отношения с Бауэр письмами, он, с одной стороны, цеплялся за возможность совместной жизни, а с другой – оберегал свой трудоголизм, который неминуемо вступил бы в конфликт с реальной семейной жизнью. Эта попытка увернуться от последствий конечности не всегда выражается в страхе принятия долгосрочных решений, как у Кафки. Некоторые формально вступают в отношения, но внутренне уклоняются от налагаемой ими ответственности. Другие многие годы живут в несчастливом браке, который на самом деле стоило бы расторгнуть, но они этого не делают, якобы оставляя за собой выбор: с одной стороны, отношения еще могут расцвести и стать долгими и счастливыми; с другой – всегда можно воспользоваться своей свободой и разорвать их в будущем. Но суть одна и та же: избегание. В какой-то момент Бауэр в отчаянии посоветовала жениху постараться «больше жить в реальном мире». Но именно этого Кафка и не хотел.

За 20 лет до того, как Франц познакомился с Фелицией, и за тысячу километров от Праги, в Париже, французский философ Анри Бергсон пытался решить ту же проблему, от которой страдал Кафка, в книге «Время и свобода воли». Мы всегда предпочитаем воздерживаться от решения, а не посвящать себя единственному пути, писал Бергсон{59}, потому что «будущее, которым мы распоряжаемся по своей воле, предстает одновременно во множестве форм, одинаково заманчивых и одинаково возможных». Иными словами, мне легко рисовать себе в воображении жизнь, в которой я достигаю головокружительного профессионального успеха, играю роль прекрасного родителя и супруга и при этом всей душой отдаюсь тренировкам по марафонскому бегу, долгим сеансам медитации или волонтерской общественной деятельности. Потому что только в воображении все эти аспекты жизни могут разворачиваться одновременно и гладко. Но как только я пробую жить такой жизнью, мне приходится идти на уступки – отдавать каким-то ее сторонам меньше времени, чем хочется, чтобы оставить простор для других. И в результате признать, что делать все идеально не удается. И моя реальная жизнь неизбежно окажется разочарованием по сравнению с фантазией. «Идея будущего, чреватого бесконечными возможностями, богаче самого будущего, – писал Бергсон. – Вот почему в надежде больше прелести, чем в обладании, во сне – чем в реальности». Повторю: мысль, которая на первый взгляд кажется удручающей, на самом деле освобождает. Поскольку в реальном мире любой выбор образа жизни подразумевает потерю бесконечных альтернативных образов жизни, у нас нет причин откладывать или отвергать серьезные решения о выборе, питая беспокойную надежду, что потерь можно будет как-то избежать. Потеря – это данность. Поезд ушел – и слава Богу.

Вы неизбежно остепенитесь

И поэтому вот один из моих немногочисленных советов по поводу романтических отношений; делюсь им с уверенностью, хотя на самом деле он применим и к любой другой области жизни. Речь о боязни остепениться – общераспространенном в наши дни страхе, что вы навсегда свяжете жизнь с партнером, который не дотягивает до вашего идеала или недостоин вашей потрясающей личности. (Есть и профессиональный вариант того же страха: оставаться на работе, которая позволяет оплачивать счета, вместо того чтобы целиком посвятить себя своей страсти.) Тысячи журнальных статей и вдохновляющих мемов в Instagram несут нам якобы мудрую мысль, что остепеняться нельзя, это преступление. Но это ложная мудрость. Вам непременно следует остепениться.

Точнее, у вас нет выбора. Вы обязательно остепенитесь и должны этому радоваться. Роберт Гудин, американский политолог, написал об этом целый научный труд «Остепениться: Что это значит» (On Settling). Он начинает с того, что показывает, как мы непоследовательны в понимании значения слова «остепениться». Похоже, все согласны, что если вы вступили в отношения, втайне подозревая, что могли бы найти кого-то получше, то совершили грех, решившись потратить часть жизни на отношения с неидеальным партнером. Но, поскольку время конечно, решение не остепеняться – провести 10 лет в беспокойных поисках идеального партнера на сайтах знакомств – тоже значит в своем роде остепениться, то есть обрести некую стабильность, просто все эти 10 лет своего ограниченного времени находясь в неидеальной ситуации другого рода. Более того, отмечает Гудин, мы, как правило, противопоставляем стабильность с так называемыми исканиями, или жизнью на полную катушку. Но это тоже ошибка, и не только потому, что стабильность в жизни неизбежна, но и потому, что она необходима и для того, чтобы жить на полную катушку. «Вы должны остановиться на том, что и станет объектом ваших исканий, чтобы они не пропали впустую»{60}, – пишет Гудин. Нельзя стать успешным юристом, художником или политиком, если вы не уделите много времени юриспруденции, искусству или политике и, следовательно, откажетесь от потенциальных преимуществ других профессий. Мечась везде, вы не достигнете успеха нигде. Так же и романтические отношения не принесут настоящего удовлетворения, если хотя бы на время не остановиться именно на этих отношениях, со всеми их несовершенствами. То есть отказаться от соблазна бесконечных лучших вариантов.

Конечно, мы редко подходим к отношениям с такой мудростью. Вместо этого мы годами не можем установить стабильные отношения: либо находим повод все прекратить, как только возникает вероятность серьезной связи, либо не отдаемся целиком тем отношениям, в которых состоим. Есть и другой вариант, прекрасно известный любому опытному психотерапевту: мы с головой кидаемся в отношения, но потом, года через три или четыре, начинаем думать о разрыве, сочтя, что из-за психологических проблем партнера отношения невозможны или что мы не так хорошо подходим друг другу, как казалось вначале. Порой это правда. Поражает, какой плохой выбор люди иногда делают в любви, как, впрочем, и в остальном. Но чаще настоящая проблема просто в том, что другой человек – это человек. То есть дело не в том, что вашему партнеру присущи какие-то особенные недостатки или что вы плохо подходите друг другу: просто вы наконец начинаете замечать, что ваш партнер (неизбежно) конечен. И это сильно разочаровывает, если сравнивать с миром фантазии, где правила реальности не применяются.

Слова Бергсона о том, что будущее нам милее настоящего, потому что позволяет одновременно тешить себя любыми надеждами на него, даже если они противоречат друг другу, можно применить и к воображаемым возлюбленным, которые обладают чертами, которые просто не могут сосуществовать в реальном человеке. Так, кто-то надеется, что жизнь с партнером будет и безгранично стабильной, и безгранично веселой, а потом, когда этого не случается, думает, что проблема в партнере, но оба эти качества могут сочетаться в ком-то другом. И этого другого нужно срочно искать. Но реальность такова, что эти черты противоречат друг другу. Надежность и безграничная веселость обычно не сочетаются в одном человеке. И искать такого человека примерно так же абсурдно, как мечтать о партнере, рост которого 150 и 180 см одновременно.

Но просто остепениться мало: по идее, это нужно сделать так, чтобы было не отвертеться, – съехаться, пожениться или завести ребенка. Великая ирония наших попыток игнорировать конечность, продолжая верить, что можно избежать выбора между взаимоисключающими возможностями, в том, что, когда люди наконец делают выбор, им становится гораздо легче жить. Мы готовы почти на все, лишь бы не сжигать мосты, не убивать фантазию о ничем не отграниченном будущем, но когда все-таки сжигаем их, то обычно рады, что сделали это. Однажды профессор психологии Гарвардского университета Дэниел Гилберт с коллегой в ходе эксперимента предложили сотням людей выбрать из набора бесплатных постеров один. Потом участников разделили на две группы. Участникам из первой группы сказали, что у них будет месяц на то, чтобы обменять свой постер на другой. А другим – что решение, которое они примут, окончательное. В последующих опросах выяснилось, что именно люди из второй группы (те, у которых было только одно решение, и, следовательно, они не отвлекались мыслью о том, что потом можно выбрать что-то получше) больше довольны своей работой{61}.

Чтобы подтвердить эту точку зрения, необязательно нужны психологи. Исследование Гилберта применимо к институту, глубоко укорененному во многих культурных традициях, а именно институту брака. Обещая оставаться вместе в горе и в радости, а не сбегать при первых же трудностях, супруги заключают соглашение. Это соглашение не только позволяет им пережить бурю, но и в хорошие времена обещает больше удовлетворенности жизнью, потому что, выбрав один конечный вариант развития событий, они вряд ли станут тратить свое время на томление по фантастическим альтернативам. Сознательно делая необратимый выбор, они отказываются от фантазий о бесконечных возможностях в пользу того, что я в предыдущей главе назвал радостью упущенной выгоды, – признания, что именно отказ от альтернатив и делает их выбор значимым. По той же причине совершение действий, которых вы боялись и которые откладывали, может иметь неожиданно успокаивающий эффект: подать заявление об увольнении с работы, стать родителем, начать решать сложную семейную проблему или купить дом. Когда назад пути нет, тревога пропадает, потому что направление теперь одно: вперед, к последствиям вашего выбора.

5

Проблема арбуза

Однажды в пятницу, в апреле 2016 года, когда напряженная президентская гонка в Америке набрала новые обороты, а по всему миру произошло более 30 вооруженных конфликтов, примерно 3 миллиона людей провели часть дня, наблюдая за тем, как два корреспондента с BuzzFeed натягивали резинки на арбуз{62}. В течение 43 мучительных минут напряжение росло – как психологическое на людей, так и физическое на арбуз, пока на 44-й минуте на него не натянули 686-ю резинку. То, что произошло дальше, вас не удивит: арбуз лопнул, заляпав все вокруг. Корреспонденты дали друг другу пять, стерли брызги с очков, поели арбуза. Трансляция завершилась. Земля продолжила вращение вокруг Солнца.

Я говорю об этом не для того, чтобы дать понять, будто потратить 44 минуты на наблюдение за арбузом в интернете постыдно. Напротив, учитывая все, что произошло с жизнью онлайн в последующие годы, когда тролли начали вытеснять видео с котиками и викторины, а социальные сети постепенно превратились в бесконечный думскроллинг – депрессивное поглощение плохих новостей из бесконечных лент, – приключение с арбузом на BuzzFeed уже звучит как история из счастливых времен. Но ее стоит упомянуть, поскольку она иллюстрирует проблему, о которой не принято говорить, но которая напрямую связана с тем, что я уже сказал о времени и тайм-менеджменте. Эта проблема – отвлечения. Какие бы усилия вы ни прилагали, чтобы использовать свое время наилучшим образом, в этом нет толку, если ваше внимание изо дня в день перетягивают на себя вещи, о которых вам никогда и думать не хотелось. Можно не сомневаться: ни один из этих 3 миллионов человек не проснулся тем утром с намерением потратить время на созерцание лопающегося арбуза. А когда момент все же наступил, они вовсе не считали, будто свободно выбрали это. «Я так хочу перестать смотреть, но уже втянулся»{63} – вот один из проникнутых сожалением комментариев на Facebook. «Я уже 40 минут смотрю, как вы натягиваете резинки на арбуз, – написал кто-то еще. – Что я делаю со своей жизнью?»{64}

Более того, история с арбузом напоминает нам, что в наши дни мы отвлекаемся почти исключительно на события виртуального мира – вот что случается, когда на пути наших попыток сосредоточиться встает интернет. Но это обманчивый вывод. Проблема отвлечений беспокоила философов по меньшей мере со времен древних греков, которые видели проблему не столько во внешних отвлекающих факторах, сколько в характере человека – в его внутренней неспособности посвящать время тому, что он, как он сам считает, ценит превыше всего. У них была очевидная причина воспринимать отвлечения как серьезную проблему, и для нас эта причина должна быть столь же очевидной: то, на что мы обращаем внимание, определяет наше восприятие реальности.

Даже комментаторы, которые только и делают, что сетуют на сегодняшний кризис отвлечения внимания, кажется, редко понимают всю глубину проблемы. Например, мы часто слышим, что внимание – конечный ресурс, и это, безусловно, так: согласно подсчету психолога Тимоти Уилсона, мы способны сознательно обрабатывать примерно 0,0004 % информации, которая обстреливает наш мозг в отдельно взятый момент{65}. Но называть внимание ресурсом – значит неправильно понимать его центральную роль в нашей жизни. Большинство других ресурсов, от которых мы зависим как индивиды, такие как еда, деньги и электричество, облегчают жизнь, и иногда без них, пусть и недолго, можно прожить. Напротив, внимание – это и есть жизнь: весь наш жизненный опыт – это не что иное, как сумма всего, на что мы обратили внимание. К концу жизни, оглянувшись назад, мы поймем: все наше существование было наполнено тем, на что мы обращали внимание каждую секунду. Поэтому, уделяя внимание тому, что мы не особенно ценим, мы, без преувеличений, платим за это своей жизнью. С этой точки зрения отвлечение внимания – это не только секундные нарушения концентрации, например, когда вы отвлекаетесь от работы из-за сигнала о новой СМС или ужасающего репортажа в новостях. Отвлекать может и сама работа: она требует, чтобы мы вкладывали часть своего внимания и, следовательно, жизни в нечто значащее для нас меньше, чем многое другое и, возможно, доступное.

Именно поэтому Сенека в трактате «О скоротечности жизни» так яростно критикует сограждан за то, что они делали политическую карьеру, которая их не очень интересовала, закатывали роскошные пиры, которыми не особенно наслаждались, или просто «прожаривали свое тело на солнце»{66}: они как будто не понимали, что, уступая этим развлечениям, тратят зря то, что составляет самую сущность их жизни. Сенека говорит почти как чопорный аскет (в конце концов, что плохого в том, чтобы немного позагорать?), и, честно говоря, подозреваю, что таким он и был. Но речь не о том, что посвящать время отдыху на пляже из репортажа BuzzFeed – неправильный выбор. Смысл иной: отвлекаясь, человек вообще лишается выбора. Его внимание захватили силы, которые действуют не в его лучших интересах.

Сегодня нам часто говорят, что правильная реакция в такой ситуации – полностью отгородиться от внешних влияний: познать секреты непрерывной концентрации, обычно с помощью медитации, приложений-блокировщиков, дорогих наушников, убирающих шум, и еще раз медитации, чтобы решить проблему с вниманием раз и навсегда. Но это ловушка. Стремясь к полному контролю над своим вниманием, вы делаете ошибку, учитывая лишь один аспект правды о человеческих ограничениях: то, что наше время ограниченно и его нужно использовать правильно. Но при этом вы забываете о другом ее аспекте: о том, что получить полную власть над своим вниманием почти наверняка невозможно. В любом случае возможность поступать со своим вниманием именно так, как вы хотите, была бы крайне нежелательной. Если бы внешние факторы хотя бы частично не привлекали внимание помимо нашей воли, вы бы не смогли уйти с пути приближающегося автобуса или услышать, что ваш ребенок плачет. Это свойство внимания дает преимущества не только в экстренных случаях: оно же позволяет нам любоваться красивым закатом или встретиться взглядом с незнакомцем в другой части комнаты. Но эволюционировали мы таким образом именно потому, что это необходимо для выживания. Охотник-собиратель эпохи палеолита, невольно обращающий внимание на шорох в кустах, явно имел больше шансов на благополучие, чем тот, который обращал внимание на шорох лишь после того, как сознательно решил прислушаться.

Нейробиологи называют это непроизвольным вниманием, и без него выживание давалось бы нам с трудом. Но от умения воздействовать на другой вид внимания, произвольный, может зависеть разница между хорошей жизнью и адской. Классический и крайний пример – австрийский психотерапевт Виктор Франкл, автор книги «Человек в поисках смысла», который, оказавшись в Освенциме, смог противостоять отчаянию лишь потому, что сохранил способность частично направлять внимание на единственную область, в которую охранники лагеря не могли вторгнуться, – внутреннюю жизнь. Это давало ему некоторую независимость, позволяло сопротивляться внешнему давлению, направленному на то, чтобы низвести его до статуса животного. В то же время жизнь, проведенная в обстоятельствах несравнимо лучших, чем концлагерь, может казаться довольно бессмысленной, если вы не способны направлять часть внимания туда, куда хотите сами. В конце концов, чтобы получить любой значимый опыт, нужно уметь сконцентрироваться на нем хотя бы чуть-чуть. Иначе получите ли вы его вообще? Можно ли получить опыт, которого вы не замечаете? Если ваш разум блуждает где-то далеко, лучший обед в ресторане из Красного «Гида Мишлен» будет для вас равноценен тарелке лапши быстрого приготовления, а дружба, если не уделять ей внимания, окажется дружбой только на словах. «С внимания начинается преданность»{67}, – пишет поэтесса Мэри Оливер, отмечая, что любовь не терпит отвлечения внимания: по-настоящему любить партнера или ребенка, посвятить себя карьере или высшей цели – или просто насладиться прогулкой в парке – можно только лишь в той степени, в которой вы способны сохранять внимание к объекту своей преданности.

Машина неправильного использования жизни

Все вышеперечисленное позволяет прояснить, что вызывает такую тревогу в современной виртуальной экономике внимания онлайн, о которой мы так много слышали в последние годы. В сущности, это гигантская машина, предназначенная заставлять нас неправильно распоряжаться своим вниманием и, следовательно, жизнью, то есть беспокоиться о вещах, которые на самом деле вас не беспокоят. А вы слишком плохо контролируете свое внимание, чтобы решить, будто по команде, что вы способны устоять перед ее искушениями.

Многим ситуация в общих чертах уже знакома. Мы знаем, что бесплатные социальные сети, которыми мы пользуемся, на самом деле не бесплатные, просто мы выступаем не как покупатели, а как продающийся товар. Иначе говоря, ИТ-компании получают доход от того, что завладевают нашим вниманием, а потом продают его рекламным компаниям. К тому же мы знаем – или подозреваем, – что смартфоны отслеживают каждый наш шаг, регистрируя все, что мы пролистываем и кликаем, на чем задерживаемся, а что прокручиваем, так что с помощью собранных данных можно показывать нам именно тот контент, который, скорее всего, заставит нас заглотить наживку. Обычно это те материалы, которые нас больше всего бесят или пугают. Таким образом, ожесточенные споры, фейковые новости и публичные разоблачения в социальных сетях – это, с точки зрения владельцев платформ, не недостаток, а неотъемлемая часть бизнес-модели.

Может быть, вам также известно, что все это возможно благодаря так называемым технологиям убеждения – общий термин для арсенала психологических приемов, взятых непосредственно у создателей игровых автоматов и имеющих конкретную цель: поощрять поведение, обусловленное зависимостью. Один пример из множества – распространенное действие «потяните вниз, чтобы обновить», что заставляет людей продолжать листать; этот прием называется переменными вознаграждениями, то есть вы не можете предсказать, высветятся ли на экране при обновлении новые посты, и пробуете снова и снова, как при игре на автомате. Как утверждает бывший инвестор, а ныне ниспровергатель Facebook Роджер Макнейми, когда система достигает определенного уровня беспощадной эффективности, старая расхожая фраза, что пользователи – это товар на продажу, перестает казаться такой меткой{68}. Ведь компании обычно заинтересованы в том, чтобы относиться с уважением к своим товарам, но при этом не к пользователям. Уместнее было бы сравнить нас с топливом, отмечает Макнейми: дрова в огне Кремниевой долины, обезличенные вместилища внимания, которые можно безжалостно использовать, пока от них не останется ничего.

Однако гораздо хуже, чем все эти внешние факторы, нам известно то, насколько глубоко на нас воздействует отвлечение внимания и как оно препятствует нашему старанию тратить свое время так, как мы бы хотели. Вынырнув на поверхность после того, как неосмотрительно потратили час на Facebook, мы, казалось бы, с некоторым основанием думаем, что с точки зрения потраченного времени ничего страшного не случилось: ну, подумаешь, час. Но это ошибка. Поскольку экономика внимания отдает приоритет всему самому заманчивому, а не правдивому или полезному, она систематически искажает картину мира у нас в головах. Она влияет на наши представления о значимости событий, об угрозах, с которыми мы сталкиваемся, о корыстности наших политических противников и о множестве других вещей – а эти искаженные суждения потом влияют и на то, как мы используем наше время вне интернета. Например, если социальные сети убеждают вас, что преступность гораздо более серьезная проблема в вашем городе, чем на самом деле, вы можете поймать себя на том, что ходите по улицам с необоснованным страхом, остаетесь дома вместо того, чтобы рискнуть показаться снаружи, избегаете разговоров с незнакомцами и голосуете за демагога с программой по борьбе с преступностью. Если вы видите только наихудшее поведение своих идеологических противников, то рискуете начать подозревать в таких же пороках даже членов семьи с другими политическими воззрениями, а это портит отношения. Так что дело не просто в том, что гаджеты отвлекают нас от более важных вещей. Они меняют само наше представление о важных вещах. По выражению философа Гарри Франкфурта, они подрывают нашу способность «хотеть того, что нам хочется хотеть»{69}.

Хорошим примером может послужить печальная история моей зависимости от Twitter – думаю, она вполне типична. Даже на пике зависимости (сейчас я прохожу реабилитацию) я редко проводил перед экраном больше двух часов. Тем не менее власть Twitter над моим вниманием распространялась гораздо дальше. Я закрывал приложение, но спустя много часов, пыхтя на беговой дорожке в тренажерном зале или нарезая морковку для обеда, ловил себя на том, что мысленно продолжаю изнурительный спор с каким-нибудь носителем неправильного мнения, на которого имел несчастье случайно наткнуться в этот день в интернете. (Конечно же, натыкался я не случайно. Соцсеть показывала мне эти посты нарочно, зная, что это меня взбесит.) Когда мой новорожденный сын делал что-нибудь умилительное, я только и думал, как бы получше описать это в твите, как будто значение имел не сам опыт, а моя (неоплачиваемая!) работа поставщиком контента для Twitter. А еще я ясно помню, как на закате гулял в одиночестве по продуваемому всеми ветрами шотландскому пляжу и вдруг ощутил один из особенно неприятных побочных эффектов технологий убеждения – нервозность, которую начинаешь чувствовать, когда занимаешься тем, что не было делом рук команды профессиональных психологов, умеющих удержать твое внимание. Я люблю открытые всем ветрам шотландские пляжи на закате больше, чем все, что когда-либо видел в социальных сетях. Но последние специально подстраиваются к моим интересам и нажимают на нужные психологические кнопки, чтобы удерживать мое внимание. Неудивительно, что порой кажется, будто реальному миру за ними не угнаться.

В то же время безнадежность мира, которую я наблюдал онлайн, начала просачиваться в реальный мир. Twitter из пожарного шланга изливал на меня злобу и страдания – эти новости и мнения выбирались для меня именно потому, что они были нетипичными и потому особенно занимательными. Но теперь казалось, что они как раз типичны и для реальной жизни тоже, а это заставляло постоянно быть готовым к спорам или катастрофам, постоянно мучиться неясными дурными предчувствиями. Неудивительно, что трудно было выстроить плодотворный день. Хуже всего, что мы сами не замечаем, каким прискорбным образом меняется в таких случаях наше отношение к жизни. Это тоже проблема внимания: ему очень трудно обращаться на себя самое. Помочь вам увидеть, что происходит с вашим вниманием, может только одно – само внимание; но оно уже занято другим. Если экономике внимания удается в достаточной мере отвлечь нас, разозлить или растревожить, мы с легкостью начинаем думать, что именно такова нынче жизнь. По выражению поэта Томаса Элиота, мы – люди, «пустяком отвлеченные от пустяков»[2]. А самое тревожное вот что: если вы уверены, что все перечисленное вас не касается и социальные сети не превратили вас в более злую, менее склонную к эмпатии, более тревожную или более черствую личность, то, может быть, это уже произошло. Ваше конечное время крадут, а вы сами этого не замечаете.

Разумеется, уже стало понятно, что с политической точки зрения это чрезвычайная ситуация. Внушая нам, что с противниками бесполезно разговаривать, социальные сети разделяют нас на беспрецедентно агрессивные кланы, а потом награждают лайками и репостами за самые ярые обвинения в адрес другой стороны. Так образуется порочный круг, а нормальный диалог становится невозможным. При этом мы на собственных ошибках уяснили, что бесчестные политики могут разгромить оппозицию и подавить любую журналистскую проверку фактов, просто вбрасывая в канал общественного внимания скандал за скандалом, так что каждый следующий вытесняет из памяти предыдущий. И каждый, кто пишет ответ или делает репост, даже желая осудить разжигание ненависти, на самом деле вознаграждает его вниманием, тем самым помогая ему распространяться дальше.

Как любит повторять критик технологий Тристан Харрис, каждый раз, когда вы открываете приложение социальной сети, «по ту сторону экрана находится тысяча человек»{70}, которым платят, чтобы вы в нем задержались. Поэтому ожидать от пользователей, что они смогут противостоять атаке на их время и внимание одной лишь силой воли, нереалистично. Политические кризисы требуют политических решений. Тем не менее, чтобы глубже понять суть отвлечения внимания, нужно признать неудобную правду: атака, то есть непрошеное вторжение, не совсем подходящее слово в данной ситуации. Да, все наши взоры прикованы к Кремниевой долине, но признаемся: как правило, мы сами этого хотим. Что-то в нас жаждет отвлечься на гаджеты или на что-то другое – лишь бы не тратить жизнь на то, что, как мы думали, мы ценим больше всего. Сигнал исходит изнутри. Это одно из самых коварных препятствий попыткам правильно использовать свою конечную жизнь. Так что пора взглянуть на него пристальнее.

6

Внутренний прерыватель

Если бы зимой 1969 года вы оказались в горах Кии на юге Японии, вашим глазам открылось бы удивительное зрелище: бледный и тощий американец, совершенно нагой, льет себе на голову ледяную воду из большого деревянного ведра{71}. Его звали Стив Янг, он готовился стать монахом буддийской школы Сингон-сю, но пока что не встретил на этом пути ничего, кроме унижений. Сначала настоятель монастыря на горе Коя отказался впустить его внутрь. С какой стати, откуда вообще взялся этот долговязый аспирант с кафедры азиатских исследований и почему он решил, что создан для жизни японского монаха? В конце концов, после долгих упрашиваний Янгу разрешили остаться, но только на том условии, что он возьмет на себя грязную работу в монастыре, например будет подметать полы в коридорах и мыть посуду. Наконец ему было дозволено приступить к стодневному отшельничеству – это был первый настоящий шаг на пути к монашеству. Но выяснилось, что жить ему полагалось в крошечной хижине без отопления и три раза в день проводить ритуал очищения. Это значило, что Стив Янг, выросший в теплой Калифорнии на океанском побережье, должен был выливать на себя 10 литров пробирающего до костей растопленного снега. «Это было ужасным испытанием, – вспоминает он годы спустя. – Было так холодно, что вода замерзала в тот момент, когда касалась пола, а полотенце замерзало прямо в руках, и я босиком скользил по ледяному полу, пытаясь вытереть тело затвердевшим кухонным полотенцем».

Столкнувшись с физическим неудобством, пусть даже не столь радикальным, мы, как правило, инстинктивно пытаемся не обращать на него внимания, переключиться на что-нибудь другое. Например, если вы, подобно мне, побаиваетесь уколов, вы наверняка ловили себя на том, что внимательно разглядываете посредственную картину, висящую в кабинете врача, изо всех сил стараясь не думать о предстоящей инъекции. Вначале реакция Янга была такой же: внутренне отстраниться от ощущения ледяной воды на коже, думая о чем-то другом, или просто приложить волевое усилие, чтобы попытаться не чувствовать холода. Эта реакция не беспричинна – когда текущее переживание настолько неприятно, здравый смысл как будто говорит, что, если отстраниться от ситуации, это уменьшит дискомфорт.

Но с каждым последующим обливанием ледяной водой Янг начал понимать, что это совершенно неверный подход. На самом деле, если он сохранял состояние повышенной концентрации на ощущении сильного холода, оно казалось ему не таким мучительным. Напротив, когда его внимание блуждало где-то далеко, страдание становилось невыносимым. Через несколько дней он стал готовиться к каждому обливанию: начинал с того, что концентрировал все свое внимание на происходящем, чтобы, ощутив ледяную воду, не дать дискомфорту перерасти в мучение. Постепенно он осознал, что это и было смыслом всей церемонии. По его выражению – хотя настоящие буддийские монахи никогда бы так не сказали, – это было «устройство биологической обратной связи», созданное для того, чтобы учить его концентрации, вознаграждая (уменьшением страданий), пока он не отвлекался, и наказывая (увеличением страданий), когда его концентрация нарушалась. После периода уединения Стив Янг (он стал учителем медитации Шинзеном Янгом; новое имя он получил от настоятеля монастыря на горе Коя) осознал, что его способность к концентрации преобразилась. Благодаря его сосредоточенности на настоящем мучительная процедура обливания стала выносимой, а менее неприятные занятия – ежедневные дела, которые прежде были источником пусть не страданий, но раздражения и скуки, – стали казаться интересными и обогащающими. Чем лучше становилась его способность удерживать внимание на любом занятии, тем лучше он понимал, что проблема не в самом занятии, а в его внутреннем сопротивлении этому опыту. Когда он перестал пытаться блокировать эти ощущения и отдался им, от дискомфорта не осталось и следа.

Испытание Янга прекрасно показывает, что происходит, когда мы отвлекаемся: в эти моменты нами движет желание убежать от болезненных переживаний. Это достаточно очевидно, когда речь идет о физическом дискомфорте, например ощущении ледяной воды на голой коже и прививке от гриппа в кабинете врача – случаях, когда на неприятные ощущения так трудно закрыть глаза, что нужны усилия, чтобы направить свое внимание на что-то другое. Но то же самое касается и ежедневных отвлечений. Представьте типичный случай, когда социальные сети отвлекают вас от работы: разве вы сидите в самозабвенной сосредоточенности, между тем как кто-то насильственно отвлекает ваше внимание? Нет, вы охотно хватаетесь за малейший предлог отвлечься от дела, чтобы забыть, что вам неприятно его делать. Вы отвлекаетесь на скандал в Twitter или на сайт со сплетнями о знаменитостях не через силу, а с облегчением. Нам рассказывают о войне за наше внимание, где агрессор – Кремниевая долина. Но если это правда, то мы на поле боя часто играем роль пособников.

Мэри Оливер называет этот внутренний импульс к тому, чтобы отвлечься, внутренним прерывателем, «сущностью внутри личности, свистящей и барабанящей в двери»{72}, обещающей, что жить станет легче, как только вы перенаправите внимание от важной, но сложной текущей задачи на то, что происходит в соседней вкладке браузера. «Один из поразительных уроков, которые я получил, – отмечает Грег Крэч, размышляя о собственном переживании этого импульса, – состоит в том, что я очень часто не хочу делать то, что нужно сделать. Речь не просто о чистке унитаза или заполнении налоговой отчетности. Я имею в виду вещи, которых я искренне хочу достичь»{73}.

Дискомфорт от важных дел

Об этом стоит подумать отдельно. Ведь это очень странно. Почему нам бывает так некомфортно, когда мы сосредоточиваемся на важных для нас вещах, на том, чему, казалось бы, хотели посвятить жизнь? Почему вместо этого мы только и делаем, что отвлекаемся, то есть занимаемся тем, чему явно не намерены посвящать жизнь? Конечно, есть задачи неприятные или пугающие, и наше желание от них отвлечься не кажется таким уж удивительным. Но более распространенная проблема – это проблема скуки, которая часто возникает по непонятным причинам. Неожиданно дело, которым вы твердо решили заниматься, потому что оно для вас важно, кажется таким скучным, что вы больше не можете концентрироваться на нем ни минуты.

Решение этой загадки в том, что, отвлекаясь, мы пытаемся избежать болезненного столкновения с нашей проблемой ограниченного времени, а особенно ограниченного контроля над временем. Из-за этого уверенность в том, каким будет исход, невозможна (кроме разве что весьма неприятной уверенности, что однажды смерть положит всему этому конец). Когда вы пытаетесь сконцентрироваться на том, что считаете важным, то вынуждены признавать свои ограничения, переживать опыт, который кажется особенно неприятным именно потому, что вы так сильно цените поставленную задачу. В отличие от зодчего из Шираза, который отказался переносить свою идеальную мечеть в несовершенный мир, вы отказываетесь от своих богоподобных фантазий и осознаёте нехватку власти над вещами, которые имеют для вас значение. Возможно, лелеемый вами творческий проект окажется вам не по способностям; может быть, сложный разговор с супругом, к которому вы готовились, обернется ссорой. И даже если все пройдет замечательно, вы не можете знать этого заранее, так что все равно пришлось бы отказаться от чувства, будто вы хозяин своего времени. Снова цитируя психотерапевта Брюса Тифта, вам пришлось бы пойти на риск почувствовать себя «в плену, без сил и ограниченным реальностью»{74}.

Вот почему скука может быть такой отчетливо, агрессивно неприятной. Обычно мы думаем, будто она возникает, когда нам просто неинтересно то, что мы делаем; на самом же деле это сильная реакция на глубоко отрицательный опыт: осознание ограниченного контроля над временем. Скука может настигнуть в самых разных ситуациях: когда вы работаете над крупным проектом, когда не можете придумать, чем заняться в воскресный вечер, когда ваша обязанность – пять часов подряд сидеть с двухлетним ребенком. Общее у них одно: они требуют, чтобы вы признали ограниченность своего времени. Вы обязаны жить согласно тому, как складываются события в данный момент, примириться с тем, что это и есть реальность.

Неудивительно, что мы ищем способы отвлечься в интернете, где кажется, будто ограничений не существует, где вы можете немедленно узнать о событиях, происходящих на другом континенте, изобразить себя так, как вам хочется, и до посинения листать бесконечные новостные ленты, бесцельно путешествуя по «области, в которой пространство несущественно, а время простирается в бесконечное настоящее»{75}, как выразился социолог Джеймс Дюстерберг. И правда, зачастую убивать время в интернете не так уж и весело. Но это занятие и не призвано развлекать. Его назначение – притупить нашу боль от осознания конечности времени, дать нам почувствовать свободу от ограничений.

Это также помогает понять, почему обычные стратегии борьбы с отвлечением внимания – цифровые детоксы, личные режимы проверки почты и т. д. – работают редко или недолго. Они подразумевают, что вы сами будете ограничивать себе доступ к вещам, на которые отвлекаетесь. По отношению к видам технологий, вызывающим самую сильную зависимость, это, конечно, разумно. Но такие способы не влияют на саму внутреннюю потребность. Даже если вы уйдете с Facebook, запретите себе заходить в социальные сети в течение рабочего дня или уединитесь в хижине в горах, концентрация на важном для вас деле, скорее всего, все равно покажется неприятно ограничивающей. Поэтому вы найдете какой-нибудь другой способ облегчить свои страдания, отвлекаясь на то, чтобы помечтать, лишний раз вздремнуть или – лучший вариант для гика производительности – переоформить список дел и реорганизовать рабочее место.

Суть в том, что сами отвлекающие факторы – это не главная причина, по которой мы отвлекаемся. Это просто места, в которых мы снимаем дискомфорт, вызванный признанием наших ограничений. Причина, по которой вам трудно сосредоточиться на беседе с супругом, не в том, что вы при этом тайком под столом проверяете телефон. Напротив, вы тайком проверяете телефон под столом именно потому, что сосредоточиться на беседе так трудно. Ведь для того чтобы слушать, нужно усилие, терпение и смирение, а то, что вы услышите, может вас расстроить. Ясное дело, проверять телефон приятнее. И если даже вы уберете телефон подальше, не удивляйтесь, если вдруг начнете искать другой способ игнорировать собеседника. Например, внутренне репетировать то, что вы скажете, как только тот закроет рот.

Жаль, что я не могу немедленно раскрыть секрет того, как искоренить желание отвлекаться. Не могу рассказать о способах избавиться от неприятного чувства, возникающего, когда мы стремимся удержать внимание на том, что для нас ценно. Беда в том, что они вряд ли есть. Самый эффективный способ бороться с отвлечением внимания – просто перестать ожидать, что когда-либо будет иначе, смириться с тем, что именно это неприятное ощущение присуще человеку, который посвящает себя сложным и важным задачам, вынуждающим его осознать, что наш контроль над собственной жизнью ограничен.

Но в каком-то смысле согласие с тем, что решения нет, и есть решение. В конце концов, Янг на склоне горы осознал, что стал меньше страдать лишь тогда, когда смирился со своим истинным положением, перестал бороться с фактами и позволил себе в полной мере ощутить ледяную воду на своей коже. Чем меньше внимания уходило у него на отрицание того, что с ним происходит, тем больше внимания он мог обратить на реальность. Возможно, моя способность к концентрации и рядом не стоит со способностью Янга, но я осознал, что такая логика применима ко всему. Спокойно погрузиться в сложный проект можно тогда, когда признаешь неизбежность дискомфорта. Следует не бунтовать против положения вещей, а направить больше внимания на реальность.

Некоторые дзен-буддисты считают, что все человеческие страдания коренятся в попытке игнорировать реальную ситуацию из-за того, что она сложилась не так, как нам мечталось или потому, что нам хотелось бы лучше контролировать процесс{76}. Осознание истины, что мы конечны и никогда не будем свободны от конечности, несет в себе весьма практичную форму свободы. Вам не дано управлять ходом событий. И парадоксальная награда за принятие ограничений реальности состоит в том, что они больше не кажутся такими уж ограничивающими.

Часть II

По ту сторону контроля

7

На самом деле у нас нет времени

Ученый-когнитивист Дуглас Хофштадтер знаменит, помимо всего прочего, тем, что открыл закон, позже названный его именем{77}. Этот закон гласит, что на любую задачу, за которую вы планируете взяться, у вас всегда уйдет больше времени, чем вы ожидаете, «даже если при планировании учитывать закон Хофштадтера». Иными словами, даже если вы знаете, что какой-то проект затянется, и учитываете это в своем графике, он захватит и запланированное дополнительное время. Из этого следует, что стандартный совет из области планирования – выделить себе вдвое больше времени, чем, по вашим подсчетам, должно понадобиться, – на самом деле к хорошему не приведет. Например, вы наивно полагаете, что на закупку недельного запаса продуктов у вас уйдет час. Но если, зная за собой привычку планировать чрезмерно оптимистично, вы отводите на это два часа, дело, скорее всего, займет два с половиной. (Эффект особенно очевиден в крупных масштабах: правительство Нового Южного Уэльса, остро осознавая, что крупные проекты строительства обычно затягиваются, выделило себе на первый взгляд более чем достаточные четыре года на строительство Сиднейского оперного театра. В итоге его строили 14 лет, а расходы на 1400 % превысили изначальный бюджет.) Конечно же, в законе Хофштадтера есть доля шутки. Но что-то в этом законе всегда вызывало у меня беспокойство. Потому что если это правда – а по моему опыту выходит, что так и есть, – то он предполагает нечто очень странное: что дела, которые мы пытаемся планировать, почему-то активно сопротивляются любым попыткам подчинить их нашим планам. Получается, что все наши старания быть хорошими планировщиками не просто проваливаются, но еще и вредят. Кажется, что сопротивляется сама реальность, как будто злой демон хочет напомнить нам, что он здесь главный, как бы мы ни умасливали его, встраивая в наш график дополнительное время.

Честно говоря, меня это, наверное, беспокоит даже больше, чем многих других, потому что я вырос в семье, можно сказать, помешанной на планировании. Мы из тех людей, которые любят как следует ко всему подготовиться, заглянуть как можно дальше в будущее; мы начинаем нервничать, когда вынуждены согласовывать свои действия с людьми, предпочитающими решать проблемы по мере их поступления. Если мы с женой получаем письмо от родителей с вопросом о наших планах на Рождество только в конце июня, можно считать, что нам повезло. И еще в детстве мне внушили, что человек, который покупает билеты или заказывает номер в отеле меньше чем за четыре месяца до предполагаемой даты вылета или заселения, относится к своей жизни почти с преступной халатностью. Во время семейного отпуска нам были гарантированы три часа ожидания в аэропорту или час на вокзале, потому что мы выезжали из дома слишком рано. («Папа предлагает приехать в аэропорт за 14 часов до вылета»{78} – таков заголовок одной из статей в газете The Onion, как будто вдохновленный моим детством.) Все это раздражало меня тогда и раздражает до сих пор – так, как могут раздражать черты, которые человек слишком ясно видит и в себе самом.

По крайней мере думаю, что моя семья подходит к этому честно. Моя бабушка по отцовской линии была еврейкой и жила в Берлине. В 1933 году, когда Гитлер пришел к власти, ей было девять лет. Ей исполнилось 15, когда ее отчим после погрома, случившегося в Хрустальную ночь, наконец перевез семью в Гамбург, а там они ступили на борт парохода «Манхэттен», плывшего в британский порт Саутгемптон. (Пассажиры, как мне однажды рассказали, стали открывать шампанское, но только когда убедились, что корабль покинул немецкие воды.) Ее родная бабушка, моя прапрабабушка, так и не смогла выбраться и впоследствии умерла в концлагере Терезин. Так что нетрудно понять, почему девочка-подросток, немецкая еврейка, обрела, а потом передала своим детям непоколебимое убеждение, что, если не запланировать все до мелочей, тебя или твоих близких может постичь ужасная судьба. Иногда, отправляясь в путешествие, действительно очень важно иметь побольше времени в запасе.

Впрочем, такая сильная эмоциональная приверженность планированию плоха тем, что она, хотя порой может предотвратить катастрофу, в обычное время усиливает именно ту тревогу, которую должно было бы уменьшать. Помешанный на планировании человек, в сущности, требует от будущего определенных гарантий. Но будущее не дает тех гарантий, которых ждет от него человек, по очевидной причине: они все еще в будущем. В конце концов, никогда нельзя быть абсолютно уверенным, что вы не опоздаете в аэропорт, сколько бы дополнительных часов вы ни встраивали в график. Точнее, уверенным быть можно, но только когда вы уже приехали и сидите в зале ожидания. Однако вас уже не утешает тот факт, что все оказалось хорошо, потому что он уже в прошлом, а теперь на повестке дня следующая порция будущего, о которой нужно волноваться. (Приземлится ли самолет вовремя, чтобы вы успели сесть на поезд? И т. д. и т. п.) Неважно, насколько далеко вы планируете: вам не дано успокоиться и обрести уверенность, что все пойдет именно так, как вы бы этого хотели. Напротив, область вашей неуверенности просто отодвигается все дальше и дальше к горизонту. Как только вы разобрались со своими планами на Рождество, пора думать о январских планах, затем – о февральских, а следом – о мартовских…

О своей невротичной семье я говорю в качестве примера, но важно понимать, что это глубинное желание сделать будущее надежным свойственно не только маниакальным планировщикам. Оно есть у любого человека, который о чем-то беспокоится, и неважно, как оно выражается: в составлении поминутных графиков работы или чрезмерно осторожных планах путешествий. По сути, тревога – это постоянные попытки разума породить чувство уверенности в будущем: ему это не удается, но он пробует снова и снова, как будто сами усилия, потраченные на то, чтобы тревожиться, могут как-то помочь предотвратить катастрофу. Иными словами, движущая сила тревоги – это внутренняя потребность заранее знать, что все будет в порядке: что партнер не покинет вас, что у вас будет достаточно денег, чтобы уйти на пенсию, что пандемия не заберет жизнь кого-нибудь из ваших близких, что ваш кандидат победит на следующих выборах, что вы сумеете справиться со своим списком дел к вечеру пятницы. Но попытка контролировать будущее – это яркий пример нашего нежелания признавать наши встроенные ограничения, когда дело касается времени, потому что эту битву тревожный человек никогда не выиграет. Нельзя быть полностью уверенным в будущем. Так что ваши стремления всегда будут превышать возможности.