Помоги проекту - поделись книгой:
С этим точно пора было что-то делать, поэтому я с энтузиазмом поперлась со всеми на эту тусню. На самом деле я даже организовывать мероприятие вписалась. Только сначала надо было еще оттрубить часовую консультацию с преподом по математике-физике.
Однако последний прожектор успел медленно погаснуть, и вообще прошло уже двадцать минут от предполагаемого урока, а нового тьютора так нигде и не было видно.
Я уже полезла было в карман за телефоном, поделиться с Оливией своими горестями (эта была тысячная… нет, миллион первая), как со мной поравнялась Мария, уже переодевшаяся. Они с девчонками, кажется, собирались позависать до времени на территории стадиона, а потом двинуть на концерт.
– Эй, там какой-то парень на воротах тебя спрашивает, – она ткнула пальцем в маячившую вдалеке фигуру.
– Ну наконец-то, – проворчала я.
Если бы тьютор пришел вовремя, пришлось бы торопиться, но я хотя бы была на вечеринке почти к началу. Так я опаздывала уже на добрых полчаса.
– Да, кстати, – сказала я, кусая ноготь (разумнее будет сказать Марии сейчас, а не после, по факту), – я сегодня чуть-чуть припоздаю.
– А, – ответила она, слегка растерявшись. – О’кей, никаких проблем. Я все поняла. Решать тебе.
Она уже даже пошла прочь, но вдруг обернулась с подозрительно сияющей физиономией.
– Хотя если ты думаешь, что будешь опаздывать больше, чем на четверть часа, скажи сразу, и тогда я смогу тебя заменить.
Трудно было не заметить эдакого особого ударения на слове «заменить». Иди убейся об стену, вот что я хотела ей сказать. Но вместо этого выдала дежурную улыбку.
– Не настолько. Но все равно спасибо.
К воротам я шла не в самых лучших чувствах. Нет, на приемную маму, Поппи, за то, что записала меня на дополнительные занятия, я не злилась – привыкла, что нам, приемышам, вечно суют в глотку какие-то классы: то одно наверстай, то другое. Провалив аттестат, я потеряю шанс подписать контракт с SE Dons и, вероятно, не только его. Разумеется, новый тьютор просто обязан был сегодня опоздать. На самый первый урок, да. Особенно после того, как я ему написала «в 19:00 РОВНО». Я ведь не шутила.
Пришлось взять паузу – и заодно себя в руки. Мой социальный работник сказала, что тьютор будет слепой. Я заверила, что отнесусь к этому очень по-взрослому и вообще что «не замечаю чужой слепоты»… крайне бестактный коммент, если хоть немного включить голову.
У него оказалась свежая стрижка и мальчишеская улыбка; лет тридцать – тридцать пять по моим прикидкам. Поперек груди на куртке – Avirex, из той же патентованной черной кожи, что и его старомодные эйрмаксы. Так и вижу, как ему кто-то отмочил комплимент (наверняка лет десять назад), что, мол, круто выглядишь, и он так с тех пор и ходит. Услышал шаги, повернулся в мою сторону.
– Привет, – я подошла поближе и только потом добавила: – Я – Риа.
И увидела – ноги. Очень скользкие, изворотливые ноги.
Вся эта фишка с «ноги не врут» началась с маминого фото у меня в ящике шкафа. Я про настоящую маму. Ей там лет примерно сколько мне; сидит на парковой скамейке в симпатичном платье, улыбается в камеру. Но дело там в том, что происходит пониже колен – вот над чем я долго ломала голову. Правая пятка оторвана от земли и смазана, будто она ей стучала, когда сработал затвор. А носки, выглядывающие из белых босоножек, смотрят как можно дальше от объектива. Я годы провела, пялясь на нижнюю часть снимка и пытаясь понять, отчего же ей так некомфортно. Я все открытые лондонские парки обрыскала – искала эту зеленую скамейку с перекрестными планками. После того, как платный запрос в даркнете подтвердил, что мамы больше нет (как мне все и говорили – исчезла с лица земли через месяц после моего рождения), я уже почти отказалась от мысли хоть что-нибудь еще о ней разузнать.
Итак, мой новый тьютор стоял столбом, сфокусировавшись на мне, а толпа девчонок во главе с Марией смотрела в нашу сторону и хихикала на парковке. Ясное дело, неловкостью шибало даже дотуда.
Я хоть и сама отнеслась к нему настороженно, но сочувствие все равно промывало себе путь. Где-то между седьмой и девятой приемной семьей я приучилась бояться первого впечатления – и того, что производишь ты, и того, что производят на тебя. Я знала, как этот страх сковывает тело. И насколько не помогает, когда над тобой еще и смеются вдобавок. В свою очередь выключив весь остальной мир, я сосредоточилась на новом человеке и сделала голос как можно мягче.
– А вы, вероятно…
– Извините, моя вина, – он с улыбкой протянул мне руку. – Рад познакомиться, Риа. Можете звать меня доктор Эссо.
Глава 3
Эссо. Сейчас
Натянув край рукава на палец, я нажал «4» на панели лифта и потащился наверх, игнорируя вой и вонь, издаваемые чертовой машиной. Площадка четвертого этажа, пара шагов – синяя дверь и номер «469» на ней. Пусто. Я вздохнул, чуть не потонув в этом облегчении. Ничего особенного меня тут не ждало, кроме имбирного запаха маминой жареной тиляпии. Никакой тебе банды. Можно пока о них даже не думать.
Ди сегодня в школу не пришел, но само его отсутствие выкрутило на максимум децибелы вопросов, которые и так гремели у меня в черепушке.
Прежде всего, узнал ли меня Резня? Или я переморочился насчет той полусекунды глаза в глаза? Наверняка же все понимают, что это Спарковы парни перед ним выеживались и подначивали на тему, кто здесь крутой гангста, а не я. Любые сомнения – фактор в мою пользу, так?
А возможно, вся С. П. Д. в полном составе ночь напролет просидела за планами, где и когда они будут меня мочить. Там всего-то и было, что оплеуха и пара тумаков, твердил я себе все утро и день, но кому как не мне знать, какая чувствительная это штука – эго гопника, и если кто-то снимал нашу встречу на проспекте и видео уже просочилось в интернет, социальные сети сделают это самое эго еще в сотню раз нежнее.
Еще я твердил себе, что мы с Ди всегда были крутые; наши ма даже в церковь ходили вместе в годы нашей молодости. Их семья жила в старом многоквартирнике на Рио Фердинанд; я много раз бывал у него дома и каждый раз еще дивился, какая же его мать простофиля. Когда Ди изгалялся над младшим братом или дрался на улице, стоило ей только глянуть на его детский снимок над теликом, как она тут же кидалась его обнимать-целовать, будто он – тринадцатый апостол.
Я познакомился с Ди, когда ему стукнуло тринадцать, и опасного в нем тогда был только язык. Между уроками в рекреации он травил героические байки о том, как какие-то брикстонские ребята с ножом грабанули взрослого дядьку на автобусной остановке или как полиция разгоняла месилово с разными видами оружия прямо возле его дома. Он без устали гнал про то, как пырнули «дворового Лиама», как пырнули Рейчел, как пырнули его двоюродного брата. И еще одного парня с соседней улицы тоже пырнули, и он умер, а потом еще и обосрался прямо посреди этой самой улицы. Вот после этой истории я и узнал, что люди, оказывается, срутся, когда умирают. А Ди после каждой такой кульминации ржал как не в себя, словно чем больше он видел насилия, тем смешнее ему становилось.
Вот так-то.
Роб выдвинул теорию, что с Ди как-то летом что-то такое случилось ужасное, потому что в сентябре, когда он вернулся в Пенни-Хилл, все зубоскальство как рукой сняло. И разбойные байки тоже. Он теперь не рассказывал истории – он в них жил. И с тех пор во всяком его фристайловом видео фигурировали непременно они с Резней: Ди на заднем плане в дыму кидал гангста-распальцовки, а Резня импровизировал концовку с Free Tugz, Free Bounce, Free Maxxy и сыпал именами десятка-другого парней, которые сейчас сидят в Фелтэме. Именами, которые до сих пор наводили страх на окрестные кварталы и чьих владельцев, пожалуй, пока не стоило выпускать. Но если Резня во всем этом был как рыба в воде, с Ди оно сочеталось куда как хуже. Словно его, Ди, туда бросили с берега, а он, вместо того, чтобы плыть обратно, просто перестал бороться, и его понесло течением дальше.
Я выудил из кармана ключ и только успел сунуть кончик в замочную скважину, как дверь сама собой распахнулась внутрь, да с такой силой, что чуть меня с собой не втащила. На пороге стояла ма – такая злая, какой я ее уже много месяцев не видел.
Я выпрямился. Что бы она сейчас ни сказала или ни сделала, хорошего не жди. А вот плохого – точно можно. Даже ужасного. Тут я опустил наконец глаза и увидал у нее в кулаке письмо с эмблемой Пенни-Хилл в шапке листа. Никак у них там марки первого класса завелись!
– «Уважаемая миссис Анжелика Аденон, – громогласно изрекла ма, – извещаем вас, что повторяющиеся нарушения дисциплины со стороны вашего ребенка привели уже ко второму выговору за эту неделю…»
Ключевые слова – «второй выговор» – она повторила еще раз: даже оба «р» раскатила для пущего яду. Моя ба в гробу бы перевернулась, если б увидела, как гнусно ма ее пародирует. Всякий раз, как ма меня ругала, она превращалась из нормальной девчонки из Южного Лондона в африканскую мегеру – но делала это плохо, неубедительно. И французское влияние в ее родном краю (Бенине), из-за которого она вместо «th» упорно выговаривала «z», да еще и плечами машинально пожимала перед каждой фразой, дела отнюдь не улучшало: ма трудно было воспринимать серьезно.
– Эссо Аденон, я последний раз тебя спрашиваю: где ты прятал школьные письма?
Она так и торчала на пороге, не давая мне толком войти в дом. Подождешь на холоде, пока я тебя не впущу, – думал, ты
Я таращился на ламинатный пол по ее сторону порога – а конкретно на раздавленное зернышко риса возле тапочка. Материнский глаз – алмаз; слишком он в таких делах поднаторел – только погляди в него и, считай, уже что-то про себя выдал. И вот как, спрашивается, тут объяснишь, что ты сделал, да так, чтобы и себя невиновным выставить, и чтоб она из себя не вышла? Короче, я держал рот на замке и голову повесил пониже, в надежде, что скромность города берет.
– Если ты сейчас же не раскроешь рот, я тебя нашлепаю, – тем не менее сказали мне; фартук на ней так и ходил ходуном на каждом слове, просто от силы слов.
Я такие заходы уже несколько лет как перерос и в свои шестнадцать на ногах стоял твердо, не то что раньше, но она все равно не унималась.
– Думаешь, ты уже такой большой, да?! Вот те крест, я завтра же утром посажу тебя на первый самолет до Котоноу! Когда школьный совет вспомнит тебя проверить, ты уже будешь у дяди в деревне пол подметать. Метлой!
Девчонки из соседней квартиры разразились неистовым хихиканьем – подглядывали через щелку между занавесками на кухне. Сегодня для ма родина была настоящим раем с пальмами и ангелами; завтра Бенин мог превратиться в Алькатрас – и если я немедленно не начну хорошо себя вести, меня посадят на ближайший Ноев ковчег, следующий туда. Но на сей раз было у нее в голосе что-то такое – какая-то
– Мам, да я даже не виноват, мам! Это все учителя, они тупые! Они все время нам проблемы создают, на каждом шагу.
С тех пор, как сломался голос, а по телу хошь не хошь полезли волосы, у меня завелась эта долбаная привычка: всякий раз, как надо было думать о серьезном, мысли сами дрейфовали в сторону чего-нибудь сального.
Вот и сейчас, когда мне полагалось смиренно сокрушаться над своими грехами, в голове играли старую фантазию насчет Надьи. Ту самую, где она с двумя гигантскими кубиками льда и в минималистичном костюме зайчика с длинными ушками и очками ночного видения, и…
– Эссо!!! – ма уже почти посинела. – Сначала тебе хватает дерзости красть мою почту, а теперь ты меня даже не слушаешь?
Стоит ма начать пользоваться литературными словами типа «дерзость» – пиши пропало, сейчас пойдет вразнос.
Она умолкла на секунду, чтобы найти абзац, на котором отвлеклась. Линзы у нее в очках толщиной сделали бы честь и телескопу, а семейный врач годами упрашивал пойти к окулисту – зрение-то портится, – но что он там у себя в кабинете может знать?
Ма поднесла бумагу поближе к правому глазу, набрала воздуху и ударилась в перечисление всех проступков, за которые в Пенни-Хилл полагался выговор (где-то половину их я благополучно совершил за семестр, да только меня не поймали).
– Эссо, – вздохнула она в завершение. – Я-то думала, мы с тобой это уже переросли!
И правда, этот же самый разговор уже имел место в конце прошлого года, когда меня отстранили от занятий. И обещания (с моей стороны) были те же, да. Не лезть в неприятности. Чтоб оценки стали получше. И я в целом тоже.
Но всякий раз, как я честно пытался не нарываться, всякий раз, как клялся маме, вот прямо от сердца, что буду хорошим, неприятности каким-то образом находили меня сами – ждали под дверью комнаты, как лиса с дохлой крысой в зубах. Если б ма знала хотя бы половину того, что мои кореша замышляли или вытворяли в школе, она бы меня на руках носила. Невозможно быть тем, чем она хочет меня видеть. Совсем. И в тех джунглях, куда я отправлялся каждое утро, ничьи советы не были бесполезнее и даже опаснее, чем ее.
А допрос меж тем шел своим чередом.
– Я так и не получила письмо с твоим первым выговором. Думаю, ты его спер, как планировал спереть сегодняшнее.
Вранье. Чистой воды вранье.
Она бы все равно не полезла на самое дно корзины с бельем на первом этаже, где скрывалось от нее понедельничное письмо. И вообще почта в Лондоне пропадает сплошь и рядом. Не пойман – не вор.
– Мам, я реально не знаю, где может быть это письмо. Ну давай я весь дом прочешу – вдруг оно завалилось куда-нибудь между…
– Я не вчера родилась! – письмо полетело на пол. – Пойми, наконец, дурья башка, если тебя исключат, то пошлют в Центр, в компанию ко всякому быдлу на втором этаже. Хочешь свою фотографию на стенде «Разыскиваются»? – Она перевела дух. – Знал бы ты, на какие жертвы я шла, чтобы у тебя была жизнь получше! Лучше, чем у меня! А ты все псу под хвост!
Псу под хвост. Сочно сказано. Я даже задумался, какого черта до сих пор стою тут и выслушиваю это все, когда у меня, можно сказать, вопрос жизни и смерти…
– Ма, мне вот реально не до этого. Ты просто не понимаешь. И даже не хочешь понять. Да я сдохну раньше, чем тебя переспорю.
Ма прижала ладонь ко рту, глаза над ней сделались большие-пребольшие. Нет, я предполагал, что перешел некие границы, но только сейчас, глядя на ее лицо, догадался, что, кажется, перемахнул их эдаким эффектным прыжком. Перед ма сейчас стоял призрак – вот прямо на моем месте стоял.
– Ты превращаешься в него! – она покачала головой, словно сама себе не веря. – С ума сойти, что я
У меня сильно заколотилось сердце.
– Превращаюсь в кого?
– Сам знаешь в кого, – отрезала она, сразу и зло, и жалостно. – И если ты не сумеешь разорвать этот замкнутый круг, никакой лучшей жизни я тебе обещать не могу.
Играем карту «мертвый папаша», так значит?
Стены вокруг как-то смазались, меня даже зашатало. Это было принципиально новое дно, даже для нее. Па умер еще до моего рождения, и когда я спрашивал про него ма, она либо врала, либо меняла тему, либо вообще молчала. И вот теперь ей хватило наглости сделать из него табличку «Не влезай, убьет» и сунуть мне под нос. Вот реально, она правда думала, что мне сейчас только это и надо услышать? А ей вообще интересно, что мне
– Да пошла ты на х..!
Слова вырвались сами собой. Неизвестно, кто из нас больше удивился – она или я. На улице или по телеку, я всегда ржал при виде белых ребят, посылающих своих предков, и вот на тебе – я сам кидаю в мать х-словом.
– Что ты сказал? – она подождала ответа, чисто так, для проформы.
Рука взлетела.
И отвесила мне оплеуху.
ХРЯСЬ!
Пощечина эхом раскатилась по всему общему коридору. Наверняка и до нижнего этажа долетела. Ма тяжело пыхтела, уставясь снизу вверх мне в бритый подбородок. Я глаза опускать не стал, и когда она собралась продолжить, отбил ее руку в сторону.
– Не-а! Я не буду больше этого терпеть! – гаркнул я, нависая над ней. – Ты меня вечно шпыняешь, вечно твердишь, что я делаю не так, смешиваешь с грязью! Ничего, что я сделал за всю свою долбаную жизнь, не было для тебя достаточно хорошо.
– Эссо, – она кашлянула, пытаясь добавить в голос хоть какой-то силы, – я запрещаю тебе так со мной разго…
– Да мне плевать! – перебил я. – Ты на себя в зеркало вообще смотрела? Что ты со
У меня уже слезы по щекам градом катились, и срал я, что соседские девки все видят.
– Я отца не знал, и я понятия не имею, что он сделал такого, что ты его так ненавидишь! Потому что ты мне, на хрен, так и не сказала! А вот что я знаю, так это что я ни хрена не хочу кончить, как ты!
Она рукой схватилась за грудь и моргала на утроенной скорости. Что бы там у нее внутри сейчас ни творилось, оно заставило ее попятиться. Восстановив кое-как равновесие, она запустила руку в карман – там же, на груди, – и вытащила сигарету и прозрачную зажигалку. Прыгнула искра, палочка загорелась… ма выдула в коридор, себе за спину, первое облако дыма.
Неслыханно.
Она никогда не курила при мне. И в доме вообще никогда не курила. И никогда еще не выглядела такой разочарованной и убитой, как сейчас. Настолько, что даже в глаза мне не смотрела. Настолько, что даже последнего слова в кои-то веки за собой не оставила.
Она посторонилась. То ли «входи сынок, не стой на холоде», то ли просто хотела докурить спокойно. Но учитывая, что бусины у нее в волосах так и не загремели мне вслед и рука не поднялась отвесить за такие комменты еще одну оплеуху, какие-то корабли уже горели. А мы оба были слишком большие гордецы, чтобы взять сказанное обратно.
Я протопал мимо двери в большую комнату дальше, к себе. Ма, видимо, смотрела новости, когда я пришел, – громкость у телика была выкручена почти на максимум, всё как она любит.
– Завтра температура понизится до минус пяти, а с восьми вечера ожидается сильный град, – сообщили оттуда.
Я слишком стремился в свою берлогу – где можно будет вовсю дуться и злиться, не таща за собой по наклонной мать, – чтобы уделить чувствам нормально внимания. Только уже плюхнувшись на кровать, я вспомнил, что у нас давеча было самое жаркое лето за всю историю, плюс угроза наводнений по всему Лондону на прошлой неделе. И вот, на тебе, еще и град! Может, Роб все-таки не вкуривает и вся эта шняга с глобальным потеплением реальна… ну, значит, ей нужен глобальный ребрендинг. Че-нить типа «Глобальный… сюрприз, суки!» звучит и лучше, и понятнее. Первые пару часов под одеялом я провалялся в том странном пограничном состоянии, где хрен поймешь, спишь ты или нет. Если и спал, организм это время за отдых явно не зачел. Если бодрствовал – стало быть, недостаточно, чтобы среагировать, когда дверь в мою комнату вдруг со скрипом отворилась посреди ночи.
Внутрь проскользнув темный силуэт – темнее, чем неосвещенный коридор за ним.
Ма, подумал я, но шевелиться не стал.
Она что-то положила на кровать – совсем легкое, не сильно тяжелее одеяла на ногах. По дороге на выход ручку двери повернула медленно, чтобы замок не щелкнул.
Уже несколько более бодрствующий, я пошарил там рукой вслепую… нащупал что-то книгообразное. Библию, что ли, она мне притащила? Нет, слишком тонкое. Тетрадь по биологии? Я всю неделю божился училке, что принесу ее на урок, хотя сам был на девяносто девять процентов уверен, что посеял ее в автобусе вместе с наушниками. На самом деле это, скорее всего, был очередной опус пастора Руперта «помоги-себе-сам», из тех, что он совал в глотки всей конгрегации цельный месяц. С «актуальным посланием для современного юноши», ага. Ясное дело, внутри у меня пусто, но это еще не повод грузить туда всякий мусор типа этого.
Рухнув обратно на подушку, я закрыл глаза. Никакая книга не изменит того, что мне уготовано завтра в школе, это уж как пить дать.
Книга, ха.
Книга может и до утра подождать.
Глава 4
Риа. 15 лет спустя
Это была моя идея, брать дополнительные занятия прямо в спорткомплексе – так они хотя бы не будут помногу откусывать от тренировок. Стоило лучше подумать, да. Свет в инвентарной на верхнем этаже стадиона был истошно белый и жрал глаза, а свободного места на полу (не занятого ломаным барахлом и воняющей мокрыми носками формой) было примерно с телефонную будку. От новоявленного сенсея-из-гетто меня отделял только импровизированный стол.
– Ты меня уж извини, но мы точно прозанимаемся полный час, – доктор Эссо пожал плечами. – Нам еще пахать и пахать.
Никакого раскаяния – наоборот, чуть ли не сияет. Приперся с опозданием на полчаса, хоть я ему и говорила, что должна уйти ровно по часам! Бешенство. Так и чувствую, как воткнутся в меня взгляды девчонок, когда я заявлюсь поздно и без уважительной причины. Мария – капитан и главарь банды по совместительству – притворится, что вовсе не злорадствует. Нет, как хотите, а я обещала и буду вовремя. Если для этого нужно будет объехать тьютора на кривой козе или пройти по нему ногами – что ж, значит, пройду.
Что-то с этим парнем было все-таки не то. Он уже отряхнул по большей части тот первоначальный нервяк, улыбался и болтал, но эти его ноги в первый момент встречи… они все никак не шли у меня из головы. Может, он просто малость ку-ку? Или стесняется? Или скрывает что-то…
– Так что ты получила на последнем экзамене по физике? – поинтересовался он, стаскивая барсетку и вешая на угол стола.
Поделиться книгой: