Помоги проекту - поделись книгой:
Я тоже не волнуюсь. В старых «Крокодилах» времен дружбы с Китаем были карикатуры на бумажных тигров. Есть такое китайское выражение, означающее нечто грозное с виду, но бессильное, потому что сердцевина бумажная и гнилая. К примеру, империализм. А деньги наши бумажные в самом прямом смысле. И те сотни тысяч, что лежали на моих книжках, были воистину бессильными, как и империалисты, о которых говорил товарищ Мао. Я на те деньги не мог купить ничего. Ни сейчас, ни завтра, никогда. Десять тысяч в год — да, потрачу. А больше десяти — только расточу.
И потому с деньгами сегодня у меня вполне удовлетворительно, и даже более того. В Москве мы обратили в наличность почти двести тысяч — это в основном театральные. Полученные за постановки оперы на разных сценах. Спасти их постарались из принципа, плюс у девочек есть какие-то планы. Ну, и по двенадцати тысяч на книжках у каждой. И у меня. И зарплаты. И гонорары.
Если «надейся и жди» с репертуаров сняли, то «Малую Землю» оставили. Сам Суслов её смотрел — и одобрил. Правильная опера, сказал, воспитывает подрастающее поколение патриотами. И она продолжает идти. Не так часто, как прежде, но регулярно. Только артисты, исполняющие партию Политрука, теперь гримируются иначе, и не налегают на фрикативное «г».
А когда опера идёт на сцене, нам идут отчисления. Так что если смотреть рационально, переживать особо и не стоит. Но обидно, что есть, то есть. За дедушку. Хотя он и предвидел.
Я неспешно выехал на трассу. Еду в город. Новой машиной, «УАЗом», управлять легче, чем «ЗИМом». Это не обычный «УАЗ-469», а реэкспортный. Итальянцы закупают, оборудуют на свой манер, и продают, наживаясь, желающим простоты. И нам продают, почему не продать. Вот я в «Берёзке» и купил. Потому что положенные выплаты с миллиона за Турнир Мира я получил. Они же не на сберкнижке, они по постановлению правительства выплачиваются. По крайней мере, в этом году. Купил, и облегчил мошну.
Мне нравится. В «УАЗе» с итальянским акцентом рулевое управление с гидроусилителем, сидения для человека, а не человек для сидений, колёса немножко иные, с широкими покрышками, стосильный дизельный двигатель. Предлагали покрасить в яркий цвет, поставить жёсткую крышу, но я отказался. Пусть будет по-колхозному. Скромно.
О скромности напоминают отовсюду. Газеты, радио, телевидение. Скромность Ленина, скромность Дзержинского, скромность простого народа — вот пример, вот образец, вот с кого следует делать жизнь. Герои школьных сочинений: Давыдов из «Поднятой целины», у кого всего имущества — моряцкая тельняшка. Павка Корчагин. Горьковский Лука. Платон Каратаев из «Войны и Мира». Все как один скромные, но богатые духовно.
Я слушал радио (Яша установил в машину «Урал-авто», итальянцы не додумались) и продолжал неспешно ехать. Признаться, я не был уверен, что у литературных героев это скромность. Бедность это. А отсутствие возможности не есть скромность. Суслов — да, Суслов одевается крайне скромно. По партминимуму. Говорят. Сам я Суслова видел разве что по телевизору. И, честно говоря, ближе видеть не стремлюсь. Как-то они того… умирают уж больно быстро. Только-только познакомишься, привыкнешь, глянь — уже закрашивают настенные панно, меняют плакаты и портреты. Суслов на экране телевизора видом своим тоже не обещал долголетия. Года три, пожалуй. Если будет беречься. Да только во власть не беречься идут.
Я записал в тетрадку свои видения, те, что всплыли после электрошока. Думал, будет много, а получилось всего несколько страничек. Для конспирации обозначил это как «сюжет фантастического романа» — на случай, если попадет в другие руки. На далекой планете жили-были — и так далее.
Записал, а сейчас уже кажется, что то было просто умопомрачение. Расстройство мышления. Бред.
Но нет, не бред. Вряд ли. Бредить можно и поинтереснее.
Дорога по воскресному времени почти пустая. Я еду, еду, не свищу…
И по городу тоже еду неспешно. Есть время. Много времени.
У центрального универмага заметил отчаянно голосующую пару. Мужчина и женщина, оба второй молодости.
Притормозил.
— Подвези до дома, а?
— Подвезти?
— Мы вот купили, а как доставить-то?
Рядом с парой стояли два картонных короба. Не слишком большие, но да, на себе тащить — это не дело.
— Куда везти?
Он назвал адрес. Неблизко. Частный сектор, транспорт напрямую туда не идёт, но ведь есть такси. Так я ему и сказал.
— Час ловим. Нет такси, — ответила женщина.
Ну, бывает. А холодно, хоть и апрель. И дождик пока накрапывает, а потом и польёт.
— Три рубля, — привел аргумент мужчина.
Три рубля — это серьёзно.
Я вышел, открыл багажник.
— Ставьте…
— Там это… Радиоаппаратура. Может, на заднее сидение?
Я постелил коврик, слоёный, сантиметр жесткой резины, четыре сантиметра пенопласта, опять сантиметр резины. Итальянский коврик, прилагается к машине.
— Можно хоть фарфор перевозить.
Мужчина потрогал коврик, вздохнул, и поставил коробки. Ага, в одной — магнитофон «Юпитер», в другой — колонки.
Я зафиксировал груз растяжными ремнями. Мужчина повеселел.
Усадив пассажиров, мужчину на переднее сидение, рядом со мной, чтобы дорогу подсказывал, я тронулся.
Нет, я не добрый тимуровец-переросток. И не на три рубля позарился, хотя три рубля — деньги в общем-то, неплохие. Просто проверяю — и себя, и окружающих. Видеть в каждом своего убийцу неполезно для психики. Да и вероятность того, что я поеду мимо ЦУМа была мизерна, как там могли быть убийцы? Или у них на каждом углу свои люди?
Ехал я неспешно, аккуратно, да и дорога здесь, в центре города, приличная.
— Решили магнитофон купить, — завёл разговор мужчина.
— Серьёзная вещь, — ответил я.
— Да, серьёзная. Но зачем деньги на книжке держать? Вчера двенадцать тысяч предел был, а завтра, глядишь, и две тысячи скажут жирно. Грядет пятилетка скромности, носом чую. Вот и купил. Так-то я заглядывался давно, да деньги жалел.
— Чего их жалеть, — сказала женщина. — Проку с них, на книжке-то. Ты лучше нос свой пожалей.
— Не скажи. Мало ли что может случиться…
— Вот и случилось.
Видно было, что спор этот не сегодняшний, не горячий, и теоретический. Не было у них двенадцати тысяч. Может, три или четыре. Было. Магнитофон-то дорогой.
— А у вас есть магнитофон? — спросил мужчина, не желая спорить с женой при постороннем человеке.
— У меня простой, воронежский кассетник. Да я его редко и включаю.
— А мы музыку любим, — ответила жена. — Гости придут, потанцевать можно, просто послушать.
Мы постепенно приближались к цели.
Мужчина нервничал. Лоб, виски покрыли капли пота.
— Сейчас тут выбоины пойдут, — сказал он.
Я сбросил скорость.
И в самом деле выбоины. Одну, вторую я объехал, а перед третей сбавил скорость до пешеходной. Если будут нападать, то сейчас самое время.
Миновали мягко, чай в стакане не расплескать.
— Проехали, — с облегчением сказал мужчина. Пот его был переживанием за магнитофон, не растрясло бы. А вовсе не признаком готовящейся атаки.
Так мы и доехали до одноэтажного домика. Во двор я не заезжал, да меня и не просили. Рассчитались, вытащили коробки, и пошли к себе, счастливые. Вещь пока запакована, совсем-совсем новая, магнитофон Шредингера. Можно мечтать.
К техникуму я подъехал точно в срок.
Чернозёмский Геологоразведочный Техникум имени Серго Орджоникидзе сегодня отмечает пятидесятилетие со дня основания. И сегодня День Геолога. Удачное совпадение.
Я — один из почётных гостей.
Прежде бывать в нём не доводилось. Мимо проезжал, поглядывал с интересом, но геологи — это одно, а медики — другое.
С интересом — потому что здание историческое, охраняется государством. До революции это была духовная семинария, строили на века, капитально, и сейчас она среди современных зданий выглядит как рыцарский доспех меж довоенных гимнастерок. Впрочем, исторических зданий в Черноземске немало, война не докатилась до города, не пустили.
«УАЗ» я поставил рядом с парочкой «ГАЗ — 69», стоявших чуть сбоку от главного входа. Вышло уместно. «ЗИМ» бы выделялся, а вот «УАЗ» — один из. Свой.
Хотя тут были и «Волги» с оленями, и «Волги» без оленей, и даже одна «Победа». Не меня же одного пригласили.
Я прошёл в здание.
— Вы куда, — остановил меня студент у входа. С красной повязкой на плече. Дежурный.
— Сюда, — и я показал ему пригласительный билет.
Он прочитал.
— Извините, не узнал, Михаил Владленович.
Ну да. С тех пор, как вместо «ЗИМа» у меня «УАЗ», я стал человеком-невидимкой. Ну, почти. Прежде видно было издали: «вот по дороге едет „ЗИМ“, и мы на Чижика глядим!» А теперь «Пусть по дороге едет „УАЗ“, какое дело нам до вас!»
Дежурный, исправляя оплошность, проводил меня в директорские покои.
— Там и разденетесь, Михаил Владленович!
Директор, Михаил Евграфович, встретил меня радушно, показал, куда я могу повесить куртку и фуражку. Куртку на плечики, фуражку на крюк.
Под курткой у меня был френч защитного цвета. Не совсем френч, но близко. Плод трудов и фантазии Лисы и Пантеры.
Директор, увидев мои награды, только замигал часто-часто, но через десять секунд остановился.
Ну да, входит молодой человек, а у него — Золотая Звезда с орденом Ленина, Красная Звезда, Трудовое Красное Знамя, лауреатский знак, и еще неведомый, но очень красивый орден, очевидно иностранный. И вроде не космонавт. Неужели за шахматы так награждают?
Я знаю, что здесь, в Черноземске, я человек известный. Но известность эта поверхностная.
Если спросить первого встречного, кто такой Михаил Чижик, первый встречный ответит — как же, чемпион мира, победитель Фишера. Скажет, и тут же обо мне забудет: что он Гекубе, что ему Гекуба? А если не спрашивать, то и вообще не вспомнит ни разу. Ну, или когда по телевизору покажут и расскажут. Потому западные звезды так цепляются за узнаваемость, за паблисити. Нет паблисити — нет просперити!
Но я и не звезда, и не на Западе.
Я человек скромный. Как сказал счастливый обладатель стереофонического магнитофона «Юпитер» — грядет пятилетка скромности. А сейчас так… тренировочка.
И потому мои награды производят на людей, особенно на людей чиновных, впечатление подобное удару грома.
Грома — не страшно. Лишь бы не молнии.
Затруднения Михаила Евграфовича я в полной мере оценил чуть позже, когда нас рассаживали на сцене актового зала, в президиуме. Местничество никуда не ушло, как было при Иване Грозном, так и осталось. Среди почётных гостей немало людей заслуженных: знатные геологи, ветераны. Опять же начальство. И тут я — герой, орденоносец. Куда меня сажать?
Я сел сам. С края. Во втором ряду. Мне тут самое место.
Кто я в сравнении с ветеранами войны и труда, да зачастую в одном лице? Правильно, никто. Хотя я тоже — ранен, контужен, и малость боюсь. И если проживу достаточно долго, то… Что есть, то есть.
Винтовку никто в зал не пронесёт, а из пистолета в меня попасть сложно. А вот передо мной зал — как на ладони.
Из моего пистолета я уверенно попадаю на дистанции в двадцать пять шагов. В неподвижную цель и на все пятьдесят, и даже больше.
Но сейчас со мной пистолета нет.
Я должен доверять собственным расчётам. А по этим расчётам я в безопасности.
Ну, и девочек рядом нет. Выходит, я не при исполнении. И можно жить без оружия.
Я устроился поудобнее, и приготовился слушать. И говорить.
Глава 4
Городская геология
Торжественная часть шла обычным путем. Отчётный доклад. Приветствия обкома партии, вузов, техникумов. Речи и напутствия. Поздравления. Грамота министерства.
Я тоже зачитал приветствие — от имени комсомола и от себя лично. Пожелал высоко держать знамя передовой советской геологии, и посоветовал подналечь на иностранные языки: мы, советские специалисты, должны помогать развивающимся странам на пути к социализму, а геологи ох как нужны и в Африке, и в Азии, да везде нужны. И в Антарктиде, да.
Сказал, и вернулся на свое место, слушать музыку. Сегодня — Сальери. Мне не нужен магнитофон, она, музыка, и без того звучит в голове. Могу представить в исполнении скрипичного квартета, могу — симфонического оркестра, могу хоть балалайкой обойтись. Нет, я, конечно, слушаю и грампластинки, и магнитофонные записи — чтобы узнать, как именно трактует произведение тот или иной дирижёр, но вообще-то я сам себе и дирижёр, и оркестр. Ничего особенного в этом нет, любой музыкант способен на это. Ну, почти любой. Посмотрит на ноты — и слышит музыку. А если музыка знакомая, то и ноты не нужны.
Сальери у нас с легкой руки Александра Сергеевича Пушкина считается бездарным композитором, и вообще нехорошим человеком. Отравил, негодяй, Моцарта! Из зависти, вестимо.
Но вряд ли. Почти наверное нет. Сальери был замечательным музыкантом. Не самым-самым, но близко. Ученик Глюка, учитель Бетховена, Шуберта, Листа и многих других. Сына Моцарта, Франца, тоже учил Сальери. Написал множество опер, сегодня я слушал зингшпиль «Негры», и сам исполнял некоторые арии. Мысленно. Любой труд может стать умственным — если делать его в воображении. Рубить дрова, копать канаву, подметать тротуар.
А иначе никак. Почти каждую неделю приходится посещать подобные мероприятия. Как кандидат в члены ЦК ВЛКСМ, я представляю комсомол. Поручение для многих почётное и приятное. Почётное — потому что сидишь на виду, в президиуме, значит — достиг.
А приятное…
Торжественная часть закончилась. Объявили перерыв.
И нас, президиум, позвали перекусить, чем богаты, так сказать.
Поделиться книгой: