Ночная смена

Взгляд падает на руку Винсента. Она почти в два раза больше моей и двигается с уверенностью и ловкостью, которые, к сожалению, очень привлекательны. Будь это любовный роман, Винсент Найт стал бы главным героем. Спору нет. Он высокий, широкоплечий, темноволосый и красив самым порочным образом. Мог быть наемным убийцей мафии, альфой стаи, головорезом-миллиардером с проблемами с папочкой, да и буквально способен подхватить меня здоровой рукой, прижать спиной к книжной полке в глубине стеллажей и заполнить… Он так же шептал бы мне непристойности. Не строчки из плохого порно, а поэзию.

Слова страсти.

Но это не любовный роман. И если то, как Винсент хмуро смотрит на собрание сочинений лорда Байрона, о чем-то говорит, не думаю, что следует ожидать от него поэзии.

Перестань думать о сексе, ты, жалкая маленькая засранка.

— Кстати, это была шутка, — говорю я, желая заполнить тишину. — Все знают, что лучшие поэты девятнадцатого века — женщины.

Винсент возвращает мне Байрона.

— Тут есть что-нибудь, — он колеблется, — попроще?

— Боюсь, Доктор Сью5 — американец двадцатого века.

Винсент бросает на меня раздраженный взгляд. Я вздергиваю подбородок, отказываясь извиняться.

— Послушай, — ворчит он. — Мне жаль, ладно? Запястье убивает, я плохо спал всю неделю, а ещё выхожу из зоны комфорта из-за этого… этого поэтического дерьма, — на его щеках появляется два розовых пятна, но, конечно, это всего лишь игра света. — Английский никогда не был моим любимым предметом.

Я ставлю три книги обратно на полку.

— Многие люди терпеть не могут английский6,— признаю я. — Особенно поэзию. Что, честно говоря, неудивительно, учитывая, как ее преподают.

Винсент горько фыркает.

— Я ненавидел английский в старших классах. Был плох в нем. Чуть не пришлось пропустить баскетбол, поскольку учитель собирался завалить меня за то, что я не запомнил стихотворение Шекспира, — он бросает на меня еще один косой взгляд. — Очевидно, с тех пор я повысил оценки. Был достаточно умен, чтобы окончить среднюю школу.

— То, что поэзия тебе никогда не нравилась, не значит, что ты глуп. Поэзия — это почти как другой язык. Неважно, можешь ли ты повторить каждое слово по памяти. Изучение большого количества словарного запаса не принесет никакой пользы, если не изучишь грамматику и культурный контекст.

Если Винсент находит мой монолог смущающе претенциозным, он ничего не говорит. Его взгляд терпелив. Сосредоточен. Внимательность придает уверенности продолжать. Я пробегаю глазами по рядам из книг, стоящих перед нами, затем беру с полки знакомый и очень толстый том — «Антология Энгмана», двенадцатое издание с расширенным прологом — и листаю его, пока не нахожу раздел об Элизабет Барретт Браунинг.

— Хорошо, вот это подойдёт, — говорю я, постукивая по странице кончиком пальца.

Винсент придвигается ближе, чтобы читать через мое плечо. Я держусь очень неподвижно, полная решимости не отпрянуть и не прижаться к теплу большого тела.

— Если ты должен любить меня, — читает он, обдавая теплым дыханием мою ключицу и тыльную сторону протянутой руки.

— Это сонет, — говорю я, сжимая руку в кулак. — Четырнадцать строчек, пятистопный ямб. Очень легко определить. Хитрость с сонетами обычно заключается в том, чтобы следить за поворотом ближе к концу. Иногда это происходит в последнем двустишии — последних двух строках — если остальная часть стихотворения разбита на три четверостишия…

— Четыре строки, верно?

Я поднимаю взгляд на Винсента.

О черт, это было ошибкой.

Парень так близко, что я вижу веснушки у него на переносице и маленький белый шрам прямо под правой бровью. Он смотрит не на стихотворение. Он смотрит на меня.

— Эм, да, — я прочищаю горло и снова заглядываю в книгу. — Четыре строки. Но смотри, это сонет Петрарки. Одна октава и сестет. Итак, очередь в сестете — эти последние шесть строк.

— Если ты должен любить меня, пусть это будет напрасно, — Винсент читает первую строчку.

— Только ради любви, — продолжаю я.

Воздух вокруг нас сгущается, а мир сужается до этого единственного уголка библиотеки. Я читаю остальную часть сонета вслух, спотыкаясь на нескольких словах по ходу, но Винсент не хихикает и не поправляет меня. Он молчит. Почтительно.

Почему-то кажется священным читать произведение женщины, давно умершей, в часовне, построенной в честь слов и их создателей.

— Но люби меня ради любви, чтобы ты мог любить вечно, в вечности любви.

Наступает минута молчания — общий вздох — после того как я читаю последнюю строчку.

Затем Винсент спрашивает:

— Что все это значит, профессор?

Я тихо смеюсь, выдыхая, благодарная, что именно он снял напряжение.

— Элизабет написала это для мужа. Ей не нравилась мысль о том, что он может полюбить ее за ум или красоту. Я люблю ее за улыбку, за взгляд, за ее манеру мягко говорить. Она этого не хотела. Эти вещи могут измениться. Она состарится. Может заболеть. Может просто… измениться. И не хотела, чтобы его любовь была обусловленной.

Винсент отступает, тепло его тела задерживается на мгновение, прежде чем снова становится холодно. Я закрываю антологию и поворачиваюсь к нему лицом.

— Черт, — говорит парень, и на его губах появляется искренне ошеломленная улыбка. — Ты молодец.

От этих слов по телу разливается жар. Кажется, между ног стало влажно. Это унизительно — что один маленький глупый комплимент может оказать на меня такое сильное воздействие. Одно доброе слово, сказанное в тихом уголке библиотеки, может заставить почувствовать, что я вся горю.

— Вот почему они платят большие деньги, — шучу я слабым голосом, когда сую книгу Винсенту. — Ну, вообще-то, я получаю минимальную зарплату. Хотя за ночную смену мы получаем дополнительный доллар в час, что довольно мило.

Винсент взвешивает антологию Энгмана в здоровой руке, как будто что-то обдумывает.

— До скольки ты работаешь?

Хоть убей, я не могу понять, почему он спрашивает.

— Эм, нужно уйти отсюда к пяти. Я имею в виду, если предположить, что тот, у кого утренняя смена, не полный придурок и действительно придет вовремя.

Винсент тихо присвистывает.

— Господи. Это грубо. Как часто тебе приходится работать по ночам?

— Обычно добровольно беру пятницы, — говорю я, пожимая плечами.

— Зачем тебе это? — его голос звучит почти оскорбленно. — Все знают, что лучшие вечеринки проходят по пятницам.

— Я не большой поклонник вечеринок. То есть, мне определенно нравится выпивать с друзьями, но я более сдержана. Толпа заставляет… не знаю, — меня передергивает при мысли об оглушительной музыке и темных комнатах, битком набитых незнакомцами. — Но у меня есть социальная жизнь. Я провожу вечеринки по-своему. Мы с соседками по комнате устраиваем вечера вина и кино по четвергам и бранчи с выпивкой по воскресеньям.

Уголок рта Винсента приподнимается в понимающей улыбке.

— Итак, — говорит он. — По четвергам и воскресеньям ты проводишь вечеринки.

— Ага.

— А по пятницам сидишь за стойкой администратора и читаешь порно.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Рот открывается от шока.

— Я не читаю… я не… это не порно!

Винсент поднимает руки ладонями вверх в знак капитуляции.

— Эй, нет ничего плохого в том, чтобы немного побаловать себя. Я не осуждаю. И обещаю, что также не буду отчитывать тебя за чтение на работе, если это то, о чем ты беспокоишься.

Он дразнит меня. Слепая паника сменяется раздражением. Я вздергиваю подбородок и смотрю на него с необузданной яростью, но вместо того чтобы выглядеть запуганным, Винсент просто сжимает губы, чтобы сдержать смех.

— Художественная литература, — рычу я, — это отличный способ развить воображение.

— Да ладно. Тебе не нужно воображение. Могла бы пойти на ближайшую домашнюю вечеринку и встретить очередь парней, готовых сделать все, что захочешь, — как только слова слетают с губ, Винсент морщит нос, словно те лучше звучали в его голове.

Я складываю руки на груди. Отсутствие у меня опыта в сексуальной близости — больное место, и он ткнул в это, как в свежий синяк.

— Я вполне способна переспать с кем-то, если бы захотела, — говорю я. — Но не делаю этого, поскольку парни из колледжа — незрелые маленькие гремлины, которые играют в видеоигры в грязных подвалах, несут женоненавистническую чушь ради смеха и не могут найти клитор. Мужчины в моих романах страстные, состоявшиеся и..

— Вымышленные.

При виде испепеляющего взгляда Винсент приподнимает бровь, провоцируя меня сказать, что он неправ.

Вместо этого я спрашиваю:

— Итак, ты признаешь, что парни из колледжа — отбросы?

Винсент смеется. Я отказываюсь гордиться собой за то, что извлекла из него звук, и вместо этого поворачиваюсь к одной из полок, глаза пробегают по корешкам, но на самом деле не улавливают ни имен авторов, ни названий.

Когда я решаюсь еще раз взглянуть на Винсента, он улыбается так, словно нашел последний кусочек сложной головоломки.

— Теперь я понял, — говорит он.

— Понял что? — требую я.

Винсент поднимает книгу в руке.

— Есть причина в том, почему тебе так нравится это стихотворение.

— И почему же?

— Потому что ты тоже боишься.

Я смеюсь, скорее с горечью, чем с юмором.

— Боюсь чего?

— Сегодня вечер пятницы. Ты молода и чертовски кра… умна, и так глубоко погрузилась с головой в этот любовный роман, что мне практически пришлось вытаскивать тебя. Итак, либо ты думаешь, что выше всего этого, либо боишься выставить себя напоказ. Не хочешь терять контроль, но также не стремишься что-то делать, не имея спойлера к концовке. Но люби меня ради любви? Книги не меняются. Люди меняются. Ты, — он указывает на меня антологией Энгмана, — Ты трусиха.

Ярость разливается по венам как лесной пожар, такая горячая и ужасная, что щиплет глаза.

— Ты ошибаешься.

— Уверена?

Нет, шепчет голос в голове.

— Абсолютно, блять, уверена.

Я пристально смотрю на него. Он смотрит в ответ. А потом, всего один раз — так быстро, что могла моргнуть и пропустить это, — самоуверенный взгляд Винсента скользит по моим губам.

— Докажи это.

Мир уходит из-под ног. Я внезапно становлюсь Алисой, спускающейся в кроличью нору, или Люси Певенси, пробирающейся сквозь гардероб, — девушкой, с головой погружающейся в фантазию.

Может быть, это вызов, сверкающий в темных глазах Винсента, или, вероятнее всего, это гнев делает меня такой храброй, решительной, заставляя показать, что он нихрена не знает. Потому что в один момент я пристально смотрю на него, грудь вздымается, а сердце бешено колотится, а в следующий — поднимаюсь на цыпочки, кладу руки ему на плечи и глубоко впиваюсь ногтями в хлопок черной футболки. Как будто хочу наказать парня за то, что тот был невыносим, невероятно самоуверен, что у него хватило наглости подвергать меня психоанализу в собственном священном пространстве.

Я целую его. Сильно.

Винсент стонет мне в рот, его губы приоткрываются, а в груди что-то вибрирует. На мгновение я горжусь собой, потому что думаю, словно удивила его, но затем чувствую, как липучка бинта цепляется за мою рубашку и понимаю, что раненая рука зажата между нами.

Я отлипаю от него и отступаю на шаг.

Я действительно только что это сделала?

— Вот черт, прости, — говорю я, задыхаясь. — Твоя рука..

Я даже не успеваю закончить вопрос.

Винсент роняет антологию Энгмана. В тот момент, когда книга с тяжелым стуком приземляется к ногам, его теперь уже незанятая рука обхватывает меня сзади за шею. Винсент, может и сложен как кирпичная стена, но в том, как рука удерживает меня, есть нежность. Это не требовательное прикосновение. Оно терпеливое, поддерживающее.

Он мягко сжимает мою шею, безмолвно прося встретиться с ним взглядом. И я делаю это. В них горит огонь, который соответствует моему собственному.

— Перестань извиняться, — говорит он очень серьезно. — И сделай это ещё раз.

Это дико.

Как он заставляет чувствовать, что я здесь главная? Словно являюсь той, кто командует? Потому что, очевидно, Винсент — тот, кто держит меня одной рукой, в то время как тело угрожает разлететься вдребезги.

— Я никогда никого не целовала, будучи трезвой, — признаю я, шею заливает румянец.

Лицо Винсента смягчается.

— Тогда потренируйся на мне, — предлагает он. — Я здесь. Весь твой.