Маленький грязный секрет

– Добрый вечер.

– Привет. А ты… – Иван Сергеевич дернул головой в направлении с любопытством глядящего на нас парня, – чего здесь?

– Консультировалась по кое-какому вопросу. А вы?

– А я мимо проезжал.

Мимо проезжал и остановился, увидев мою машину, – проносилось в моем мозгу. – А значит, что? Понять бы. Набралась смелости глянуть ему в глаза. Красивые вообще-то, теплого карего оттенка, но сейчас в красных безобразных прожилках, выдающих, что вчера он здорово приложился к бутылке.

Иван Сергеевич молча посторонился. Я поправила на плече ремешок сумки и пошла к выходу.

– Может, поужинаем? Здесь неплохой плов готовят, – указал на кафе, располагающееся на противоположной стороне улицы. – А Тамара Сергеевна еще не оклемалась.

Я могла напомнить про забитый едой холодильник, но побоялась, что он напомнит ему про годовщину смерти Игоря и еще больше усугубит вину. Поэтому внутренне дрожа, я просто пожала плечами.

– Давайте.

Несмотря на работающий в помещении кондиционер, мои щеки пылали. Интересно, он помнил? А если да? А если нет? Взгляд уперся в его распластанную на столе руку. Крупные пальцы. На среднем порез… Коротко постриженные ногти. Хоть он и был владельцем довольно большого аграрного бизнеса, тяжелой физической работы не чурался. И, может, поэтому очень долго выглядел моложе своего возраста. Только в последний год сдал.

– Нам два плова. Салат с овощами и… что попить у вас есть?

– Принести винную карту?

– Компота какого-нибудь принеси, – набычился свекор. Меня эта вспышка даже повеселила.

– А вы?

– А я латте выпью. С амаретто.

– На ночь? Не уснешь же, – заметил Иван Сергеевич.

– Да на меня кофе не действует, – отмахнулась я, проглотив слова о том, что он сам – гораздо большая причина для бессонницы, чем все энергетики, вместе взятые. Кому нужна такая неудобная правда? – Я отойду помыть руки.

В крохотной уборной еще и умылась. Вышла. И сразу под перекрестный допрос попала.

– Так что там в банке?

– Узнавала по поводу ипотеки. Для учителей есть хорошие программы.

– Хочешь съехать?

Пока меня не было, принесли плов. Я пожала плечами. Ткнула в середину вилкой, выбирая сухофрукты.

– Я не смогу жить у вас вечно.

– Почему? Я тебя… – наши взгляды столкнулись под желтым в восточном стиле абажуром, – вчера как-то обидел? Нажрался я. Ни черта не помню.

Если до этого у меня еще были какие-то сомнения, то теперь их не стало. Все он помнит. Все… А теперь просто врет. То ли струсив, не находя себе оправдания, то ли находя, но все же воздерживаясь от того, чтобы переложить вину на мои хрупкие плечи. И на том, как говорится, спасибо.

– Нет. Не обидели. – Я покрутила в руках салфетку. – Но вот Эмма улетела оскорбленной до глубины души.

Покровский неопределенно скривился. Я снова злобно ткнула вилкой в плов. Быстрей поесть и свалить. Что-то я переоценила свои силы. И его… переоценила. Ладно.

– Это хорошо, Маш. Я не хотел обидеть, ты ведь моего сына жена. Дочка мне, считай.

Я закашлялась. С дочкой, он, конечно, перегнул. Учитывая, что мы вытворяли. И я, конечно, с себя вины не снимаю, но Иван Сергеевич, то есть мой гребаный папочка, первым ко мне полез.

– Не надо. Я ведь сказала, что все нормально. Но вы с выпивкой, Иван Сергеевич, все же завязывайте. Игорю бы не понравилось видеть вас таким. И вообще. Вы же за руль садитесь. Ясно, что никто вас тут не остановит, но…

– Да я пьяным никогда… С бодуна да, бывало. Но не пьяный.

– Это хорошо. Я уже одного лихача схоронила. Больше не хочу.

Замолчали. Вроде не сказала ничего такого, а у свекра на скулах выступили желваки.

– Ну и когда ты съехать планируешь?

Во! А вот это, кажется, намек, что лучше бы мне с этим поторопиться. Не простил он ночи. Ни себе. Ни мне. Теперь бы закончить эту историю по-человечески. Чтоб не врагами расстаться. У меня же кроме него и нет никого… Он один остался. Или был всегда… он один.

– Да вот, как только найду что-то подходящее недалеко от школы. А может, и совсем уеду… – добавила вдруг неожиданно мечтательным голосом и будто прозрела – ведь меня и впрямь ничего больше не держит в этом городишке. С таким же успехом я могу купить квартирку где угодно. В провинции так вообще и кредит брать не придется. Правда, и зарплаты там меньше. Это тоже надо учитывать. Зато я могу выбрать абсолютно любой вариант. Хоть в портовом городе, хоть на большой реке, а можно вообще махнуть на какие-нибудь севера, чтобы выморозить эти совершенно больные чувства. Вопрос один – какого черта я об этой возможности не подумала на каникулах. Отпуск большой – могла бы все обтяпать, а теперь посреди учебного года сложнее будет.

– Куда совсем? – просипел Иван Сергеевич.

– А не знаю. Сегодня и погляжу. Прикину варианты.

Он молчал. Я быстро и аккуратно ела, чтобы поскорее закончить эти бессмысленные посиделки.

– Не надо кредит, Маш. Что, я не добавлю? Ты ж моя…

Если бы он еще раз назвал меня дочерью, я бы выблевала. Хорошо, что он, будто это почувствовав, вовремя осекся. Я же отодвинула со скрежетом стул.

– Да там не так много заемных средств понадобится. Я поеду. Дел много. Спасибо за ужин. Еще тетрадки проверять у восьмого класса. Хоть бы к двенадцати теперь закончить.

Выпалив эту чушь, я и убежала. Домой добралась в какой-то горячке. А еще Покровского жизни учила. Я вон, вроде не пьяная ехала, и чуть не раскатала ежа. Домой живой явилась – перекрестилась. Сняла костюм, отнесла в стирку – вытяжка в кафе не справлялась, и я до трусов провонялась харчевней. Заодно приняла душ. И только после всех этих ритуалов устроилась за столом. Никаких тетрадок на проверку у меня не было. А вот с электронным журналом надо было повозиться. Я закончила в полной темноте. Залезла на сайт, и только тут дернуло – что-то не то, а где свет на улице? Запахнув потуже толстый махровый халат, вышла из домика. Походила туда-сюда, чтобы убедиться, что датчики движения не срабатывают. И чуть не обделалась от страха, когда из темноты на меня вышла огромная тень.

– Маш, это я. Предупредить, что подсветка крякнулась. Не пугайся.

– Ладно, – промямлила я. – А когда починят?

– Завтра. Я уже вызвал спецов.

– Ясно. Ну, доброй ночи…

– Да, Маш, сладких снов.

Держась за поручень, я осторожно поднялась на крыльцо и скрылась в доме. Сердце колотилось как ненормальное. Отдавало в ушах, пульсировало в горле. Я опустила ладони на круглый накрытый скатертью стол, где только что работала, и застыла, как изваяние. Потому что дверь за спиной открылась. А потом и шаги послышались. И тяжелое, животное совсем дыхание на шее, плавящее мою волю… Но все же взбрыкнуло что-то. Когда на зад его руки легли…

– Ты когда лапаешь, тоже дочкой меня предста…?

Представляешь. Я хотела сказать «представляешь». Он не дал. Заткнул мне широкой ладонью рот, а второй рукой рванул полы халата в стороны.

Глава 4

– Молчи, пожалуйста, молчи, Мария. Знаю, заслужил. Но молчи…

– Вы опять выпили?

Было все равно, говорю же, я буквально плавилась в его руках, но знать хотелось.

– Нет. А зря. Так бы хоть что-то оправдывало.

Он говорил так, будто это давалось ему через силу. Сипел, булькал, рвал слова. И руками большими мозолистыми скользил по моему телу. Мял соски, как корове вымя перед дойкой – он и это умел, я как-то видела. А мне нравилось. Наверное, я совсем пропащая, да?

– Иван…

– Молчи! Не могу…

Я проглотила, что хотела сказать. Наклонилась над столом ниже, выпятив задницу, потерлась о его стояк и все же со смешком заметила:

– Да вроде очень даже можете.

Дыхание свекра оборвалось со странным шипением. Я испугалась даже, что он уйдет. А еще секунду назад боялась ведь, что останется. Дурдом. Мои чувства так быстро сменяли друг друга… Ненормально. Неправильно. Но будто бы неизбежно.

– Как привороженный. Ненавижу себя за то, что делаю. А отказаться не могу.

– В этом месте я, наверное, должна озвучить какие-то свои оправдания? – сглотнула подступившие слезы.

– Не нужно. Я все и так знаю. Слишком долго без мужика. Истосковалась.

Мы так и разговаривали: я – едва удерживая себя над столом руками, он… шарящий шершавыми чуть подрагивающими ладонями по моей заднице.

– Окно не зашторено.

А тут ведь не до чужих глаз. Хотя, если кто и был в саду – уже все увидел, а остальное додумать было несложно. Но Покровский рванул к окну и дернул шторы с такой силой, что едва их не оборвал. Металлические кольца со страшным скрежетом проехались по штанге, крича о том, что связь со мной – его маленький грязный секрет, и ни на что большее мне определённо не стоит рассчитывать. Ну и черт с ним. Пока было достаточно и того, что он эту связь признал. Тут бы хоть разобраться, что с этим делать.

Ноги дрожали. От стыда или желания бросить ему вызов! В конце концов, пусть найдет в себе смелость и посмотрит в мои глаза. Я даже приподнялась, чтобы обернуться, но он, зайдя за спину, вернул меня в первоначальное положение. Очертил дрожащими пальцами выступающие дуги ребер, тронул губами позвонки. Перебрав по одному так нежно, так мучительно на контрасте нежно с тем, что он делал раньше и говорил, что я тихонько захныкала.

– Сейчас-сейчас, станет легче, – пообещал он. Зашуршала одежда, знакомо звякнула пряжка ремня. Иван дышал все более тяжело и шумно. Одной рукой огладил мою задницу, проник ребром ладони между полумесяцев ягодиц, ныряя глубже. А когда ощутил мою влагу, спросил с надрывом:

– Плохо было, да? Ты ж моя… Сейчас я… Пожалею. Иди ко мне, – толкнулся мощно, заставляя подчиниться отвыкшие от такого мышцы. – Сейчас-сейчас. – Обещания в такт толчкам, звону чашки, ударяющейся о блюдце, моему утробному стону. – Вот так. Ведьма. Что ж ты за ведьма…

Иван так впивался в мою кожу, задавая ритм движения, что синяки мне были обеспечены. Второй рукой он уже знакомым образом ласкал грудь, время от времени перемещая ладонь на шею и чуть придушивая. Трахал, а как будто наказывал нас обоих. Но ведь даже это ничуть не делало происходящее хуже. Скорее напротив – придавало ему незнакомых пикантных ноток.

Соски растирал грубый лен скатерти, а заряженный по максимуму член свекра раздирал меня изнутри… Я завела руку за спину и тоже выпустила ногти в его крепкую задницу. Иван фыркнул, как жеребец, тормознул, будто боль и его удовольствие обостряла. Мои внутренние мышцы рефлекторно дернулись, требуя проложить движение, и он опять, матерясь последними словами, сорвался. Толкаясь так мощно, что мои пятки отрывались от пола. А в животе закручивалась огненная спираль. Ох, как я вопила, когда она принялась со свистом раскручиваться. Стонала, плакала, размазывая по лицу слезы. Придавленная его тушей, и от того еще сильней задыхающаяся.

– Ох ты ж блядь… Ох ты ж… – шептал Покровский в такт раскаленным залпам выбрасываемой спермы. – Что делаешь со мной, а?

А как только отстрелялся, отшатнулся от меня, как от чумной. В ушах зашумело сильней. Дрожащей рукой нащупала салфетки, обтерлась и в полной уверенности, что мой гость сбежал, обернулась, как есть, расхристанная. И только тут поняла, что Ивану хватило духа остаться. Окатило запоздалой волной стыда. Я свела на груди полы халата и с силой затянула поясок. Нужно было что-то сказать, но что тут скажешь? Я всю жизнь тебя, Иван Сергеич, люблю? Точней, любила. Потом забыла, правда – заставила себя забыть, а теперь вот опять накатило что-то.

– Может быть, чая?

– Нет. Нам надо поговорить.

– Под чай и поговорим.

Я щёлкнула кнопкой, открыла шкафчик. Траурную заунывную тишину, повисшую в доме, оборвало уютное позвякивание посуды.

– Этого нельзя было допустить. Прости меня. Кажется… Ч-черт. Кажется, я до белой горячки допился.

А чего я ждала? Обещаний вечной любви?

Не поворачиваясь, кивнула, обдала заварник кипятком, вылила. Руки дрожали. Ну, вот какого черта, спрашивается? Какого черта я слушаю этот бред и так безропотно соглашаюсь? Потому что привыкла соглашаться со всем, что бы мне эта жизнь ни подкинула? Как будто надеялась, что за такую покладистость судьба меня когда-нибудь наградит, а оно все никак. Так какой смысл быть хорошей и до тошноты правильной девочкой? Какой смысл молчать, вжимаясь до боли пальцами в столешницу, когда орать от несправедливости хочется?

– Интересно…

– Что?

– Что к вам в горячке вместо белочки пришло желание потрахаться.

Покровский застыл, комично приоткрыв рот. Не привык он как-то, что я вот так приложить могу. Да, если честно, я и сама в шоке. Просто достало все.

– Прости.

– Да что вы заладили одно и то же? – резко отвернулась, достала вазочку с вареньем, которое сама закатывала, поставила на стол. – Вам самому легче от этих извинений?

– Нет.

– Вот и мне нет. Так что лучше не надо.

– Может, если исповедоваться… В храм сходить, отпустит, как думаешь?

– Вы серьезно?

Нет, я, конечно, знала, что после смерти Игоря Покровский в том числе искал спасения в религии, но это все уже чересчур. Исповедаться?! В смысле покаяться вот в этом?

– Ты не понимаешь. Он же мой сын. А я вон че наделал.

– Че? – копируя интонации свекра, не без издевки переспросила я.

– Хочешь, чтобы я это озвучил? – Иван Сергеевич мазнул по мне злым взглядом и уткнулся им в пол. – Нельзя было нам оставаться бок о бок. Ну ладно я, дурак старый, черт дернул, а ты?

Вот мы и подобрались к главному.

– А я, вы все верно заметили – по мужику соскучилась. Но вы не переживайте, Иван Сергеевич, я съеду через пару недель. Впрочем, если вам принципиально, могу и завтра.

– А? Нет. Да ты что?! Я же не гоню тебя. Я… просто не знаю. На душе камень. Прости, а? Как животное тебя… я…

– Ой, да хватит уже! Не случилось ничего, чего бы я сама не хотела, – не посчитала нужным искать себе оправдания. Покровский вскинулся. Уставился на меня как бык на тореадора. В глазах мелькнуло безумие. От которого он избавился, что есть сил тряхнув головой.