Костер и Саламандра. Книга вторая

— Передам. Иди, — кивнул Людвиг, и зеркало медленно заволокло туманом.

Вильма погладила стекло кончиками пальцев:

— Папенька всегда спешит, — и взглянула на меня: — но сегодня мне грех жаловаться. Дядюшка наладил связь и вышел на меня через это зеркало — это просто подарок судьбы. У Западных Чащ появился шанс… хоть, боюсь, и довольно призрачный.

— Ты уже всё знаешь? — спросила я.

Вильма кивнула.

— Карла, дорогая, — сказала она печально, — у меня же теперь нет сердца — как же оно умудряется болеть, скажи? Мне следовало бы проследить за работой команды мэтра Фогеля, — продолжала она с еле слышной тенью грустной улыбки. — Вдруг они вставили в моё новое тело-протез какое-нибудь искусственное сердце, а?

— Да не виноват Фогель, — сказала я. — Это душа болит у тебя. Раньше эта боль отдавала в сердце, а теперь — в это место, видно, по привычке. Ничего тут не сделаешь.

Мы сели на диван, обнявшись, — и Тяпка немедленно забралась тоже, устроила на наших коленях голову и передние лапы. Вильма принялась её гладить.

— Страшно было папеньке на меня смотреть, — проговорила она задумчиво. — На целую секунду не совладал с собой… Кукла… Но быстро опомнился… а может, просто узнал меня… Ах, Карла, мой папенька понимает много больше, чем полагалось бы простецу! В нашем доме немало тайн, в которые меня не посвятили. Хеоргу, видно, рассказали обо всём, уже когда я покинула Междугорье. Боялся папенька, что я разболтаю… тем самым.

— Кому⁈ — поразилась я.

— Перелесцам, — рассмеялась Вильма. — Слугам ада при прибережном дворе.

Я невольно хихикнула в ответ. Вот так: демонов в наше время называют демонами даже в светских салонах, ад называют адом вслух — а слугам ада может достаться титул «Те Самые» только в насмешку… Бабушку бы ужаснуло, вдруг пришло мне в голову, — и я с лёгким удивлением подумала, что вся моя прежняя жизнь, в доме Полуночного Костра, уже…

И тут меня как молнией ударило!

— Вильма! — заорала я шёпотом, потому что голос пропал. — Серебряный Плёс ведь! Жемчужный Мол — совсем рядом же! Рукой подать!

Вильма чуть отстранила меня, заглянула в лицо:

— Дорогая моя сестрёнка… я забыла. Прости меня. Я забыла, как называлось то местечко неподалёку от вашей усадьбы… На Жемчужном Молу ещё как-то держится форт, но войска Перелесья пошли дальше. Это название, Серебряный Плёс, я слышала в сводках.

— Уже взяли? — спросила я сипло.

Вильма чуть кивнула.

— Как взяли, так и отдадут, — сказала она. — На запад идут войска. Завтра провожаем подводный корабль. Дед и бабушка?

— Ага, — сказала я мрачно. — И тётка с кузиной, если не уехали. Но я думаю, что не уехали. Эта девица, Хетта — моя ровесница… может, замуж выдали.

— Боишься за них? — тихо спросила Вильма.

Я только вздохнула:

— Знаешь, я боюсь — ну за всё! За сосны на берегу, за наш дом, за башню, где я жила… за городишко, где почти не бывала, и то боюсь. Когда я думаю, что эти гады там хотя бы даже просто проходили, — у меня ком застревает в горле и сжимаются кулаки! Я так злюсь! Так злюсь, что даже реветь не могу! Скажи, они ведь объявили нам войну, эти гады?

Вильма опустила прекрасные кукольные ресницы. Я её обнимала, она была тёплая — и у меня снова начался приступ ужаса вперемешку с нежностью и злостью: держу её, держу в руках, моя королева во плоти! Людвиг испугался, подумаешь… что он понимает… что они все понимают! Если она была мёртвая, если она была призрак, если она могла вообще исчезнуть из мира — и я сейчас была бы одна, а ад шёл бы прямо по моему любимому берегу, шёл бы и давил ракушки…

Какие мы чудовищно уязвимые-то…

— Мессир Аглинер — не самый худший случай, — услышала я сквозь эту пелену нестерпимых чувств печальный голос моей королевы. — Перелесец, конечно, но не окончательный мерзавец. Я полагаю, он провёл бессонную ночь — и пытался скрыть от меня это… Но лицо у него посерело от усталости… и горя, возможно.

— Горя! — фыркнула я.

— Ему было непросто передать мне ультиматум Рандольфа, — сказала Вильма. — Мне кажется, ему было страшно, стыдно… Возможно, я ошибаюсь, но создалось такое впечатление. Он подавал мне официальные бумаги — и его руки заметно дрожали.

— Объявил войну? — спросила я.

— И намерение освободить Прибережье от чужачки, узурпаторши, живого мертвеца, — чуть усмехнулась Вильма. — Кто я Прибережью? Междугорская принцесса, что уже очень сомнительно, жена злодейски убитого принца Эгмонда. Святой Альянс — они теперь так себя зовут, Перелесье и Святая Земля, Острова и другие несчастные, кого они вынудят к себе примкнуть, — идёт восстанавливать во всём мире торжество истины, справедливость и порядок…

Наверное, у меня лицо здорово изменилось — точнее, если перейти на язык балагана, рожу перекосило от ярости: Вильма взяла меня за руку, принялась гладить ладонь, мою несчастную клешню:

— Зря я говорю это тебе, дорогая… делаю тебе больно. Побереги силы, милая моя сестрёнка, они ещё нам понадобятся. Я всё понимаю, Карла, дорогая: бывают минуты, когда вдруг становится жаль, что вся эта история не сделала меня неутомимой бесчувственной машиной. Душа болит, душа устаёт… её усталость и боль чувствует даже искусственное тело. Кажется, неуязвимость и самоуверенность — это не о нас, верно? О них, там, с другой стороны фронта…

В дверь постучалась Друзелла:

— Государыня, вы велели дать знать, как только принесут телеграмму о движении войск…

Вильма поправила локон, выпрямилась:

— Спасибо, дорогая. Дайте мне.

И принялась читать распечатанные на машинке сводки.

Я заглянула ей через плечо. Вильма подвинулась, взяла листы удобнее — чтобы было видно и мне.

Названия городов, посёлков, каких-то местечек поплыли у меня перед глазами. Скалистый Мыс… городок Чаячья Пристань… посёлок Тихая Гавань — сгорел практически дотла. Форт Дельфиний — идут тяжёлые бои. Форт Лунный и город Тепловодье — заняты врагом. В Белом Порту — страшные пожары, и с рейда наблюдали дым в предместьях и дальше. Западные Чащи — тяжёлые бои. Наступающую кавалерию Перелесья остановили у местечка Солнечная Роща, идут бои чуть ли не рядом с границей Междугорья…

— Они уже прямо по нашему побережью идут, — сказала я. — Когда я об этом думаю, мне хочется сбежать с солдатами. Я бы их просто… как Дольф.

— Переоденемся и удерём? — в голосе Вильмы явственно слышалась грустная улыбка. — И будем надеяться, что прекраснейший мессир Раш справится один, да?

— Да понимаю я! — сказала я с досадой. — Просто у меня тоже душа болит — аж режет.

— Пойдём в гости к мышонку? — предложила Вильма. — Я его давно не видела. Он отвыкнет от меня — а это плохо. Мало того, что я не могу его кормить, — у меня часто не находится времени даже на то, чтобы обнять его перед сном.

— Не отвыкнет, — сказала я. — Ты не представляешь, как тебя ощущает любой Дар. Как огонёк в ночи.

Вильма, кажется, издала какой-то еле слышный недоверчивый звук — но тут уж я была права! Кроха Гелхард обожал свою названую маму с первой секунды. Не сомневаюсь: он её Даром чуял, у него внутри был компас со стрелкой, вечно настроенной на Вильму. Если наш малютка орал — немедленно умолкал, как только она подходила, и начинал что-то ворковать, как только она брала его на руки.

Но в этот раз ровно ничего не вышло.

Мэтресса Луфа, разведя руками, шепнула, что принц спит. И он впрямь спал, раскинувшись, как морская звезда, разбросав руки и ноги. И только Виллемина нагнулась над его кроваткой, как в дверь детской поскреблась Друзелла:

— Простите ради Господа, что отвлекаю вас, государыня, — прошептала она еле слышно. — За вами присылали из Штаба. Там же вас ждёт и мессир Раш.

Вильма, чуть коснувшись, погладила головку младенца, на миг обняла меня — и быстро, бесшумно выскочила из детской. Я ещё на секундочку задержалась.

Здесь было очень хорошо. Такая тёплая молочная темнота, ночничок в виде улыбающейся луны горел… Будто в мире не было ничего страшного.

Но тут Друзелла эфирным шёпотом окликнула и меня:

— Леди Карла, ожидают и вас.

— Меня? — я даже показала на себя пальцем от неожиданности, но мэтрессе Луфе поклонилась и из детской вышла.

— В Штабе? — спросила я, прикрыв дверь, чтобы не разбудить малышей разговорами.

— Нет, леди Карла, — Друзелла чуть развела руками, мол, к сожалению, не в Штабе, но меня это не удивило. Не в Штаб, но всё по тем же делам, я была уверена. — Мэтр Найл из дома Звёздного Перекрёстка.

Где-то я слышала это красивое имя, но, хоть убей, не могла вспомнить, кого именно так зовут. Кто-то из офицеров, решила я. По делу. И спросила:

— Ну хорошо, куда идти?

— Вас ожидают в Синей Приёмной, — сказала Друзелла.

Я пошла, а по дороге всё думала: если я его не знаю, почему помню имя?

А в Синей Приёмной — в нашей домашней, непарадной, уютной приёмной, в синем атласе, вышитом золотыми рыбками и морскими дракончиками, меня, оказывается, ждал один из наших мёртвых морячков, или фарфоровых мальчиков, как их обозвали в народе. В общем, бывший призрак.

Он стоял у окна, за которым в косом луче фонаря моросил то ли дождь, то ли мокрый снег. Поклонился мне и щёлкнул каблуками по стойке «смирно» — а я подивилась, как его искусственное тело… не знаю, как сказать… притёрлось к нему, прижилось. Мэтр Найл носил усы и бакенбарды с проседью по давно прошедшей моде — и почему-то я догадалась с первого взгляда, что он не юнга, а суровый моряк лет под сорок. Какая-то у него была особая повадка бывалого морского волка.

Вроде бы люди Фогеля им всем делали одинаковые протезы. Но начинаешь общаться — и сразу видишь: вот салажонок, небось, в первом походе утонул, а вот — бывалый китяра, который даже в самую качку за ванты не хватается, а станет пить — ни капли грога ни прольёт, как ни ярись море. Душа просвечивала сквозь фарфор и бронзу.

— Здравствуйте, мэтр Найл, — сказала я. — Вы простите, я ваших флотских правил не знаю, вы — запросто. Садитесь, побеседуем. Вы хотели меня видеть?

— У меня к вам два дела, леди, — сказал Найл ожидаемым басом, очень ему подходящим, но я снова удивилась. Ведь органчики им тоже ставили одинаковые, а голоса разные. Тоже душа влияет? — Первое дело пустяковое: поклон передать от жены. И от меня, но больше — от жены. Передать вам просила, на удачу.

Он полез в карман и вынул что-то крохотное, завёрнутое в платок. Неторопливо развернул — и показал мне бронзового морского дракончика, сплошь покрытого зеленью патины. На голове дракончика, между плавниками, я заметила крохотную петельку — чтобы можно было продеть туда шнурок и носить на шее.

Даже мне было сразу видно, какая это древняя вещица — а стоило взять её в руки…

— Он же греет! — ахнула я. — Мэтр Найл, как же я могу взять? Это ж оберег! Сколько поколений он хранил ваш дом, а? Может, и вас хранил?

Найл уверенно отвёл мою руку:

— Это вам, на удачу. И государыне. И всему нашему побережью. Вещица древняя, благая — мой прадед нашёл в песке, когда крабов ловил. Морем освящённая вещица. Возьмите, леди, не обижайте. Жена молится за вас: ведь пятеро детей у нас — тяжело было ей одной. Изводилась от тоски да труда непосильного. А я сейчас за троих управляюсь. И завтра в море пойду — за меня, если что, военную пенсию получит жена-то…

— Мэтр Найл! — сказала я укоризненно. — Не годится уходить в море с таким настроением! Вы уж вернитесь, пожалуйста. И подводный корабль приведите назад, и сами возвращайтесь — а то жена ведь снова будет плакать!

— Э, леди Карла! — сказал Найл, и я точно услышала в его голосе добродушную ухмылку. Научилась отличать выражение на звук не хуже, чем на вид: живые у них были голоса. — Вы не переживайте, не огорчайтесь, ничего такого плохого я не думаю, а только все мы под Предопределённостью ходим, про это я и говорю. А вот про корабль подводный скажу отдельно. Но вот что сначала позвольте спросить: вы ничего такого во мне не чуете, а?

Я, пожалуй, не чуяла. Но если он спросил — видимо, что-то было, и я взяла его за руку, клешнёй дотронулась. И только от прикосновения, да ещё и клешнёй, особенно чувствительной, еле-еле отозвался Дар. Тоненькой струйкой, фальшивой стрункой — слабее, чем у Вильмы.

Но — не поспоришь. Чувствовался.

— Так вы, мэтр, значит, коллега-некромант? — хихикнула я. — Так вы думаете?

Он хохотнул басом:

— Ох, простите, леди Карла, уж больно уморительно вы это сказали! Да нет, что вы, какой некромант… мальчишкой вот мог дохлого краба двигать, да с другими пацанами, бывало, у мясника бычий череп выпросим, на палку наденем — и айда девчонок пугать: его зубами мог клацать. А пошёл на купца юнгой — и кончилась вся эта ерунда… Но, вы понимаете, сейчас вспомнилось. Вроде дрожит и горит вот тут, где рёбра, где сердце было.

— Да, — сказала я. — У вас, милый мэтр, Дар совсем слабенький, но есть. И хорошо, что вы его чувствуете, он полезный.

— Ещё б не полезный, — сказал Найл с оттенком гордости. — Я ж переговорил с одним, с другим… к некромантам ходил. Они меня и надоумили: научили вот такую кривулину зельем рисовать на зеркале…

— Да вы что! — восхитилась я. У меня самой Дар плеснул в щёки огнём. — И у вас получается⁈

— Очень получается, леди, — весело сказал Найл. — Прям как у настоящего некроманта получается. Мы с мэтром Норвудом вчера потренировались, а сегодня окончательный лоск навели. Он хоть и мальчик, а хоть куда некромант. Уходил с патрулём — и из города связывался со мной, а я, значит, с ним. И через маленькое зеркальце, и в большое.

— Великолепно! — мне хотелось прыгать и хлопать в ладоши. — Вы ведь…

— И верно, леди, — подтвердил Найл. — Я буду на подводном корабле вместо телеграфа. Опробовано. Вот сейчас я с верфи: наши ребята зеркало установили. Не стеклянное, а на стальной пластинке — чтоб, оборони Небо, не разбилось.

— Вот тебе и холодная рука, — вдруг вспомнила я.

— А тут-то какая разница? — удивился Найл. — Пусть и холодная, но крошечка Дара-то есть?

— Какая-то тут есть загадка, — сказала я. — Не уходите, милый мэтр, есть разговор… нет, вот что. Видите зеркало? Можете позвать сюда мессиров Ольгера и Валора?

— Отчего ж не позвать, — с готовностью согласился Найл.

И выполнил призыв на удивление чисто, точно и красиво. Может, вся его крошечка Дара и уходила в обряд, но сработало с прямо-таки механической чёткостью, будто настоящий телеграф.

— Да как так-то⁈ — поразился Ольгер. — Далех ведь говорил: нужна тёплая рука!

— А я ведь уже пытался всем напомнить, что мои призывы тоже доходили до адресатов, хоть и не всегда, дорогой граф! — сказал Валор. — Не так всё просто и однозначно, как полагает наш южный друг.

— Рука у меня, мессиры, холодная, — подтвердил Найл. — Но ведь получается-то хорошо?

— Лучше чем у меня, — подтвердил Валор. — Я бы даже сказал — отлично.

— Тогда вопрос: почему Клай не смог? — задал Ольгер ровно тот же самый вопрос, который крутился и у меня на языке. — Более того, барон: почему он до сих пор не может?

— Пробел в его личных возможностях? — предположил Валор.

— При жизни он мог, — сказала я. — Совершенно нормально связывался.

И никак у нас ответ на эту загадку не ловился — а он был нам всем очень важен, этот ответ. Это была наша будущая связь — жизненно важно разобраться, как она работает, чтобы при случае не отказала на поле боя.

Мы пригласили Найла в нашу лабораторию и собрали консилиум. Пришёл Далех, пришёл Жейнар, думали, не послать ли за Фогелем — но вовремя сообразили, что Фогель-то уж точно не в курсе дела. Стали проверять.

Найл отлично связывался с кем угодно. Мы даже на минуту поймали Райнора в карманное зеркало. Из зеркала плеснуло огнём и неожиданным вампирским холодом, Райнор крикнул, что форт держится, но все заняты, что он целует всех в щёчки, — и оборвал связь.

Голос Райнора как-то очень всех утешил и порадовал, но яснее не стало.

— Старики говорят, рука мертвеца не подходит, — настаивал Далех. — Твой, леди Карла, друг Клай — мертвец, его рука не подходит. И ты, почтенный моряк, — мертвец. Не возьму в толк, как это вдруг подходит твоя рука. В холодную руку туфу не наливают.

— Я, конечно, не специалист, гхм, — кашлянул Найл недовольно, — но, прощения прошу, какой же я мертвец? Каким местом? Ну да, тело, положим, у меня искусственное — как вон у мессира Валора или, опять же, у государыни. Но мы все — живые. И парни помоложе из нашего экипажа с жёнами милуются, — я извиняюсь, леди, — тоже, скажете, мёртвые?