Костер и Саламандра. Книга вторая

А дело в том, продолжал принц, что именно сейчас приезжие с северных островов — не только купцы и моряки, но и дипломаты — начали говорить, что женская рука не удержит государство в узде, тем более что над побережьем нависла тень.

— «Священная война», говорят они, — сказал принц, щурясь. — Мы знаем, что островитяне зовут священной войной. В те времена, когда мой прадед, великий царь Тхарайя, взял в жёны мою прабабку Лиалешь, великую мать Ашури родом с северного побережья, островитяне поиграли в «священную войну» в нашей степи. Если бы кости легли иначе, в эту игру можно было бы проиграть аду всё царство Ашури… С тех пор эти игры не прекращались никогда — и каждый призыв к силам ада у пиратов зовётся священной войной или священным искусом.

— И вы решили предупредить меня, благородный царевич? — спросила Виллемина.

Принц приподнял голову — и стал совсем похож на хищную птицу. На степного орла какого-нибудь — такой взгляд у него был, зоркий, цепкий и недобрый.

— Вот, — сказал он, указав подбородком на огнепоклонника, который ел ложечкой взбитые сливки из чашки с кавойе и улыбался, как сытый кот. — Вот Далех, Белый Пёс из рода Белых Псов. При дворе благороднейшего царя Ашури было три Белых Пса, они рыскали в двух мирах и охраняли Гранатовый Трон. И все трое однажды пришли к царю, и взяли прах от его ног, и сказали так: великий отец должен знать, что северяне снова разбудили ад. Теперь ад пойдёт по земле, оставляя за собой пепел и неупокоенных мертвецов, и будет становиться всё сильнее с каждым шагом. Юная царица с северного побережья, названая дочь царственного брата великого отца, стоит на пути ада, тень разливается, как вода. Если северяне сдадутся или не удержат тьму, ад доберётся до наших земель по воде. И тогда благороднейший царь повелел мне и моим воинам отправиться к великой матери. Узнать, не начал ли служить аду её народ. Понять, верна ли слову она сама. И если великая мать по-прежнему стоит у ада на пути — остаться с ней. Отдать ей наше оружие, нашу силу, нашу волю. Остановить ад — или умереть, останавливая ад. Защитить нашу степь на северном побережье.

Виллемина приподняла вуаль на лице.

— Пусть великая мать не тревожится, — сказал принц глухо. — Со мной ведь Белый Пёс. Мы узнали о беде великой матери в пути. Мы очень торопились, но не успели. Это наша вина перед великой матерью и благороднейшим царём Ашури — и мы сделаем всё, чтобы её искупить.

— Вы сказали: разрешить сомнения и получить ответы на вопросы, — напомнила Виллемина.

— Ожидая великую мать, Далех беседовал с её шаманкой, — сказал принц. — Он разрешил наши сомнения. А поскольку сомнения разрешены, ответы на вопросы придут сами собой.

Я — шаманка? — удивилась я. Надо же. Этот Далех у них — Белый Пёс, и про Тяпку он говорил, что она белая собака. Белая — в смысле, не тварь из ада?

Эти южане говорят много, красиво — но сойдёт семь потов, пока доберёшься до сути.

— Благородный царевич Йа-Рлие позволит спросить? — вдруг сказал Раш. — Благородный царевич ведь не может присягать чужой короне, не так ли?

Принц повернулся к нему:

— Моя жизнь принадлежит благороднейшему царю Ашури и хану Хуэйни-Аман. И он сказал мне: стань северной царице оружием. Я могу быть союзником великой матери. И как союзник и верный клинок в её руке — готов подчиняться приказам её военачальников. Со мной двадцать воинов с Хуэйни-Аман и полукровок.

— Потрясающе, — сказал Раш. Он казался даже слегка ошарашенным. — Ваш приезд — это подарок богов, я до сих пор не могу до конца поверить. Мне кажется, всё это сон.

Орлиное лицо принца чуть дрогнуло: не улыбка, но почти улыбка. Глаза потеплели.

— Да будет ведомо высокочтимому Рашу, — сказал он, — что древние мудрецы считали жизнь сном, увиденным во сне. Только я не слишком чту эту странную учёность. Полагаю, наши общие враги не сочтут сном то, что им предстоит увидеть.

— Наши горожане за последние месяцы вдоволь насмотрелись на чудеса, — сказал Броук, — но такого чуда ещё никто здесь не видел. Ваших людей, благородный мессир царевич… Да даже у меня дух захватило, когда я услышал. Немудрено, что весь двор сбежался глазеть.

Принц улыбнулся заметнее.

— Нас нечасто встречают так, — сказал он. — Обычно Медное Крыло всё же вызывает страх в сердцах простого люда — даже на юге, где мы привычны. В дороге тревога грызла моё сердце: я боялся, что великая мать из опаски, с непривычки, из понятного недоверия отвергнет нашу помощь, а её советники, испытывая те же чувства, не станут возражать. Отвага и дружелюбие владычицы побережья и её свиты пролились на мою душу, как дождь — на степь, измученную зноем.

— Да будет известно благородному царевичу, — сказала Виллемина, — что женское любопытство насмерть меня загрызло. И я пытаюсь придумать приличную форму неприличной просьбе: как бы мне увидеть Медное Крыло развёрнутым!

Принц поклонился, приложив руку к сердцу:

— Великой матери нет нужды сдерживать любопытство и бороться с желаниями, ибо её желания — закон. Желает ли владычица увидеть это прямо здесь — или нам надлежит покинуть стены дворца? Скажу, что чары аглийе не несут никому и ничему вреда — но…

— Ах, пожалуйста, не опасайтесь! — радостно воскликнула Виллемина, а меня осенило.

Аглийе! Медное Крыло! Ах ты ж…

То-то Раш не может поверить!

Двадцать драконов! Медных драконов-бойцов с Чёрного Юга! И принц-дракон во главе!

Принц встал из-за стола и вышел на середину комнаты. Мы тоже встали и отошли к стенам, чтобы не помешать. А он снова поклонился Виллемине, скинул свою хламиду до пола — и оказалось, что на нём просто штаны и широкая атласная рубаха. А штаны довольно странной конструкции, подумала я: у принца был хвост.

Натурально драконий хвост из живой меди, с острым, довольно угрожающего вида, шипом на конце. Они носили такие длинные одеяния, чтобы не смущать простецов хвостами!

А я ведь когда-то читала, что с хвостом дракон ничего не может сделать: хвост никуда не девается, когда изменяется его тело. Вот это номер!

Между тем жар от принца пошёл такой, что у меня загорелись щёки и стали влажными ладони. Но это был, видимо, жар его чар, его своеобразной силы, а не физическое тепло: кроме меня, похоже, его никто не чувствовал.

Принц встряхнулся, как птица, — и… Он не обернулся, как вампир, это было медленнее: будто живая медь начала просачиваться изнутри, проступать — и изменять его тело. Удивительнее всего лицо: этот опасный кривой медный клюв, как у громадного орла, перья, как медные лезвия, — а всё равно почему-то эта орлиная, драконья, демонская голова была похожа на голову принца. Не перепутаешь. И крылья раскрылись широченные, заострённые, вправду медные…

По-моему, дракон вышел большой. Но я вспомнила громадный парус закопчённого крыла, который еле держали вдвоём Райнор и Кермут: таки да, ашурийский дракон был меньше летающего кадавра. Меньше, легче — и красивее.

Намного, намного красивее. Восхитительное существо, то ли орёл, то ли летающий ящер, со скорпионьим хвостом, с мудрыми, зоркими золотыми глазами… Так бы и любовалась!

— Если у великой матери нет других планов, — сказал дракон, — мы отправимся на запад этой же ночью, — и сказал, повернув голову к Броуку: — А пока день ещё не угас, достопочтенный страж столицы проводит нас к военачальникам великой матери. Мы бы хотели увидеть карты.

Броук даже протянул руку, будто хотел погладить дракона, — но устыдился и поправил мундир.

— Царевич, — сказала Виллемина, — рассчитал мудро и точно. Я распоряжусь — и царевич, и его люди получат всё, что попросят, и всё, что им понадобится.

— А Белый Пёс останется при великой матери, — сказал дракон. — Он — лишние глаза великой матери, а ещё он будет нашим голосом, пока мы далеко. Через него мы будем говорить с владычицей.

Не нужен таким наш зеркальный телеграф, подумала я. У них свои методы. А островитяне говорят: дикари! Дикари! Варвары!

А они — чужаки, они — язычники, но уж точно не дикари. И они мне понравились.

10

В столице остались четверо. Видимо, у них с самого начала было так задумано, потому что они даже не пошли в Штаб на большое совещание. Принц представил их Виллемине и сказал, что эти ребята будут защищать небо над Дворцом.

Эти четверо были молоды, так же смахивали лицом на хищных птиц, как и их сюзерен, — и ровно такие же у них были непроизносимые языческие имена. Ни выговорить, ни запомнить.

— Ну отчего не запомнить, белая леди? — сказал мне Далех, когда я пыталась назвать по имени самого юного, с белым шрамом на чёрной каменной скуле. — Хейа-Вайи его зовут, Ясный Месяц на вашем северном языке. И если вам, северянам, тяжело говорить на языке ашури, то на своём языке ведь вам говорить легко? Вот и запомни: Ясный Месяц, Медный Цветок, Горный Пик и Зарница.

— Добрый ты человек, Далех, — сказал Норис и вытер пот со лба. — Ты ж не только у Карлы, ты и у меня снял тяжесть с души и с языка. Так мы быстро разберёмся. Очень рад познакомиться, парни. Я — ваш генерал, отвечаю за безопасность города. С вами-то вместе мы никакую сволочь с воздуха близко не подпустим! Месяц и Горный Пик сегодня же отправятся с патрулём, а Зарница и Медноцвет — в жандармское управление, со мной. Изучать город — и получать инструктаж.

На том все и разошлись: Норис, Броук и столичная четвёрка — по своим делам, ашурийский (так правильно, а вовсе не «ассурийский») принц, Виллемина и Раш — в Штаб. А со мной остались мои люди — и Далех.

Сколько лет Далеху — я не могла понять.

Может, двадцать, а может, и сорок. Ряшка у него блестела, как надраенный медный грош, ни морщин, ничего такого, глазки узенькие, как щёлочки, зато губы толстые и мягкие, как у лошади, — и улыбаться любит. Зубы белые. И усы себе брил, и бороду, и все волосы — есть седина или нет, не разберёшь. Спокойненький такой, неторопливый, вкрадчивый, как толстый кот. Смотрит своими щёлочками — и улыбается. Белый Пёс из рода Белых Псов. С его родом прадед принца по имени Вольный Ветер заключил договор: чтобы они охраняли ашурийский престол в двух мирах.

В двух мирах. Рехнуться можно.

А ещё Далех отлично говорил на нашем языке, только называл всех на «ты» — и сначала мне показалось, что он вообще ничему не удивлялся.

Но Валор его таки удивил.

— Ты, достопочтенный Валор, — сказал Далех, — по моему разумению, из всех, кого белая леди вернула в мир под солнцем, самый невероятный. Я, мальчиком, слышал рассказы от деда о духах, вселившихся в чужое тело, и всегда это были страшные истории. И я уж точно не слышал о таком чародействе, что вселяет духа в давно мёртвое тело и тем даёт столько жизни этому телу. Это дело невероятное.

— Знаешь, — сказала я, — я вот очень рада это слышать. Надо же и тебе показать что-то невероятное, не всё нам смотреть, разинув рот.

— Пока вы провожали эшелон, леди, тут было такое представление! — радостно сказал Ольгер. — Когда Ларс меня чуть с ног не сбил и завопил на весь Дворец: драконы, драконы приехали!

— И все ещё смотрели лошадей, — сказал Жейнар. — Золотых лошадок… или… не знаю. Золотых — это неточное слово.

— Золотые — впрямь неточное слово, — сказал Валор. — Лошади действительно очень красивы, деточка. Я бы сказал, цвета чайной розы, цвета вечерних облаков, освещённых солнцем, настолько холёные, что светился каждый волосок на их шкурах. Мы все изрядно отвлеклись, дорогая: наши прекрасные южные гости привезли с собой чудеса и надежду…

— Но хорошо бы вернуться к нашим печальным делам, да? — сказала я. — Скажите, Валор: вы тоже чувствуете вот это… что сердце ноет рядом с зеркалами?

Валор грустно кивнул и показал взглядом на наше главное «связное» зеркало, прикрытое куском кисеи.

— Смотрите, леди, — сказал Ольгер, сдёргивая ткань. — Вот проба.

Он щедро плеснул себе эликсира на пальцы, черканул знак призыва во всё зеркало — и Дар во мне отозвался той же тянущей болью, так, что захотелось схватиться за грудь.

А с той стороны снова поднялась эта серая муть.

— Ц-ц-ц, — вдруг зацокал Далех. — Ай-яй-яй… — и тронул кончиками пальцев стекло.

У него даже ряшка перестала быть самодовольной. А мы все ждали ответа — и уже понимали, что не приходится надеяться на что-то доброе.

— Рука должна быть тёплая, — сказал Далех. — Можно смотреть и через зеркало. Деды смотрели через отражение в растворе туфы, но можно и через зеркало. Только рука должна быть тёплая. Та рука, в которую ты льёшь туфу, та рука, которой чертишь этот знак… Скажи-ка, достопочтенный алхимик: не похож ли твой эликсир на раствор туфы?

— Да жаба ведает! — мотнул головой Ольгер. — Может, похож, только я не знаю, что такое туфа. Лучше объясни: что такое «тёплая рука»?

— У живого — тёплая, — сказал Далех и пожал плечами.

Клай, подумала я, — и мне захотелось орать и бить кулаками по стеклу, пока это проклятое зеркало не разобьётся. Я знала, что это Клай. И меня ужасал этот серый туман, будто его душа пыталась как-то докричаться из посмертия — и не могла…

— Мою руку в полной мере тёплой не назвать, — сказал Валор, — но худо-бедно я могу дозваться через зеркало.

— Простите, мессир наставник, — сказал Жейнар. — Вы не каждый раз могли, пока леди Карла не завязала третий Узел, помните? Наверное, теперь ваша рука уже достаточно тёплая…

— И всё же у меня пару раз получилось и раньше, — возразил Валор. — Впрочем, вампиры не могут вовсе, адмирал как-то говорил об этом…

— Это просто не их метода, — сказал Ольгер.

— Прекратите уже! — рявкнула я. — Клай умер! И его душе нет покоя! А вы…

— Деточка, дорогая, — тихо сказал Валор, — его душе нет покоя именно потому, что он не может высказаться. А мы пытаемся понять, как ему помочь.

Я погладила стекло зеркала. Оно было страшно холодным, и холодная тоска втекала из него в мою руку. Рука немела, как от ледяной воды.

— Ц-ц-ц, — снова причмокнул Далех, покачивая головой. — Как же это вы? Если это мёртвый зовёт через зеркало, значит, надо ответить мёртвому, а не пытаться звать его, будто он ещё живой. С берега его надо звать.

— С берега? — переспросил Ольгер. — Реки забвения?

— Мистаенешь-уну, — сказал Далех. — Серая река. Серое в зеркале.

— А вы можете, Далех? — спросил Валор. — Позвать мёртвого, который так нестерпимо далеко? Я умею разговаривать с духами — и уже несколько часов пытаюсь обратиться к духу нашего друга, но не могу. Я думал, что могу позвать очень издалека, но мне мешает что-то — и я сам не могу понять, что.

— Не знаю, могу или нет, — сказал Далех. — Никогда не пробовал — и старики не рассказывали. Но я знаю, как звать душу с берега — вот и позову душу с берега, как полагается звать Белому Псу. Мне всегда помогал огонь. Может, так и получится дозваться — через огонь. Мне жаровня нужна, почтенный Валор. Нужна жаровня… и вот ещё что. Жейнар, можешь ли принести мне мою торбу, что осталась в конюшне? Ты сразу узнаешь: это такая старая, потёртая торба, она сшита из кожи цвета песка и кожи цвета тёмного дерева — и кожа цвета песка изображает язык пламени.

— Я схожу, я! — вызвался Ларс, который сидел всё это время в уголке, как мышонок, и внимательно слушал. — Я видел, знаю, где она лежит!

И немедленно удрал.

А Жейнар пошёл помочь Ольгеру принести из лаборатории жаровню.

А мне было не оторваться от зеркала.

— Мёртвый — твой друг, белая леди? — спросил Далех.

— Да, — сказала я. — И очень… плохо мне очень.

— Мы с тобой сделаем всё, что надо, — сказал Далех.

Мы поставили жаровню напротив зеркала, Ларс притащил торбу — и выяснилось, что походная торба Далеха битком набита чем угодно, но не тем скучным скарбом, который возят с собой нормальные путешественники. Он, не торопясь, вытащил оттуда полотняный мешочек — и высыпал на ладонь кучку тоненьких щепок и прутиков.

— Это можжевельник с Хуэйни-Аман, — сказал Далех и разложил щепочки на жаровне.

Потом достал ещё мешочек, открыл, понюхал, убрал обратно, достал другой — и вытряхнул на жаровню какой-то сухой травяной клубок. Подобрал, потёр в ладонях, высыпались семена, клубок поломался, Далех удовлетворённо кивнул и убрал остатки.

Он был такой деловитый и неторопливый, что я немного успокоилась, наблюдая.

За мешочком последовала бутылка из тёмного тяжёлого стекла. Далех её открыл и показал Ольгеру:

— Раствор туфы.

Ольгер понюхал, потом капнул на ладонь.

— Вот! — сказал он мне радостно. — Конденсат Седьмого Неба — и Малый Ключ, чтобы раствор не распадался на фракции. Далех, тебе надо разобраться в алхимических формулах — мы с тобой потом сопоставим твою науку с моей наукой. Видишь, какие совпадения!

Далех кивнул, закрыл бутылку, убрал и достал напоследок какой-то скорченный корешок:

— Солнечный корень. Можно пробовать.

Мы все подошли поближе. Ларс просунулся под самый локоть Далеха — и Далех его чуть-чуть отодвинул. А потом взял этот корешок, потёр его в пальцах — и корешок вспыхнул маленьким огоньком, как свеча.

Далех ничем его не поджигал, клянусь небом! Просто трогал! Балаган по нему плачет…

И держал в руках горящий корешок: пламя облизывало ему пальцы, а вид у него был, будто это не огонь, а котёнок лижет. Спокойный вид. Добродушный.

— Тебе не больно? — шёпотом спросил Ольгер.