Свободный торговец

ФИНН СЭБОРГ

СВОБОДНЫЙ ТОРГОВЕЦ

современная зарубежная повесть

В СЕРИИ «СОВРЕМЕННАЯ ЗАРУБЕЖНАЯ ПОВЕСТЬ»

Вышли в свет:

Ф. Бебей. Сын Агаты Модио (Камерун)

М. К. Вудворд. Земля Сахария (Куба)

А. Ла Гума. В конце сезона туманов (ЮАР)

Я. Сигурдардоттир. Песнь одного дня (Исландия)

Г. Саэди. Страх (Иран)

Т. Недреос. В следующее новолуние (Норвегия)

Дж. Болдуин. Если Бийл-стрит могла бы заговорить (США)

Готовятся к печати:

Ш. Кайсар. Жена лодочника (Бангладеш)

М. Сюзини. Такой была наша любовь (Франция)

КОРОТКО ОБ АВТОРЕ

Известный датский писатель Финн Сэборг (род. в 1916 г.) — автор многочисленных романов и новелл о буднях современной Дании. Герои его книг — обыкновенные люди, представители так называемых средних слоев общества, заботы и чаяния которых знакомы автору по собственному жизненному опыту — до 35 лет он был служащим в частных фирмах и государственных учреждениях.

Персонажи Сэборга — чиновники средней руки, конторские служащие, ремесленники, мелкие предприниматели, домашние хозяйки, пенсионеры, живущие в шумно разрекламированном лицемерной официальной пропагандой обществе «всеобщего благоденствия» и страдающие от неустроенности и одиночества, от скудости духовной жизни, от гнета налогообложения, от непрерывного роста цен и квартирной платы, от безработицы и наступления крупного капитала. В их ряду и герои повести «Свободный торговец» — мелкий лавочник Могенсен, безуспешно пытающийся конкурировать с крупным супермаркетом и стоящий на грани разорения, его жена, ищущая спасения от пустоты своего существования в иллюзорных радостях, и его сын Хенрик, мечущийся в поисках жизненного пути.

Произведения Ф. Сэборга многократно переиздавались в Дании, а также переводились на иностранные языки.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Каждый вторник в утренние часы можно звонить в радиостудию. Вообще радио, если пользоваться ученым языком, является средством односторонней связи, но по вторникам слушатели могут сами принять участие в процессе коммуникации. Они могут по телефону заказать музыкальную запись, которую им хочется послушать, а затем им предлагается ответить на вопрос ведущего, и кто сумеет дать правильный ответ, тот выигрывает любимую пластинку. Это способ активизировать радиослушателей, чтобы они не просто сидели дремали у приемника: в одно ухо вошло, из другого вышло. И хотя передача длится всего сорок пять минут и позвонить успевает не более десятка человек, все же это попытка претворить в жизнь установку Положения о радиовещании, гласящую, что передачи должны быть разносторонними и носить культурно-просветительный характер.

«Позвоните на радио» — так называется эта передача, и ведет ее Ельберг. Он славный человек, Ельберг, он относится к людям с симпатией и разговаривает с ними приветливо и просто, нисколько не важничая.

— Здравствуйте, здравствуйте, фру Есперсен, — говорит он. — Так вы из Нёвлинга, это ведь как будто недалеко от…

— От Ольборга, — подхватывает фру Есперсен, — это южнее, в десяти километрах.

— Да, да, верно, — говорит Ельберг, который впервые слышит о Нёвлинге, — как там сейчас погода под Орхусом?

— Под Орхусом? — повторяет фру Есперсен несколько обескураженно. — Это и есть то, что я должна отгадать?

— Ну нет, — смеется Ельберг, — так легко вы не отделаетесь. Нет, это я просто вообще интересуюсь, какая сейчас погода под Орхусом.

— Но я понятия не имею, — лепечет фру Есперсен, — у нас под Ольборгом…

— Да, да, как там у вас в Нёвлинге?

И фру Есперсен рассказывает о погоде в Нёвлинге. Она просит сыграть для нее «Старую мельницу», и Ельберг спрашивает, почему она выбрала эту вещь.

— Потому что она мне нравится.

— Ну а все-таки, чем она вам нравится? — не отстает Ельберг.

Фру Есперсен мнется, не зная, что ответить, но Ельберг все же как-то ухитряется поддерживать беседу. Он мастер разговаривать с людьми, и это его заслуга, что передача пользуется такой популярностью. Радиослушатели во всех уголках страны знают и любят Ельберга, и, как только начинается передача, телефоны в студии звонят не умолкая, но времени хватает самое большее человек на десять, и каждый вторник тысячи слушателей разочарованно вздыхают, так и не дозвонившись Ельбергу. В следующий вторник они снова и снова набирают его номер, и так некоторые лет по пять тщетно пытаются прорваться к Ельбергу, а когда им вдруг повезет, они приходят в такое замешательство, что слова из себя выдавить не могут, и Ельбергу приходится пускать в ход все свое искусство, чтобы заставить их разговориться.

— Так вы, стало быть, домашняя хозяйка, — говорит он, — и что же вы сейчас делаете?

— Я разговариваю с вами.

— Ну да, конечно, — говорит Ельберг, — но перед этим-то вы, вероятно, чем-то занимались, пылесосили или…

— Я окна протирала, — сообщает фру Есперсен.

— Тоже нужное дело, — замечает Ельберг, — да, в домашнем хозяйстве хлопот не оберешься.

Самое страшное — это вопросы, они бывают довольно-таки заковыристые, а попасть впросак, ответить неправильно — приятного мало, ведь чуть не вся страна тебя слышит.

— Теперь, пожалуйста, слушайте внимательно, — говорит Ельберг, — я вам назову четырех представителей животного мира, а вы мне скажете, кто из них лишний в этом ряду. Итак, животные следующие: воробей, белка-летяга, жираф и летучая рыба.

— Как, как? Я не поняла.

И Ельберг еще раз терпеливо объясняет, в чем состоит задание, и снова перечисляет животных.

— Летучая рыба, — говорит фру Есперсен после долгих раздумий.

— Нет, ответ, к сожалению, неправильный, правильный ответ — жираф, потому что только он не летает.

— Жираф? — озадаченно переспрашивает фру Есперсен, до которой, по-видимому, так и не дошло, в чем же суть вопроса.

— Такая досада, — участливо говорит Ельберг, — ну ничего, зато мы сыграем для вас вашу любимую «Старую мельницу», всего вам хорошего и спасибо, что позвонили.

— Всего хорошего, господин Ельберг, — говорит фру Есперсен, и по ее рассеянному тону слышно, что она все еще пытается сообразить, что же там такое было с этим жирафом. Сомнительно, чтобы «Старая мельница» доставила ей большое удовольствие.

Ельберг огорчен, что слушательница не отгадала. Он славный человек и не любит расстраивать людей, ну и опять-таки, если неправильных ответов окажется слишком много, начнут поступать жалобы от слушательских клубов, союзов предпринимателей и политических партий, что, мол, вопросы чересчур трудные. И тогда дело передадут на рассмотрение в Совет радио и в Отдел программ и у Ельберга могут быть неприятности: он рискует получить выговор с указанием на необходимость сделать вопросы более легкими, чтобы простые люди тоже могли на них ответить. Да, Ельбергу много чего приходится принимать в расчет.

Чаще всего ему звонят люди одинокие, которым не с кем словом перемолвиться, а им так нужно, чтобы их выслушали, вот они и обращаются к Ельбергу, хотя нередко несколько лет вынуждены ждать, пока можно будет излить душу. В большинстве своем это женщины, домашние хозяйки, которые целыми днями толкутся по дому одни с пылесосом и половой тряпкой в руках; чтобы сделать свое существование хоть чуточку более содержательным, они звонят в радиостудию. Но изредка в трубке раздается и мужской голос.

— Здравствуйте, господин Ельберг, с вами говорит Могенсен, торговец из Вальбю.

— Вальбю — это в Копенгагене, — с гордостью уточняет Ельберг.

— Совершенно верно, — говорит торговец.

— Как там сейчас погода в Вальбю?

Выясняется, что в Вальбю накрапывает дождь, но Ельберг убежден, что он скоро пройдет, это, по всей вероятности, случайная тучка. Он спрашивает, что Могенсен хотел бы послушать, и торговец просит сыграть «Панталончики любимые мои», песенка нравится ему своей бодростью и оптимизмом — нынче это нужнее всего.

— Я вот не могу понять, почему вы ничего такого по телевидению не передаете. Почему обязательно нужно показывать что-то до того заумное и унылое, что нам, простым людям, и не ухватить, в чем там смысл. Нам бы нужно попроще, повеселей, чтобы развлечься и отдохнуть, а забот да печалей у нас у самих хоть отбавляй.

— Да, да, — Ельберг явно предпочитает не касаться качества телевизионных программ, — в наши дни нелегко держать собственную торговлю.

— Еще как нелегко, уж я-то знаю! — И тут Могенсена прорывает, и он не может остановиться, говорит и говорит. О мелких предпринимателях и трудностях, которые они переживают, о гигантских супермаркетах, вырастающих повсюду как грибы после дождя; и каково всю жизнь гнуть спину, собственным горбом выбиваясь из нужды, а теперь, в его возрасте, слишком поздно начинать все сначала; и государство должно бы оказывать поддержку, а так что хочешь, то и делай… Все это, видно, давно наболело, но торговцу не с кем было поделиться, и вот теперь его жалобы выливаются на Ельберга, а тому не остается ничего другого, как вставлять в подходящих местах «да, да» или «подумать только». Он хорошо понимает Могенсена, попавшего в тяжелое положение, и ему очень жаль его прерывать, но время-то идет, пора уже задать ему обязательный вопрос, между тем торговец настолько поглощен собственными проблемами, что слова Ельберга с трудом доходят до его сознания и, когда тот спрашивает, что такое аметист — животное, драгоценный камень или же цветок, — он никак не может сосредоточиться и в конце концов отвечает, что цветок.

— Вот ведь досада, — с сожалением говорит Ельберг, — ну ничего, сейчас мы сыграем для вас «Панталончики любимые мои», и желаю вам удачи и всяческих успехов.

— Спасибо, что вы меня выслушали, — благодарит торговец, и Ельберг с ходу отвечает, что это же его работа, ему за это деньги платят, но тотчас спохватывается: он ведь знает, слушателям всегда неприятны разговоры о том, что сотрудники радио получают деньги за свою работу, это лишний раз напоминает им о непомерно высокой и беспрерывно растущей плате за радио.

Много лет тому назад жил да был лавочник, которого угораздило что-то такое изобрести — и это его погубило. Он продал магазинчик и вложил все деньги в свое изобретение, но ничего путного не получилось, и он потерял все, что имел. Да, вот так оно и бывает. А теперь его преемник сидит в задней комнате магазинчика и слушает передачу «Позвоните на радио», в которой для него исполняют «Панталончики любимые мои». Он ляпнул во всеуслышание, что аметист — это цветок, и не может себе простить, что на него нашло затмение и он сморозил такую чепуху, ведь в самом-то деле он прекрасно знает, что такое аметист. И не оттого он злится, что ему не досталась эта пластинка, у него все равно нет проигрывателя, но передачу слушало множество людей, а он так постыдно сел в лужу. Кому же приятно публично сесть в лужу, лавочник злится и сам не рад, что позвонил на радио.

У нашего лавочника и так-то неприятностей выше головы, времена стоят тяжелые, причем уже давно, а тут еще месяца два назад недалеко от его лавки открылся огромный супермаркет, и это уже сказалось на его торговле. Она с каждой неделей сокращается, и, если не произойдет решающих изменений, недалек тот день, когда он будет вынужден закрыть свой магазин. Ведь это же безобразие, власти должны бы вступиться за мелких предпринимателей, быть может, запретить строить магазины размерами больше определенного стандарта или еще что-то сделать, им виднее. Не то чтобы лавочник Могенсен был сторонником государственного вмешательства в торговые дела, напротив того, он либерал и сторонник свободного предпринимательства, но должен же быть какой-то предел, и подобно тому, как есть закон, устанавливающий часы работы магазинов, чтобы никто не торговал в любое время суток, отбивая доходы у других торговцев, можно было бы принять закон, предусматривающий ограничения для супермаркетов, полагает лавочник. Он, конечно, либерал, но отнюдь не анархист.

В магазин входит покупатель, лавочник знает его, это один из его должников, ради приличия он время от времени заглядывает и покупает какую-нибудь мелочишку. А сам между тем потихоньку ходит в новый магазин, лавочник однажды поймал его с поличным, когда тот тащил продукты в большой полиэтиленовой сумке с фирменным знаком супермаркета. Он явно чувствовал себя неудобно, глупо улыбался и плел какой-то вздор, что, мол, хотел только посмотреть, чем они там торгуют.

— Вы и покупки сделали солидные, — заметил тогда в ответ лавочник.

Покупки? Ну, раз уж он туда зашел, так решил заодно и купить, что нужно. Но это просто так, в порядке исключения, а вообще ноги его больше там не будет, Могенсену опасаться нечего, он его лавку ни на что не променяет.

Покупатель виновато оправдывался, но не может же Могенсен запретить ему покупать продукты в новом магазине, хоть этот человек и задолжал ему деньги. Лавочник знает, большинство остальных его покупателей тоже ходят теперь в супермаркет, а к нему забегают, если очень торопятся или если забыли там что-нибудь купить, однако все они упорно делают вид, будто побывали в новом магазине всего разок, просто из любопытства. Да что там говорить, никому не запрещается покупать продукты в супермаркете, хоть лавочнику иной раз ужасно хочется, чтобы был наложен такой запрет.

Покупатель, оказывается, слышал по радио, как лавочник говорил с Ельбергом, потому он, должно быть, и явился.

— Я только удивляюсь, как это вы не знаете, что такое аметист, — говорит он.

— Да знаю я прекрасно, — возражает лавочник.

— А почему же вы неправильно ответили?

— Просто ум за разум зашел. Разговариваешь, а в голове все время вертится, что твой голос звучит сейчас по радио, и от этого совсем перестаешь соображать.

— И правда, наверно, чудно вот так говорить по радио, — соглашается покупатель, — а этот Ельберг, он, по-моему, симпатичный человек.

— Очень симпатичный.

Покупатель берет две бутылки пива, пустые бутылки он не прихватил, но обещает их занести. Лавочнику остается надеяться, что он не сдаст их по забывчивости в супермаркет, где платят по десять эре за штуку.

Не успел покупатель выйти, как входят двое новых, потом третий, и вот уже в лавке скопилось целых шесть покупателей. Все они слышали, как Могенсен говорил по радио — ну до чего же интересно!

— Нет, в самом деле, все-таки удивительно — чтобы по радио выступал Могенсен, у которого ты каждый день покупаешь продукты, — говорит один.

Остальные согласно поддакивают, в их жизни произошло нечто необычное, нечто, выходящее за рамки скучной обыденности. Вечером можно, сидя в кругу друзей и знакомых, сказать:

— Слыхали сегодня утром по радио, как там один не мог ответить, что такое аметист? Так это наш лавочник, я каждый день у него покупаю. Между прочим, симпатяга, каких поискать.

Нежданно-негаданно лавка ожила, дверной колокольчик то и дело звякает, покупатели входят и выходят. Все они в восторге от выступления Могенсена по радио, хоть он и запутался, отвечая на вопрос Ельберга. Это да, это вам не какой-нибудь супермаркет, вы когда-нибудь слыхали, чтобы супермаркет выступал по радио, вот то-то и оно! Давно уже торговля не шла так бойко, лавочник чувствует проблески оптимизма, быть может, все еще пойдет на лад, главное — не падать духом, проявить выдержку. Он просто испытывает временные трудности, в один прекрасный день наступит перелом и дела опять пойдут в гору, надо только, чтобы хватило сил и терпения выстоять в трудные времена.

Но уже через час-другой все входит в обычную колею. Мимолетная слава иссякла так же быстро, как и родилась, магазин пустеет, и хозяин может снова удалиться к себе в комнатушку.

Могенсен садится перекусить и берет к бутербродам бутылку пива. Он чувствует угрызения совести, пиво для него роскошь, хотя ему оно обходится дешевле продажной магазинной цены. Раньше он никогда себе этого не позволял, а в последнее время что-то распустился. Лавочник всю жизнь был бережлив, еще совсем юным продавцом он начал копить деньги, не в пример другим не тратил их на развлечения и выпивку, а откладывал, рассчитывая со временем открыть собственную торговлю. Он и девушку выбрал себе в жены такую же, как он сам, она тоже имела сбережения, и вместе у них набралось достаточно денег, чтобы купить этот магазин. В первые годы они вместе работали не разгибая спины и почти ничего не тратили на себя. Вся выручка шла исключительно на расширение и усовершенствование магазина, собственное благополучие откладывалось на будущее, когда-нибудь они пожнут плоды своих трудов.

Потом родился Хенрик, жена перестала работать в лавке, и он нанял себе в помощь одного продавца. То была прекрасная пора, пора успехов и радужных перспектив. Они смогли переехать в новую, более просторную квартиру, они приобрели машину, как другие люди, они купили себе дачный домик на северном побережье Зеландии.

А теперь вот лавочник испытывает угрызения совести из-за того лишь, что берет к бутербродам бутылку пива. Продавца он давно уже не держит, ему это больше не по карману, да и дел не столько, чтобы нужен был помощник, он и один вполне управляется. Только по пятницам и субботам, когда больше всего покупателей, приходит жена и они вместе хлопочут в лавке, почти как в те давние времена, когда они еще только начинали и были полны оптимизма. Но теперь у них нет больше оптимизма, теперь они больше не верят в успех, им не до успеха — хуже бы не стало! Пока магазин, при надлежащей экономии, еще может их прокормить, но что будет завтра — неизвестно, и по ночам лавочник лежит без сна, мысли о будущем не дают ему покоя.

Звякнул дверной колокольчик, Могенсен торопится выйти. Это дама, она пришла за пекарным порошком, и лавочник понимает: она просто забыла его купить, когда была в супермаркете, но он делает вид, что рад покупательнице и ее покупке.

— Что, пирожок решили испечь? — спрашивает он.

— Да, знаете, — говорит дама, — так вдруг захотелось испечь песочный торт.

— Я вас понимаю, — кивает лавочник, — что может быть вкуснее домашних пирогов. — Он умеет разговаривать с людьми, и они его любят, считают, что их лавочник славный человек. Но в наши дни мало быть славным человеком, чтобы держать магазин и не прогореть.

2

Когда работа причиняет человеку столько огорчений и беспокойств, ему бы хоть вечером нужно как следует отдохнуть, но по возвращении домой лавочника ждут новые огорчения. С Хенриком просто беда, у Хенрика трудный возраст, да у него всю жизнь был трудный возраст. Он сам не знает, чего хочет, вечно он кислый, недовольный, ничем на него не угодишь. Взять хоть мастерскую, куда отец устроил его учеником. До этого он несколько мест перепробовал, и все ему были не по вкусу, а теперь поступил учеником к маляру — и опять уже нос воротит, хотя всего-то проработал там месяца два.

— Черт дери, — бурчит он за столом, — такая скучища. Без конца одно и то же, одно и то же, да еще вывозишься весь в этой пакости, не могу я больше, до того опротивело.

— Нечего чертыхаться, — сердится лавочник, — и выводы делать пока рановато. Работаешь без году неделя — и хочешь, чтоб дали интересную работу!

— Да нет у них там интересной работы, подмастерья в один голос твердят: хуже ихней профессии вообще не бывает. Если б, говорят, заново выбирать, кем угодно бы стали, только не малярами.

— Какую-то профессию надо же иметь! — возражает лавочник.

— Да, но на черта мне сдалось малярное дело! — упирается Хенрик.

Лавочник не отвечает, он уже столько раз устраивал Хенрика на работу, но нет, все не по нем. «Скучища жуткая», — заявляет парень, проработав недели две.

Когда-то лавочник мечтал, чтобы Хенрик после девятого класса пошел в гимназию, окончил ее, а потом получил высшее образование. Не потому, что он питает особое почтение к интеллигенции, а уж студентов он вообще не выносит, но ведь хорошие должности достаются только людям образованным, которые действительно чему-то научились и поэтому в состоянии руководить и управлять другими людьми, теми, кому не пришлось получить образования. Но Хенрик учился неважно, говорил, что школа ему опротивела, все это одна сплошная мура, и лавочник вынужден был признать, что у его сына практически нет шансов поступить в гимназию. Тогда он решил, что на худой конец можно удовольствоваться и реальным отделением средней школы, аттестат об окончании реального отделения тоже совсем неплохая вещь, лавочник не возражал бы сам иметь такой аттестат, жаль, что для него это было недостижимо. В четырнадцать лет родители забрали его из школы и отдали в учение к провинциальному торговцу, на которого он работал бесплатно, за жилье и кормежку, да и научиться он мало чему мог, потому что был попросту мальчиком на побегушках. Но к труду он приучился, и это ему было только на пользу, а уж бросить ученье ему бы и в голову никогда не пришло, хотя у него-то были для этого основания.

Однако Хенрику и на реальное отделение попасть не удалось. Для лавочника это было тяжелым ударом, он ходил тогда в школу разговаривать, может, они все-таки примут Хенрика, если он пообещает старательно учиться.

Но нет, директор ему объяснил, что у Хенрика нет способностей к умственным занятиям, он не выказывает должного интереса к учебе и поэтому возможность поступить на реальное отделение для него исключена.