Помоги проекту - поделись книгой:
Александр Игнатенко
Как жить и властвовать
© Игнатенко А.А., наследники, текст, 2024
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024
Александр Александрович Игнатенко (1947–2021) – выдающийся советский и российский исламовед, специалист но истории средневековой и современной арабской мусульманской философско-политической мысли. Открыл современному миру жанр средневековых арабо-мусульманеких «поучений владыкам».
Доктор философских наук, профессор.
Автор книг, среди которых: «Ибн-Хальдун». «Халифы без халифата», «Ислам на пороге XXI века» (в соавторстве), «В поисках счастьям», «Зеркало ислама», «Ислам и политика», «Зенит исламской мысли».
Сооснователь и первый президент (2004–2021) Института религии и политики (ИРП) в Москве.
Введение
Книга, обошедшаяся в девять центнеров золота
Главе одного государства стало известно, что руководитель соседней державы располагает бесценной информацией, способной повлиять на судьбы двух стран и народов. Для добычи сведений он направляет в столицу другой страны опытного шпиона, хорошо владеющего языком тамошних жителей и знающего их обычаи. Его снабжают громадными финансовыми средствами. Шпион отправляется за границу, где, выдавая себя за путешественника-исследователя, внедряется в круг влиятельных людей. Он рассчитывает, что они могли бы способствовать выполнению возложенного на него задания. Среди них он вербует агента – руководителя финансовой службы. Благодаря этому высокопоставленному чиновнику он получает доступ к искомым сведениям. С риском для собственной жизни местный агент доставляет требуемые источники информации, которые иностранец в спешке и при большом нервном напряжении копирует и переводит в течение нескольких дней. Тем временем через связника ему передаётся приказ возвращаться на родину. Иностранный шпион, хотя и имеет возможность заполучить новые сведения, вынужден прервать свою миссию в чужой столице. По возвращении глава государства награждает его за отличное выполнение задания.
Именно эти события происходили примерно полторы тысячи лет назад. Знаменитый персидский царь Ануширван (531–579)[1] прознал, что в Индии есть некая книга, настолько высоко ценимая тамошним царём, что она находится в сокровищнице, охраняется пуще зеницы ока и никому не выдаётся, кроме самого властелина. Считалась та книга «основой всех знаний и началом всех наук, путеводителем к благу, ключом к слову и делу, коими достигается счастье в жизни будущей, и средством спасения от её ужасов, уроком для царей и руководством к управлению державой» [1][2].
Задание во что бы то ни стало добыть эту книгу было поручено придворному лекарю Бурзое, который знал как пехлевийский, на котором тогда говорили персы, так и хинди. В его распоряжение была предоставлена баснословная сумма – «двадцать мешков денег, и в каждом мешке было десять тысяч динаров». Простейший перерасчёт показывает, что речь идёт о девятистах килограммах золота. «Прибыв в Индию, Бурзое посещал и площадь у ворот царского дворца, и рынки, где собирается простонародье. Он расспрашивал о приближённых царя и прочих вельможах, о философах и учёных, обращался к именитым мужам со словами привета и посещал их дома, всюду говоря, что он чужестранец, прибывший в Индию, чтобы научиться всевозможным наукам и искусствам, нуждающийся в покровительстве, помощи и руководстве». Так он познакомился с неким человеком, который по счастливой случайности оказался царским казначеем. Между Бурзое и Адое (так звали казначея) возникла симпатия, и индиец согласился помочь персу. Тайком он вынес из сокровищницы эту книгу, а Бурзое стал денно и нощно работать над её переводом и комментариями. Он готов был скопировать и другие книги, но от Ануширвана поступило послание с приказом возвращаться. Он доставил книгу ко двору персидского царя. Когда Ануширван предложил лекарю Бурзое выбрать для себя любую награду, какую он захочет, тот попросил, чтобы книга была предварена историей его деяний и рассказом о том, как он добыл это сочинение в стране индийцев. «Если царь выполнит мою просьбу, – сказал он, – то вознесёт меня и весь мой род на вершину чести, о нас на веки веков останется добрая слава и обо мне будут помнить всюду, где прочтут эту книгу». Так и произошло.
Пора сказать, что же это была за книга. Её название – «Калила и Димна». Представляет она собой собрание притч о людях и разумных животных, а также афоризмов, назидательных изречений, пословиц и поговорок. Рассказанная выше история не поддаётся точной проверке, но она соответствует действительности в основных чертах. Царь Ануширван – историческое лицо. И была в Индии книга – сокровищница житейской и политической мудрости под названием «Панчатантра». Трудно сказать, действительно ли посланец Ануширвана истратил, чтобы её добыть, примерно тонну золота. Но то, что это сообщение никогда не подвергалось сомнению в средневековых источниках, свидетельствует по меньшей мере о той высочайшей оценке, которую имела эта книга у всех, кто её знал.
Пехлевийский текст книги, тот, который составил лекарь Бурзое, не сохранился. «Калила и Димна» приобрела мировую известность в переложении на арабский язык, осуществлённом Ибн-аль-Мукаффой (VIII век). Пожалуй, мало осталось языков, на которые бы не переводилась эта книга.
Существовал и старинный русский перевод под названием «Стефанит и Ихнилат» – такие имена получили два шакала, главные герои книги. Есть и хороший современный перевод на русский язык. Если не читали, обязательно это сделайте!
Трактаты для одного читателя, ставшие средневековыми бестселлерами
«Калила и Димна» является родоначальницей арабских «княжьих зерцал» – книг, предназначавшихся для правителей и содержащих правила житейской мудрости и политического искусства[3]. Трудно переоценить значимость произведений этого жанра для средневековой арабо-исламской культуры. Такие имена, как Ибн-аль-Мукаффа, Джахиз, аль-Газали, аль-Маварди, Ибн-аль-Хатиб, Ибн-Арабшах – цвет литературы, поэзии, философии, права, истории. О том месте, которое отводилось некоторым произведениям этого жанра в воспитании высшего сословия, свидетельствует факт, приведённый средневековым автором аль-Мубаррадом в его «Книге Добродетельного». Знаменитый аббасидский халиф аль-Мамун (813–833) приказал воспитателю своего сына Васика, чтобы тот учил будущего наследника престола трём книгам – Корану, «Завету Ардашира», «Калиле и Димне» [2], подняв тем самым два «зерцала» до уровня Священного Писания мусульман. «Книга политики» псевдо-Аристотеля, притом что аутентичная «Политика» этого великого философа осталась средневековым арабам неизвестна, была едва ли не самой популярной книгой всего арабо-исламского Средневековья и оставалась таковой и в Европе (в переводах с арабского) вплоть до конца XIV века.
Каждое произведение было посвящено конкретному правителю: «Трактат о приближённых» Ибн-аль-Мукаффы был адресован аббасидскому халифу аль-Мансуру (754–775), «Завет» Тахира Ибн-аль-Хусайна – Абдаллаху Ибн-Тахиру, третьему из династии Тахиридов, правившему в Хорасане (828–844), «Поучение владыкам» аль-Газали – сельджукскому султану Мухаммаду, сыну Малик-шаха (1104–1117), «Светильник владык» ат-Тартуши – фатимидскому визирю аль-Мамуну. Известный литератор ас-Саалиби посвятил одному из хорезмшахов – Мамунидов Гурганджа Абу-ль-Аббасу Мамуну II (1009–1017) «зерцало» – «Владыческую книгу». Его министру Абу-Абдаллаху аль-Хамдуни была адресована им книга – «зерцало» «Подарок визирям». «Жемчужина на пути» Абу-Хамму адресовалась абдельвадидскому султану Абу-Ташфину II (1389–1393). Книга «Аль-Фахри» и названа даже по имени того, кому её посвятил Ибн-ат-Тиктаки, – мосульского правителя Фахр-ад-Дина. «Проторённый путь в политике владык» Ибн-Насра предназначался для знаменитого Саладина (Салах-ад-Дина, 1168–1193), победителя крестоносцев, а «Афоризмы мудрецов в назидание халифам и владыкам» – его потомку аль-Малику ан-Насиру II (1237–1260), правившему в Сирии.
Нередко книги эти существовали первоначально в единственном экземпляре, хранились в халифских или султанских сокровищницах. Например, анонимная книга «Канон политики и правило предводительства», адресованная музаффаридскому правителю Южного Ирана Джаляль-ад-Дину Шах-Шудже (1364–1384), тщательно охранялась и имела специально скрытый под краской знак – личную печать правителя, которая становилась видна, если краску смыть. (Исследователи обнаружили оттиск печати в инфракрасном излучении.) Призыв аль-Муради хранить его «Книгу указания» так, как хранят злато-серебро, можно было бы рассматривать как поэтический оборот [3]. Но Ибн-аль-Хаддад, автор «Бесценной драгоценности, или Политики предводителя» сообщает в предисловии как о чём-то совершенно естественном, что он после завершения своего сочинения обязательно сдаст его в государственную сокровищницу, где она и будет храниться «наравне с жемчугами и златом» [4].
Можно вообразить, какое наказание ожидало бы того, кто посмел покуситься на «зерцало», адресованное конкретному властелину и хранящееся в его сокровищнице. Это сейчас некоторые из приведённых выше имён, если не все, мало что говорят. Но их носители обладали реальной и очень большой властью в своих государствах: сначала в могущественном Арабском халифате, потом в самостоятельных государствах, на которые распался халифат, – княжествах-эмиратах. О том влиянии, которым обладал, например, фатимидский визирь аль-Мамун (не путать с аббасидским халифом аль-Мамуном), может косвенно свидетельствовать то официальное имя, которое он носил, и я не могу удержаться, чтобы его здесь не привести. Его звали Наивеликолепнейший, Надёжный, Корона Халифата, Гордость Всего Живого, Основа Религии, Драгоценность Повелителя Правоверных.
Но ценнейшее содержание этих книг заставляло смельчаков преодолевать преграды и завладевать этими сочинениями. Некоторые из «зерцал» расходились во многих экземплярах, переписываясь от руки. Но ещё больше оставалось в сокровищницах, и только в последние годы эти книги стали публиковаться. А некоторые остаются неопубликованными до сих пор – не в сокровищницах, а в библиотеках Парижа, Лондона, Ватикана, других городов, куда они перекочевали в результате купли-продажи или как-то еще. Эти источники, включая и часть неопубликованных, использованы для написания книги, которую Читатель держит в руках.
Почему же эти трактаты так охранялись и пользовались такой популярностью? Да именно потому, что они содержали ценнейшие советы о том, как жить и властвовать, были своего рода инструкциями о том, как достичь успеха, стать счастливым, прожить жизнь со смыслом.
Не сегодня появились сочинения о том, как оказывать влияние на людей и завоевывать друзей, как вести дела и одолевать врагов. «Княжьи зерцала» составляли часть широко распространённой в средневековом арабо-исламском мире жизненаучительной литературы – так называемого
Это – трактат первого арабо-исламского философа Юсуфа Ибн-Исхака аль-Кинди (IX век) «Как уберечься от печалей». Отмечу кстати, что высокий интеллектуальный ранг автора свидетельствует: к составлению жизненаучительных трактатов обращались мощнейшие личности, которым было что сказать о жизни.
Как избавиться от печалей
Советам предпослано введение, из которого следует, что приятные и неприятные вещи являются таковыми не по своей природе, а в силу нашей привычки, возникающей от частого повторения действий или состояний. Разбойник считает приятной разбойную жизнь, хотя она сопряжена с множеством опасностей. Человеку испорченному кажется приятным то, что отвергают другие. Азартный игрок, попусту тратя время, готов проиграть всё своё состояние. А кто-то превыше всего ставит чувственное наслаждение.
Если любое отношение к вещам есть результат привычки, то можно приучить себя к вещам достохвальным. Начинать нужно с простого и подыматься постепенно ко всё более сложному и трудному в исполнении. Водителем человека в этом деле должен быть разум.
Что касается конкретных рекомендаций, то они следующие. Во-первых, всякая печаль не возникает без того, чтобы не быть следствием чьего-то действия – либо нашего, либо чужого. Если это действие зависит от нас, то мы ничего не должны делать такого, что могло бы нас опечалить. Ведь хотеть сделать то, что тебя опечалит, – это значит хотеть того, чего не хочешь, а так может вести себя только безумный. Что касается чужих действий, приносящих печали, то мы либо в состоянии уберечься от них, либо нет. В первом случае мы должны сделать всё, чтобы помешать тем людям, которые желают нам зла. Если же мы ничего не можем сделать, то прежде всего мы не должны печалиться заранее: ведь что-то и без нашего противодействия может помешать осуществлению действия, которое может нас огорчить. Огорчаться заранее бессмысленно, так как в этом случае причиной нашего огорчения стали бы мы сами. Если уж чьё-то действие, ввергающее нас в печаль, совершилось, то тогда нужно прибегнуть к приёмам, которые сделают печаль наименее продолжительной. Для этого, во-вторых, – и это следующий совет – необходимо вспомнить те огорчения, которые были у нас когда-то и после которых мы утешились, а также печали и огорчения других. Окажется, что все они в конечном счёте предаются забвению.
В-третьих, нужно помнить о том, что у всех есть потери и утраты и нет человека, которого бы вовсе обошла беда. А ведь все люди радуются и веселятся. Так происходит потому, что печаль есть состояние человека, а не что-то постоянно присущее его природе. Горюет человек, у которого украли какую-то вещь. Но не печалится тот, у кого этой вещи вообще не было.
В-четвёртых, человек, который хочет прожить жизнь без бед, уподобляется тому, кто вовсе не хотел бы жить. Ведь беды и невзгоды неотделимы от жизни. Жить с ними или не жить вовсе – так стоит вопрос. Третьего не дано. Желать же это «третье» – значит умножать страдания, так как это желание неосуществимо и, следовательно, неразумно.
В-пятых, мы не должны упускать из виду, что на вещи, попавшие нам в руки, все люди имеют право в той же степени, что и мы. И если у кого-то есть нечто большее, чем то, чем владеем мы, то с этим нужно примириться, не отравляя себя завистью. Только нам и никому более принадлежит неделимое богатство нашей души.
В-шестых, наша доля в «совместном прибытке» – в той части всеобщего богатства, которой мы владеем, – дана нам в долг Великим Заимодавцем – «Творцом прибытка». И он может в любой момент изъять эту долю и передать её другому. Если бы не происходило вечного движения, перераспределения богатства, этого «совместного прибытка» между людьми, то и нам ничего бы не досталось. И если, упуская что-то из рук, приходится возвращать свою долю во всеобщее и постоянно перераспределяющееся богатство, то не стоит печалиться и грустить. Да и то сказать: возвращаем мы мелочи, а сохраняем великий дар – душу.
В-седьмых, если уж печалиться, то печаль должна быть абсолютной – полной и вечной. Но мы уже установили, что печалиться не стоит вообще. Здесь противоречие, которое должно разрешаться в пользу второго требования. Для того же, чтобы вообще не знать печалей, нужно ничего не иметь, не стремиться к прибытку. Все поистине необходимое будет человеку дано: даже кит не остаётся без пропитания, а ему вон сколько нужно… Человек же стремится к обладанию многими ненужными вещами, которые ему только в тягость и мешают жить.
В-восьмых, мы должны разобраться в истинном значении вещей и всего происходящего и ненавидеть действительно дурное, а не ненавидеть таковым не являющееся. Уж, казалось бы, что может быть хуже смерти. Но она неотъемлема от жизни человека – разумного и смертного живого существа. И если представить, что он может выбирать между тем, чтобы быть, каков он есть, и не быть вообще, то выбрать нужно более предпочтительное – быть, существовать. К тому же в смерти есть и то положительное, что, умерев, человек покидает юдоль скорби и попадает в интеллигибельный мир, где нет ни бед, ни страданий.
В-девятых, утрачивая что-то, мы должны вспоминать о том вещественном и духовном богатстве, которое у нас ещё остаётся. Это послужит утешением в беде.
Наконец, в-десятых, всякая утрата – благо, так как она уменьшает количество ждущих нас потерь, утрат и огорчений [5].
«Зерцала» концентрировались на тех советах, которые могли понадобиться либо человеку, который стремится обрести власть, либо правителю, который ею уже обладал, но мог нуждаться в её сохранении и правильном использовании. Попутно рассматривались многие вопросы
Аргументы и факты
Способы доведения до читателя идей, содержащихся в «зерцалах», могут показаться нам непривычными. Поэтому необходим краткий обзор их внутренней логики, обоснования истинности многочисленных правил и рекомендаций, придания им убедительности. «Княжьи зерцала» редко напоминали серьёзные научные трактаты. Сочинители-жизненаучители прекрасно понимали проблему формы, которая способна передать определённое содержание. Во введении к «Правилам дольней жизни и религии» аль-Маварди пишет, что «сердца́ находят отдохновение в разнообразии искусств, но скукой наполняются от повторения одного и того же» [6]. Этим он объясняет использование в «зерцалах» «точности законоведов и тонкости литераторов, притч мудрецов-философов и назиданий красноустов, речений стихотворцев».
В предисловии к «Приятному плоду для халифов» Ибн-Арабшах сетует, что люди не прислушиваются к тем назиданиям, с которыми обращаются к ним мудрецы, если их не заинтересует форма проповеди. Поэтому мудрецы (на то они и мудрецы!) стали вкладывать свои слова в «уста диких зверей, обитающих на горах и в лесах, неприручённых животных и скотов, разных птиц, морских китов и других водных обитателей». Тут-то, по мысли Ибн-Арабшаха, и срабатывает механизм привлечения читателя. Ведь животным не присущи ни мудрость, ни воспитанность, ни догадливость, ни проницательность, ни речь. А если они проявляют все эти свойства, то читающий человек удивляется и, задерживаясь на словах бессловесных тварей, воспринимает поучение. Иной и задумается: если уж звери ведут себя таким достойным образом, то человеку тем более пристало так поступать [7].
И, конечно же, авторы «княжьих зерцал» были правы, когда считали, вслед за одним из средневековых арабских теоретиков стихосложения, что разум бывает очарован «одобряемыми странностями» и «великолепными диковинками, которые сочтут необычными». К подобного рода «странностям» вполне могут быть отнесены и сыплющие афоризмами животные и птицы из «Калилы и Димны», «Тигра и Лиса», «Льва и Шакала» – из всех тех произведений, которые предвосхитили «Басни» Лафонтена. К возбуждающим интерес «странностям» и «диковинкам» я бы отнёс и парадоксальные афоризмы типа: «Незначительное значительно: огонь, болезнь, враждебность», т. е. любое количество перечисленных вещей опасно, ибо может умножиться и привести к печальному концу. Или ещё: «Люди более похожи на своё время, чем на своих отцов».
Важное место в «зерцалах» занимают притчи и во многом родственные им исторические и псевдоисторические анекдоты. Притча, как и играющий ту же роль вымышленный рассказ об исторической личности, чудесна тем, что, оперируя с виду обычными и случайными фактами, становится воплощением идеи, упорядочивающей мир или вскрывающей его сущность.
Авторы «княжьих зерцал» (или их читатели?), кажется, не могли обойтись без авторитетов. Прежде всего, это авторитеты, естественно, исламские: Коран (как считалось, зафиксированное Божье Слово), Сунна (корпус высказываний пророка Мухаммада и преданий о его действиях и поступках), высказывания и деяния сподвижников Пророка, среди которых особенно выделялись Праведные халифы (VII век), при которых, как полагают мусульмане, исполнялись заветы истинного ислама, а также толкования Корана.
Для многих авторов авторитетными представлялись (и очень часто не без оснований) и последующие правители Мира ислама. Некоторые из них так или иначе знакомы читателю. Это Харун (Гарун) ар-Рашид (вспомним «Тысячу и одну ночь»!), аль-Мамун (ему посвятил специальный раздел своих «Арабесок» Николай Васильевич Гоголь). Иные знакомы меньше, а то и вовсе известны только специалистам. Пусть это не обескураживает читателя. Наша цель состоит не в том, чтобы дать исторический обзор политической системы арабо-исламского Средневековья. Необходимые минимальные разъяснения я буду давать по ходу изложения. А если кто-то заинтересуется какой-то деталью, выходящей за рамки нашей темы – правила житейской мудрости и политического искусства, он может обратиться к справочникам, многочисленным трудам по истории ислама и арабов. Исламоведение и арабистика развиты у нас в стране очень хорошо – на мировом уровне, а часто и выше. С появлением интернета массу фактологического материала можно найти там.
Авторитеты, к которым обращались авторы «зерцал», никоим образом не исчерпываются приведённым выше списком. Их очень привлекало персидское наследие. И если «Завет Ардашира» трудно признать произведением Сасанидского царя Ардашира I (227–241), то показательны исключительная популярность этого сочинения на протяжении всего Средневековья, тот пиетет, с которым авторы «зерцал» относились к этому «неверному» персу, наконец, обилие наверняка апокрифических высказываний, ему приписывавшихся. В несколько меньшей степени это относится ко всем Сасанидам – притом, что с Ардаширом I как авторитетом конкурировал в «зерцалах» Хосров I Ануширван (531–579), бывший в произведениях данного жанра воплощением справедливости. Персидские мотивы в «зерцалах» выражали реальные заимствования из политического опыта Древнего Ирана.
По степени авторитетности в произведениях жанра с предыдущими двумя группами соперничали корифеи древнегреческого и эллинистического наследия. Гомер и Платон, Сократ и Аристотель, Солон и Фемистий – эти и многие, многие другие подобные имена присутствуют в качестве непререкаемых авторитетов в произведениях жанра «зерцал».
Важную роль в становлении жанра «зерцал» сыграло иудео-христианское наследие. Оно представлено на страницах этих трактатов «Израилиадами» (
И иудеи, и христиане жили на Аравийском полуострове во время возникновения ислама, как, впрочем, и после – на территории всего Мира ислама. Хорошо были известны рассказы из их Священных книг, предания, которые часто теряли свой чисто религиозный смысл, приобретали аравийский колорит, наполнялись местными реалиями, становились общеизвестными историко-эпическими сюжетами или жизненаучительными наставлениями. Немалая их часть и вошла, таким образом, в «зерцала».
Несомненны индийские истоки многих идей, встречающихся в «зерцалах». Достаточно напомнить здесь, что «Калила и Димна» – переложение «Панчатантры». «Индийским мудрецам» приписывались афористические высказывания, об «индийских царях» рассказывались занимательные и поучительные притчи.
Сосуществование на одной странице цитаты из Корана, исторического или (значительно чаще) псевдоисторического предания о каком-нибудь персидском царе, например Сасаниде Шапуре II, афоризма, приписываемого, скажем, Платону, – особая примета «зерцал», отличающая их, пожалуй, от любого другого жанра средневековой словесности (положим, теологических или законоведческих сочинений). Но это – о жанре в целом. Существовали же произведения, которые вполне обходились без авторитета Корана и Сунны. Это, например, «Тайна тайн» псевдо-Аристотеля, «Греческие заветы» Ибн-ад-Дая, подавляющее большинство произведений Ибн-аль-Мукаффы, тяготевшего к персидскому наследию. Как были и такие, в которых к греческому или эллинистическому наследию авторы совершенно не обращались (например, «Сокровище владык» Ибн-аль-Джавзи). Иные темы (к примеру, бренность власти) не могли обойтись без «Израилиад» (вспомним автора библейской Книги Екклесиаста – «царя в Иерусалиме»).
Культурный контекст эпохи во многом определялся терпимостью, открытостью внешним влияниям. И выбор авторитета не был заранее задан жёстко и однозначно. Любая идея могла обосновываться едва ли не любым авторитетом. Приведу два примера. Так, аль-Маварди авторитетом Пророка, приписав его Мухаммаду, подкрепил афоризм: «Создал Бог сей мир для меча и пера. И возвысил перо над мечом» [8]. Не менее влиятельный законовед аль-Газали автором афоризма, обосновывающего главенство в обществе науки и учёных, указал… Александра Македонского [9]. Ещё более показателен разброс авторитетов, которыми обосновывается истинность другого афоризма: «Следите за делами подданных, удовлетворяйте нужды свободных, оберегайтесь от недовольства злых. Ведь благородный восстаёт, когда голоден, а подлый – когда сыт». Среди авторов этого завета в разных «зерцалах» фигурируют Платон [10], Ардашир [11], Ануширван [12], Праведный халиф Али Ибн-Аби-Талиб [13], Ибн-аль-Мукаффа [14].
Но возможность обосновать всякое положение обращением к любому авторитету выводит проблему авторитета за круг реальных, сущностных обоснований истинности, правильности, обязательности той или иной идеи в «зерцалах».
Реальным авторитетом оказывается сама истинность того или иного положения – истинность, понимаемая как соответствие действительности, как разумность, как практическая полезность. Если подойти к проблеме с иной стороны, то придется констатировать, что авторитетами, реальными или выдуманными, нельзя было бы обосновать неистинное положение. Ну, например, приписать великому полководцу Александру Македонскому рекомендацию вступать в бой в такой ситуации, чтобы солнце светило твоим воинам в глаза да ещё ветром несло пыль навстречу. Со ссылкой на него приводится совет противоположного содержания.
И всё-таки авторитет играл свою роль. Он либо устанавливал, либо подтверждал традицию – всё ту же истинность, но понимаемую на этот раз как проверенность длительным и успешным применением в политической практике. С другой стороны, парадоксальным образом обращение – с основанием и без оного – к авторитету, равно как и наделение даром речи (авторской) невинных и идеологически безответственных зверей, – всё это давало достаточно большой простор для того, чтобы вести напряжённый самостоятельный поиск в области практической политики, выступать с новыми или непривычными идеями. Я сам, быть может, не рискнул бы выступить с некоторыми мыслями, которые читатель встретит на страницах этой книги. Но ссылка на авторитетный источник облегчает дело…
Поэтому ошибётся тот, кто представит себе «зерцала» в виде унифицированных и повторяющихся формул. Стремление дать рекомендации в части безостановочно меняющихся жизненных обстоятельств и разных политических целей приводило к тому, что в этих трактатах постоянно ощущалось биение живой мысли – спорящей сама с собой из-за стремления выразить многоцветье мира, переливчатость его красок. Нечасто встретишь на страницах «зерцал» унылую однозначность: мол, поступай всегда таким-то образом и никак не иначе. На одной странице – «Утро вечера мудренее», на другой – «Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня». Эти и подобные максимы соотносятся – иногда в одном произведении, чаще в разных – не как взаимно противопоставленные и отрицающие одна другую, а как взаимодополняющие, комплементарные одна относительно другой. Диалогичность приводимых в «зерцалах» притч, историй, легенд, рассказов, целых повестей («Калила и Димна», «Тигр и Лис», «Лев и Шакал») – не что иное, как отражение внутренней противоречивости и неоднозначности мира. И признание читателем-учеником правильности той или иной идеи зависит от того, с кем мы себя идентифицируем – с сильным Львом или хитрым Шакалом, с услужливым придворным или с отважным военачальником. Да ещё не забыть, что наши ролевые установки меняются в этом беспрестанно обновляющемся мире. Поэтому альтернативность и взаимодополнительность рекомендаций, приводимых в «зерцалах», – великое благо для научающегося жить и властвовать. Настойчиво и неустанно мыслить, полагать себе достойные цели и, наконец, действовать, избрав подходящий образ действия, – этому в первую очередь учили и учат «княжьи зерцала».
Особо нужно выделить такие способы обоснования истинности, как использование формально-языковых средств. Обращалось большое внимание на однокоренные или близкие по звучанию слова. И затем эти формально-языковые связи проецировались на окружающую действительность, организовывая и упорядочивая её, задавая определённое миросозерцание. Например, мало какой автор мог удержаться от того, чтобы не сообщить, что слово «визирь» (министр) происходит от слова
Здесь же отмечу, что для «зерцал» было характерно широкое использование «речений стихотворцев». Создаётся впечатление, что заимствованные или сочинённые поэтические строки обладали для средневекового автора, вкрапляющего их в прозаический текст, самостоятельной и абсолютной доказательной ценностью. Почему? Авторитетность того или иного поэта играла здесь, конечно, свою роль. Но особая убедительность стиха заключалась, возможно, в том, что он своими ритмами и рифмами организовывал действительность, вычленял из неё какой-то аспект и в лапидарном, афористичном виде отдавал в распоряжение человека. Беспорядочному и неуравновешенному миру навязывалась устойчивость стиха (каждая строка в арабской поэзии состоит из двух равновесных полустиший – бейтов). Тем же задачам служил и
Хочу обратить внимание русскоязычного читателя на то, что и мы с вами находимся под воздействием подобных вещей или даже сознательно ими пользуемся. Согласитесь, что «кормило» («Он стоит у кормила державы…») ассоциируется у нас не с рулём, а с тем, чем или из чего кормятся. Здесь мы устанавливаем ложную этимологию: «кормило – кормить, кормиться». На рифме держится утверждение о том, что в России две напасти: внизу – власть тьмы, вверху – тьма власти. А ведь это – неправда. В России напастей значительно больше, чем две.
Но нельзя не вспомнить и о том, что наряду с этими общими тенденциями мысли есть и несовпадения, различия. Приведу характерный пример. На страницах «зерцал» порой встречаешь такие родные, давно известные афоризмы, о которых и не подумаешь, что они не исконно русские. Например, «Лучше воробей в руке, чем журавль в небе» [15]. Но тут же и неожиданная рекомендация Праведного халифа Омара о том, каким подобает быть наместнику. «Наместник должен быть настолько жестоким, чтобы усекновение чьей-то главы по закону было для него подобно убийству воробья. Но он должен также обладать такими мягкостью, жалостливостью, милосердностью и сострадательностью, чтобы быть не в состоянии решиться даже на убийство воробья» [16].
Если ещё принять во внимание, что в арабском языке эта птичка не отягощена ложной этимологией («Вора бей»), то оказывается, что воробей для арабоязычного читателя находится совсем не в той ассоциативной цепи, что для русскоязычного. Для русского он ассоциируется с необходимостью держать своё при себе («Слово не воробей…»), а для араба он становится своеобразной единицей измерения справедливости. Это – только один пример, но за ним – несовпадение очертаний и внутреннего содержания семантических (смысловых) полей, разные структурные связи в двух языках – грамматика, синонимия, антонимия, стилистическая сочетаемость и т. д. А за всем этим – различающиеся образы мышления.
Существует гипотеза Сепира-Уорфа, гласящая, что разные языки не обладают полным соответствием один относительно другого и каждый из них специфическим образом формирует мировосприятие своих носителей. Это утверждение трудно доказать, поэтому оно существует в ранге гипотезы. Однако на уровне чисто интуитивном мы с ней соглашаемся. И для того, чтобы лучше понять ход мысли наших авторов-жизненаучителей, мы в некоторых, редких и вынужденных случаях будем показывать формально-языковую сторону их рассуждений, давать транслитерацию отдельных арабских слов[5]. Может статься, что некоторые из них когда-нибудь продлят список заимствований из арабского языка, – тот список, в который уже входят и ракетка (от
СКМ – свободно конвертируемая мудрость
В одном из средневековых трактатов есть идея, которая приписывается Платону. Он привлекает внимание своих слушателей (дело происходило во время его проповеди) к тому, что в одних местах люди используют для расчётов между собой золото и серебро. В других ценится слоновая кость. В иных – медь или ракушки. Из этого следует, что все перечисленные вещи не являются ценными сами по себе, не обладают абсолютной и непререкаемой ценностью. Иное дело мудрость. Она желанна и драгоценна повсюду [17].
Даже если это сказал не Платон (кстати, об авторитете), мысль здравая. Несмотря на культурные, временны́е, языковые различия, люди совместно создают фонд, – хотел написать «золотой фонд», но потом передумал, перечитав предыдущий абзац, – итак, фонд представлений, идей, правил, норм человеческого общежития, который доступен каждому человеку.
Уверен, что вам были понятны и интересны приведённые выше советы – «Как избавиться от печалей». Смею надеяться, что с такой же пользой для себя вы прочтёте и всю книгу.
Особая ценность приводимых в этой книге советов, рекомендаций, предупреждений и запретов в том, что они, при относительной экзотичности формы и чуждости имён действующих лиц, очень нам близки. Ведь мы вместе с Харуном ар-Рашидом, аль-Мамуном и массой других героев этой книги принадлежим к одному виду –
Книга построена в виде девяти разделов, в каждом из которых подробно и всесторонне рассматриваются правила, гарантирующие житейский и политический успех, —
беречься;
определиться;
оснаститься;
осведомляться;
советоваться;
совершенствоваться;
миротворствовать-враждовать;
хитрить;
уточнить свои жизненные цели
(жить и властвовать? или просто жить?).
Соответствующие разделы можно читать в любой последовательности – как справочник, но лучше следовать заданной композиции.
Беречься
Мир – обитель опасностей
Беречься. Опасаться излишней опасливости. Рисковать
Первейшее условие успеха – самосохранение. Недаром охранники опережают правителя. Так и с любой деятельностью. Прежде чем совершить какое бы то ни было действие, нужно гарантировать собственную безопасность. А безопасность – это и сохранение жизни, и поддержание нормального функционирования сложнейшего инструмента – человеческого тела, и обеспечение свободы поступать тем или иным образом без навязанных соперниками ограничений. Ведь мёртвый не способен действовать вообще, ограничен в совершении поступков калека, не может осуществлять свои цели тот, кто лишён свободы. И о душе не забыть. Грош цена тому успеху, из-за которого нужно предать себя, растранжирить бесценный дар, подвергнуть опасности собственную самость – уникальную духовную неповторимость.
Поэтому, пожалуй, императив «Беречься» достоин того, чтобы именно им заняться в первую очередь. В своих «Законах визирьской власти» аль-Маварди предупреждает: «Кто действует неосмотрительно и неопасливо и строит своё дело, не подведя под него фундамента осторожности, тот обречён на неустойчивость и поражение» [18]. Даже если человек верит во всесилие Бога или в непреодолимость судьбы, нельзя отказываться от осторожности, предусмотрительности, обезопасивания себя. И доблестному человеку должны быть присущи опаска, осторожность, – считает тот же аль-Маварди [19]. У одного мудреца спросили: «В чём заключается предусмотрительность доблестного мужа?» «В том, – ответил он, – чтобы опасаться того, что может произойти». «А в чём немощь?» Он ответил: «В том, чтобы с доверчивостью встречать всё могущее произойти». В Коране есть прямая рекомендация опасаться, остерегаться, беречься: «О вы, которые уверовали! Соблюдайте осторожность…» (4:73)[6]. Приводится по этому случаю авторами «зерцал» и ещё один отрывок из Корана: «Не бросайте себя собственными руками на погибель!» (2:191) [20]. Но если хорошо вдуматься в проблему, то оказывается, что излишняя опасливость может привести к нежелательным последствиям – робости, пассивности и в конечном счёте к неуспеху и поражению. Логика здесь та же, что и в определении добродетели: не нужно преступать меру [21]. «У осторожности – свой предел, у которой ей надлежит остановиться. Если преступить его, то она выродится в беспомощность» [22].
«Есть и такая предосторожность – отказ от излишних предосторожностей»; этот афоризм достаточно популярен в «зерцалах» [23]. Поэтому настоятельно рекомендуемая «зерцалами» осторожность не должна превращаться в пугливость. И правило, которое по этому случаю предлагается, заключается в том, чтобы вести себя осторожно, но – смело и дерзко, когда предоставляется самомалейшая возможность [24].
Однако оценка наличия или отсутствия возможности для успешного действия – дело непростое. Здесь вполне возможна ошибка. Естествен поэтому риск – действие в условиях, которые оцениваются как в приемлемой степени благоприятствующие, притом что полного успеха они, эти условия, не гарантируют. Риск неотъемлем от деятельности. «Мир построен на риске». «Без риска не стало бы жизни в дольнем мире». Таковы утверждения, совершенно справедливые, анонимного автора «Льва и Шакала». Живя и действуя в «губительном мире», человек подвержен риску в большом и малом. Достаточно и элементарного примера, – рассуждает тот же сочинитель. Рассмотрим сделку между продавцом и покупателем, т. е. акт купли-продажи. Когда покупатель отдаёт деньги первым, он рискует не получить товар. Когда же первым отдаёт товар продавец, то есть риск, что ему не дадут причитающиеся за купленную вещь деньги [25].
«Кто всего опасается – ничего не добивается», – утверждается в «Калиле и Димне». И ещё. «Человек, желающий добиться высоких степеней, должен заранее примириться с вероятностью одной из трёх вещей: несчастьем, что может случиться с ним, убытком в деньгах либо ущербом в чести» [26]. А рассчитывать на что-то большое и ничем не рисковать – заранее обречь себя на неудачу.
Проблема, конечно, сложна. Необходимо найти некую золотую середину между осторожностью и риском. Речь должна идти о разумном риске или, что то же самое, об умеренной осторожности.
В образной форме проблема освещена в «Приятном плоде для халифов» Ибн-Арабшаха. Там в одном из эпизодов спорят два слона – визири слоновьего царя. Дискуссия завязалась вокруг вопроса – стоит ли начинать войну против Льва, а если стоит, то как – приняв меры предосторожности, подготовившись в разных отношениях или без всякой подготовки, рискуя собственным войском и подвергая тем самым опасностям свою державу. Одного из визирей зовут аль-Мудбир – Показывающий спину, Отворачивающийся, и это, данное автором своему герою прозвище, имеющее негативный смысл, сразу должно настораживать читателя в отношении и самого этого министра, и его советов.
Аль-Мудбир считает, что нечего тянуть с началом военных действий против Льва, который царствует над прекрасной, приглянувшейся слонам страной. Вроде бы убедительны его слова: «Существуют, – говорит он, – три вещи, ради которых нужно действовать без раздумий о последствиях. Первая вещь – морская торговля и добывание жемчуга со дна морского. Ни ныряльщика в пучину морскую, ни жаждущего занять достойное место в торговле – ни того ни другого не стесняет риск утонуть, который их объединяет. Один растрачивает свои деньги на закупку товаров, другой страдает от удушья, опускаясь к тинистому дну. Но ни тот ни другой не размышляют при этом о последствиях, о том, к чему это может привести. Вторая вещь относится к идущему на войну – к тому, чьё дело метать, колоть, бить, посрамлять вражеских богатырей, переносить всё то, что происходит в бою. Не тревожат его предупреждения, не размышляет он ни о поражении, ни о ранениях, ни о смерти. Третья вещь касается руководителя, политика, властелина. Он не раздумывает, идя на приступ, не медлит, когда нужно вступить в бой, не предаётся размышлениям о том, что воспоследует, не вертит головой в разные стороны, выискивая обходные пути. Он бросается навстречу опасности, наносит удар в самое сердце вражеской страны; своим высочайшим устремлением делает он достижение поставленных целей… Так что же? Царь оказывается более робким, чем обычный купец?»
Другой визирь, которого зовут аль-Мукбиль, т. е. Повернувшийся лицом (кличка имеет положительный оттенок), призывает царя к более взвешенной позиции. Он отговаривает владыку от того, чтобы начинать военные действия, – ведь война несёт страдания людям. Но если царю слонов неймётся начать войну, то нельзя бросаться в её огонь очертя голову. Аль-Мукбиль нюансирует слишком уж прямолинейную трактовку действия как акта, независимого от обстоятельств и определяемого, в сущности, только целями, которые намечает властелин. Аль-Мукбиль обращает внимание на то, что умный и опытный торговец, даже подвергаясь риску, который в его делах конечно же неизбежен, соотносит прибыль с возможными потерями. Этот визирь прославляет людей умных, различающих между ошибкой и верным действием, тех, которые в начале дела зрят его последствия, тех, которые стремятся увидеть, чем дело кончится, до того, как всё, что произойдёт, уже состоялось, тех, которые «вступают в домы бедствий чрез двери», т. е. видят, что их ждёт и как этому противостоять. Зряшно рисковать не пристало царю: ведь он не знает страну, в которой собирается воевать, ему не известен размер вражеского войска, его военные приёмы, укрепления и многие другие вещи. Без знания всего этого, без подготовки своей армии, без принятия мер предосторожности начинать войну – значит идти на верную гибель [27].
Итак, будь осторожен и рискуй, будь предусмотрителен и отважен – всё зависит от ситуации, намеченных целей, соотношения между возможным проигрышем и предполагающимся выигрышем. Но всё-таки центр тяжести в рекомендациях «княжьих зерцал» смещён в сторону опасливости, осторожности, бдительности. В этом убеждает, кроме всего прочего, тот плотный перечень опасностей, которые подстерегают властелина и всякого другого человека в этом неуютном мире. Обращу внимание читателя на то, что авторы «зерцал» не ограничиваются предупреждениями типа «берегись того, бойся сего». Они показывают, как беречься.
Нескончаемый злосчастный век
Очень недоверчиво относились авторы «княжьих зерцал» ко времени – к тем условиям, в которых выпало жить как властелину, так и всякому человеку. Время неустойчиво, изменчиво, так и жди от него предательства. Оно «дарит, чтобы потом отнять». Оно буквально «завистливо», «ревниво» по отношению к человеку. Что принесёт, то поменяет и изменит. «Цвета́ времени меняются, оно становится грубым после мягкости, отымает то, что дало, разделяет то, что соединило». «То мир повернётся к тебе, то отвернётся, он не пребывает в одном положении, но находится в изменении, не улучшит что-то, чтобы иное не испортить, не порадует одного, чтобы не огорчить при этом другого» [28].
Поделиться книгой: