Помоги проекту - поделись книгой:
— Мы предлагаем вам тысячу крон за предварительное слушание по делу Антикайнена, — прошептала она адвокату, едва он поднял на нее глаза.
— Как вас зовут? — прошептал в ответ Рудлинг.
Хотелось еще немножко пошептаться, но не здесь же, право слово!
Вечером того же дня Арвид уволился со своей фирмы, начал встречаться с Рут — так звали девушку — и получил первый гонорар. Неплохо, если учитывать, что отдал сто, а получил тысячу. И это, если верить девушке, было только начало.
6. Процесс изначальный
Тойво, конечно, удивился. То он был зэк безродный, а вот поди ж ты — адвокат нарисовался тут, как тут. А официального обвинения, как не было, так и нет.
Словно прочитав его мысли, Арвид достал из своего портфеля еще одну бумагу, тоже всю в вензелях и закорючках с печатью.
— Это протест на действие, а точнее, бездействие судебной системы государства Финляндия. Трехмесячное заключение человека без предъявления обвинения — серьезное правонарушение в рамках действующего законодательства а также норм международного права.
Не дожидаясь реакции на свои слова, он вытащил третью бумагу.
— Ты что — их рожаешь, что ли? — удивился угрюмый мятый Юсси. — Это-то что?
— А это ходатайство об освобождении гражданина Тойво Антикайнена в связи с тем, что в установленные законом сроки не было принято никаких квалификационных действий в отношении указанного гражданина. То есть, по сути он остается невиновным, а его содержание под стражей — незаконное действие властей.
Арвид говорил на шведском языке, делая паузы между словами, чтобы смысл им сказанного доходил до помощника прокурора. Начальник тюрьмы морщился, но в общем уловил смысл речи. Юсси понял только про назначение, протест и ходатайство. Но ему как раз было все равно.
Шведский для Антикайнена не был очень иностранным языком. Но практика отсутствовала уже много лет, поди — с самой школы. Что-то, конечно, ускользнуло от его понимания, но не настолько, чтобы не постичь: больше не будет неизвестности. А что делать с известностью?
Сказать, что Хонка как-то озаботился, что-то его расстроило — ничего не сказать. Помощник прокурора взбесился. Изо рта его клочьями полетела пена, глаза принялись бешено вращаться, он начал топать ногами, он поднял над головой руки, сжатые в кулаки и принялся ими размахивать.
Тойво подумалось, что такой танец достоен аплодисментов. Судя по тому, как Юсси сложил руки перед собой, тому показалось тоже самое. Начальник тюрьмы оставался бесстрастен. Также, как и шведский адвокат.
Наконец, Хонка устал плясать, подхватился и ушел. За ним двинулся и самый главный местный тюремщик.
— Позвольте, господин шеф! — это откуда-то появился до сих пор, словно бы невидимый, начальник смены. — А с этим что делать?
Начальник тюрьмы на мгновение приостановился, моргнул обеими глазами и быстро проговорил:
— Следователя — ко мне в приемную. Адвоката — выпроводить взашей, но сделать это вежливо. Антикайнена одеть, обуть, обеспечить всем необходимым и посадить в одиночную камеру на первом этаже. Не в подвал.
Так закончился этот февральский вечер. Все получили по стараниям. Только Олави Хонка получил по заслугам. Однако не прошло и дня, как он совершенно позабыл о том, что вел себя в тюремном коридоре совсем не в соответствии с честью своего мундира. Ну, а как еще можно было реагировать, когда из-за чьего-то сановного решения, достаточно глупого — если на то уж пошло, пришлось получать такие плюхи от щенка-адвоката, черт бы его, шведского негодяя, побрал.
Ну, система своих не сдает — кто бы в этом сомневался. Арвид мог приготовить еще десять мотивированных бумаг, но толку от них было бы совсем немного. В таких случаях государство страшным образом трансформируется в одного вполне конкретного человека, решение которого будет влиять и на систему, так сказать, правосудия, и на судей, и на прокуроров, и на тюремщиков. Кто же это такой? Да тот, кому закон, черт бы его побрал, совсем не писан. Тот, кто и есть сам закон. Тот, кто в данный отрезок времени, или, если уж совсем патетически, в данный исторический момент изображает из себя властителя дум, побудителя действий — и является всем, всем, всем. Такие имена, как правило, вслух не произносятся.
Неназываемый посреди ночи позвонил помощнику прокурора Хонке в кабинет начальника тюрьмы и сказал всего два слова:
— Начать процесс.
— Слушаюсь, господин фельдмаршал! — подобострастно ответил тот и вздохнул с облегчением. Уж теперь-то можно обрушить всю мощь аппарата и на проклятого Антикайнена, и на подлого Рудлинга. Посмотрим, кто лучше может считаться с законом!
На следующий день сначала в одной газете, а потом уже и во всех обозначилась информация о том, что сбор доказательной базы по обвинению советского террориста, задержанного на территории Финляндии, подошел к концу. В связи с тем, что задержанный не идет на контакт со следствием, обвинение, предъявленное ему, носит предварительный характер. «Всплывают все новые и новые подробности ужасающих дел».
Без имен-фамилий, просто сообщение, как бы между делом.
Несколько дней адвоката не допускали к Антикайнену, несмотря на все его юридически безукоризненно оформленные протесты, ходатайства и еще что-то.
Ну, а сам Тойво, переодевшись в чистую тюремную одежду, избавившись от бороды и неопрятной прически, все это время спал. Принесут поесть — ел, а потом обратно в сон. Никто его не тревожил. Видимо следователь Юсси в свое время добротно собрал доступную и недоступную информацию, так что допросов пока не требовалось.
А тут и обвинение проявилось. Адвокату было предъявлена копия постановления о возбуждении уголовного дела в государственной измене.
В принципе, ничего особо не изменилось. Антикайнен оставался в тюрьме, государственный обвинитель дул щеки и плевал на всякие ходатайства и протесты от шведского юриста. Люди жили-поживали, природа поворачивалась на весну. Арвиду нужны были материалы, чтобы с ними работать. Рут из Стокгольма слала ободряющие телеграммы, а международная организация Красный Крест, ее финский филиал, возмещала все затраты проживания в Турку.
Пришла весть от винтажного Лехти, предлагавшего встретиться в местном ресторанчике.
— Ну, как с работой? — спросил холеный молодой человек у своего бывшего сокурсника.
— Поменял, — озираясь по сторонам, ответил Арвид. Он не привык бывать в таких заведениях. Здесь было не то, чтобы роскошно, но как-то очень уж по-буржуйски.
— Как клиент?
— Сидит.
— Кто платит?
— Красный Крест.
— Круто, — заметил Лехти, не удержавшись от одобрительной реплики. — Да это же поистине бездонный карман. Доить деньги с международной организации — это не то, чтобы у какого-нибудь несчастного спекулянта монету клянчить. Молодец! Так держать!
Арвид удивился: с чего бы это такое понимание?
Они поговорили о том, о сем, да ни о чем, поели с тарелок, которые контролировали официанты, попили с фужеров, на которые уже никто, кроме них самих, не обращал внимание. Просто встретились два бывших сокурсника, прелесть общения у которых была одна — никто никому ничего не должен.
— Думаю, тебе надо готовиться к повышенному вниманию к своей персоне, — сказал Лехти.
— Ну, да, — согласился Арвид. — Стараюсь, чтобы никто не был за моей спиной. И дверь в гостинице запираю на все замки.
— Все-то ты понимаешь, — усмехнулся финн.
— А то! — ответил швед.
— А то! — повторил Лехти. — На днях все финские практикующие адвокаты пойдут в отказ по делу твоего Антикайнена.
Арвид кивнул головой, словно принимая эту информацию.
— У меня два вопроса, если позволишь, — сказал он.
— Позволяю, — махнул салфеткой Лехти.
Тут же, словно бы дождавшись, наконец, команды, противно и громко заиграл оркестр народных инструментов, забравшийся, оказывается, на сцену. Ну, народные — в широком смысле: труба, пианино, контрабас и барабан. Любой народ, собравшись в квартет, играет именно на них.
— Какая замечательная песня! — напрягаясь, сказал Лехти.
— И как же они ее паскудно поют! — прокричал в ответ Арвид.
Пел мужик за пианино. Другой дул щеки, присосавшись к трубе. На контрабасе некто патлатый тряс головой и перебирал по толстым струнам прямыми пальцами, словно бы выставляя их напоказ. Субтильная девушка с почти мальчишеской прической лупила по барабанам со всей дури, которой, как оказывается, в ней было преизрядно.
Неожиданно случился припев, и она истошно заорала, срываясь на визг:
— Йо-хо-хо и бутылка рому!
— Этто чтоо такоеее? — теряясь в словах, промычал Лехти.
— Это, позвольте представиться, Глеб Иванович Бокий.
За их столиком невесть откуда оказался худощавый и жилистый субъект в полувоенном френче. Его глаза с щелевидными зрачками походили на глаза змеи. Он почему-то говорил, вовсе не напрягаясь — шум оркестра нисколько ему не мешал. Потом оба юриста пытались вспомнить, на каком языке, собственно говоря, велась их беседа. Корхонен думал — на финском, а Рудлингу казалось — на шведском. Или, быть может, на английском — оба они достаточно неплохо им владели.
Девушка за барабанами в полном экстазе открыла рот так широко, что волосатый контрабасист не замедлил запихать туда всю свою голову целиком, потом вытащил обратно, гадко ухмыляясь, словно увидел что-то потаенное.
— Бууудто бы львууу в цииирке, — удивился Арвид.
— А, это — ну, да, ну, да, — согласился Бокий, мельком обернувшись на сцену.
— Однако, продолжим, господа адвокаты, — затем произнес он вполне по-деловому. — Сейчас я буду беседовать с каждым из вас. Это не займет много времени. Тема беседы — Тойво Антикайнен.
И он обратился к Корхонену.
— По деньгам удалось что-то решить? Как Ваш хозяин намерен воздействовать на него? Нет ли у него заинтересованности в изучении нематериальной сферы воздействия на Антикайнена? Рассматривается вопрос по передаче его Советской стороне?
И он обратился к Рудлингу.
— Какое впечатление произвел Антикайнен при первой встрече? Нет ли у него странностей в поведении, в мелкой моторике или даже во взгляде — не смотрит ли он как-то странно? Что-то необъяснимое чувствуется в его присутствии? Не возражает ли он быть переданным Советской стороне?
Музыка продолжала грохотать, а Лехти справа и Арвид слева начали говорить Бокию о своих впечатлениях. Каждому хотелось высказаться, каждый старался вспомнить самые незначительные подробности и разукрасить ими свой рассказ. Что-то утаить казалось совершенно невозможным.
Наконец, наступила какая-то апатия, словно бы опустошение после выплеска информации. Корхонен и Рудлинг принялись достаточно тупо смотреть в свои тарелки.
Бокий поднялся с места, оправил свой френч и отошел к дальнему столику возле выхода ресторана. Там его ждал человек вида немца-профессора математики.
Он изобразил нечто подобное аплодисментам, потом покивал головой и произнес по-русски с ужасающим акцентом.
— Весьма впечатлен. Вы не против, если поговорим об этом более подробно?
— Пожалуй, следует подождать возвращения Александра Михайловича, мой немецкий ничуть не хуже вашего русского, но мы, признаться, без него будем общаться, как глухой с немым.
— Хорошо. А с этими — что? — он кивнул в сторону апатичных адвокатов.
— Да пес его знает! — пожал плечами Бокий. — Не помрут, наверно. Может, забудут что-то.
Товарищ Глеб редко выбирался заграницу. Ему это было без надобности с такой хорошо поставленной агентурной сетью. Но когда он узнал, что Куусинен получил какие-то известия про канувшего в неизвестность Антикайнена, а потом разузнал о причастности Красного Креста к нынешней судьбе Красного финна, решил сам съездить разузнать. Конечно, не только ради этого случая он пересек Советско-Финскую границу.
В Германии полным ходом шел процесс создания «Аненербе», ее генеральный секретарь Вольфрам Зиверс искал контактов с «шифровальным отделом» Бокия. Профессор Карл Хаусхоффер, знакомый с товарищем Глебом еще по оказании консультационных услуг в раскопках Крымских развалин Неаполя Скифского и Мангуп-кале 1926 года, был самой лучшей для такой миссии кандидатурой. Вот он, как раз, и прибыл в Хельсинки для встречи с Барченко, помощником Бокия по научной работе.
Неожиданно место встречи изменилось на Турку, а к Александру Михайловичу присоединился сам Глеб Иванович. Для Хаусхоффера это было большой удачей.
Профессору был продемонстрировано действие уникального прибора, созданный по аналогии с печально известным «мерячаньем» и «зовом Полярной звезды», но вполне направленного действия.
Барченко, более близко знакомый с Хаусхоффером, предложил сотрудничество немцев и русских на фоне, так сказать, «мирового тоталитаризма».
— У вас материально-техническая база, у нас — Север, не до конца обесцвеченный попами новой, так сказать, религии, — сказал он. Точнее, это Бокий сказал, а Барченко только перевел.
— Вот у нас на фоне наших успешных изысканий есть прелюбопытнейшая машинка, способная подавлять волю любого человека. Ну, почти любого, — сказал он и продемонстрировал из кармана нечто, отдаленно напоминающее логарифмическую линейку с бегунком, крохотной лампочкой и кнопкой выключателя. Для того, чтобы это выглядело, как излучатель, на конце был нарисован ряд уменьшающихся дуг — параллельных друг другу. — Вся хитрость в том, чтобы с расстояния в четыре-пять метров направить на человека или пару-тройку людей, находящихся друг от друга не далее метра.
Профессор сразу поверил в волшебную машинку, но не очень.
— Сейчас товарищ Барченко нам продемонстрирует работу прибора на примере, — Бокий огляделся по сторонам. — Вот, на примере тех двух молодых людей — светского щеголя и спортсмена.
Александр Михайлович тут же подобрался и ускакал за кулисы возле сцены. Чуть прибор не забыл.
На самом деле, конечно, для такого рода действий требовалось гораздо больше оборудования и электрической емкости. Ресторан был заряжен заранее — своих людей в Финляндии хватало. Известная сложность была только в том, чтобы подвести двух людей к встрече именно в этом зале. Но это, как говорится, было делом техники.
Когда демонстрация закончилась, Барченко вернулся на свое место, немец решился вернуться к незаконченному разговору.
— Я, конечно, слыхал о подобных изысканиях, но свидетелем до сих пор быть не доводилось. Можно я подойду к тем молодым людям?
Бокий усмехнулся и сделал жест руками — делайте, что хотите.
Хаусхоффер подошел к Лехти и Арвиду, попытался с ними заговорить, но те на него плевали. Не буквально, конечно, но никак не реагировали. Тогда немец набрался смелости и тронул финна за локоть — никакой реакции. Сомнения в том, что это заранее подученные артисты были, но тогда какова цель этого обмана?
— Итак, что вы предлагаете? — спросил он, когда вернулся обратно.
— Хотелось бы сначала услышать ваши предложения, — ответил Бокий.
— Ну, — задумчиво начал профессор, словно бы решаясь, а потом — решившись. — Нас интересует Тибет. Кто владеет Тибетом — «сердцем мира» — владеет и всем миром.
Ни Барченко, ни Бокий не были удивлены услышанным.
— Отлично, — сказал товарищ Глеб. — Встреча была познавательной. Посмотрим, удастся ли нам организовать взаимовыгодное сотрудничество.
Хаусхоффер понял, что время вышло, поднялся с места и довольно чопорно раскланялся — видимо придумал себя свою исключительную значимость для Рейха.
Когда немец удалился, Барченко, доселе никогда не позволявший себе задавать вопросы шефу, спросил:
— Вы считаете, что у этого Красного финна есть нечто большее, нежели нам дал покойный Блюмкин?
Бокий не торопился с ответом. Он понимал, о ком идет речь.
— Сампо и Sampolla, то есть Шамбала, — наконец, сказал он. — Яша был уникальным человеком, но к такому повороту оказался не готов. А этот подлец — готов.
— Но Sampo — в финском языке не склоняется, — заметил Барченко.
Поделиться книгой: