Какая гадость эта ваша рыба-фугу

Всю эту неделю над рестораном Д'Анджело висело тягостная завеса предчувствия. Элберт превзошел самого себя, расширив ассортимент своей новомодной северно-итальянской кухни дюжиной новых творений, включая восхитительную чёрную лапшу с жареными креветками, пикантно-ароматную тушеную зайчатину и просто улётного жаворонка, маринованного в луке-шалоте, белом вине и мяте. Он работал, не покладая рук, фанатично и самозабвенно. На каждый вечер он мог предложить гостям семь предварительных и шесть горячих блюд, причем от вечера к вечеру все эти блюда были различными. Он превзошел самого себя и снова превзошел себя.

***

Миновала пятница. Утренняя газета выдала репортаж о том, как Леонора Мергансер нахваливает какой-то греческий кабачок в Северном Голливуде, где она рекламирует их спанакопиту так пылко, как если бы они изобрели её прямо вчера, ну а уж их долма показалась ей таким шедевром, что она сочла её не иначе чем свидетельством господнего вмешательства. Фульхенсио яростно драил посуду, Эдуардо работал над своим акцентом, выпячивая грудь колесом, воздух ресторана буквально был пропитан десертами Мари. И день ото дня Элберт покорял всё новые высоты.

***

А вот на следующий вторник – такой тихий, чуть ли не тишайший из вторников на его памяти, – в ресторан Д'Анджело снова заявилась Уилла Франк. В зале присутствовали лишь две другие компании посетителей: костлявый семидесятилетний старик профессорской внешности с внучкой – по крайней мере, Элберт надеялся, что она ему внучка, – и еще одна семейная пара из Беверли-Хиллз, заходящая к ним регулярно раз в неделю с самого открытия ресторана.

О присутствии Уиллы сообщил Эдуардо, влетевший на кухню с перекошенным лицом и дрожащей рукою нацарапанным заказом на аперитивы. – Она здесь, – прошептал он и кухня погрузилась в тишину. Фульхенсио со своим спрейем руке замер как вкопанный. Мари вскинула взор над тарелкой с пирожными. Элберт, наносящий последние штрихи к своим блюдам пассерованных морских гребешков с соусом песто для профессора и утиной грудки с лесными грибами для его внучки, отшатнулся от стола будто ошпаренный. Бросив всё, он бросился к дверному окошку, чтобы взглянуть на Уиллу.

Для него это был момент истины, момент, в который его упорство едва не изменило ему. Она была сногсшибательна. Ослепительна. Столь же совершенна и недоступна как эти надменно-дерзкие девицы, глазеющие на него с обложек глянцевых журналов в супермаркете, холодно-элегантная в своем облегающем шелковом платье молочного, как соус бешамель, цвета. Как только он, Элберт Д'Анджело, при всей своей талантливости и великодушии, мог понадеяться, что сможет когда-либо дотянуться до неё, даже потревожить подобное совершенство, хотя бы щекотанием её столь пресыщенных вкусовых сосочков?

Удручённый он стал разглядывать спутников Уиллы. Ждать какой-то помощи от от её соседа, расплывшегося в улыбке и как всегда задушевного, симпатичного и беспечного Вкусолога, он не мог, а посему в поисках каких-то признаков сочувствия он перевел взгляд на пару, которую они взяли с собой. Зря старался – эти двое были пожилыми, седовласыми, изысканно одетыми, а главное, аскетично-сухопарыми, что присуще тем, кто практикует жесткий контроль над своими аппетитами, и ждать от них сочувствия было так же тщетно, как от линчевателей. Элберту стало ясно, что борьба предстоит жесточайшая. Вернувшись к грилю и облачившись в чистый фартук, он приготовился к худшему.

Мари приготовила напитки – два мартини, один неразбавленный «Гленливет» для Уиллы и пиво для Вкусолога. Из предварительных блюд они заказали сыр моцарелла из молока буйволиц по-флотски, капонату Д'Анджело, салат из осьминогов и телячьи медальоны с луковым мармеладом. В каждое блюдо Элберт вкладывал всю душу, расставляя и гарнируя тарелки с той кропотливой тщательностью и тем трепетным вдохновением, с которыми гениальные живописцы вроде Тулуз-Лотрека творили, склонившись над своими холстами, а позже он уязвлёно наблюдал за тем, как каждое из его предварительных блюд возвращается на кухню полусъеденным. Затем настал черёд первых блюд и компания Уиллы сделала заказ на пять разных блюд, которые Элберт передал официанту Эдуардо. Как только последний с каменным лицом унёс заказ гостям, Элберт как какой-то озабоченный вуайерист прильнул к дверному окошку.

Как завороженный он наблюдал за тем, как гости откидываются на спинки стульев, давая возможность Эдуардо поставить перед ними тарелки. Элберт ждал их реакции на блюда, но напрасно – на них гости едва глянули. Затем вдруг, словно по команде, каждый из них стал зачем-то передавать свою тарелку через стол. Он остолбенел: неужто они решили, что это Имперский ужин в забегаловке сети фастфуда Чау-Фу-Лак? Но тут до него дошло: каждое из его блюд должно пройти дегустацию амбалом с лошадиной челюстью, прежде чем остальные его спутники соблаговолят притронуться к нему. Никто их них не смел не то чтобы прикоснуться к еде, но даже проронить слово или пригубить из бокала вина Шато-Бельграв 1966 года, до тех пор, пока Джок, сперва понюхав и лизнув погружённый в блюдо палец, опасливо не попробовал каждое из творений Элберта. Уилла сидела словно замерев и во все свои черные глаза следила за тем, как этот верзила с огромной челюстью и щеткообразной башкой, усердно склонялся над тарелкой и вертел на языке кусочек морского гребешка или утки. Наконец, когда все блюда были перепробованы Вкусологом, перед ним, выкатившись словно шарик рулетки, замер лангуст «Элберто». Но ведь он до этого уже нюхал его, уже испачкал в нём свою вилку. А потому он теперь величавым жестом оттолкнул эту тарелку и хриплым голосом потребовал пива.

***

Следующий день был самым мрачным в жизни Элберта. У него было уже две неудачные попытки и третья была на носу. Он не знал, что делать. Периодически он забывался в лихорадочных дрёмах, но они были кошмарами об искромсанных трюфелях и оживших свиных голяшках, а проснулся он с дичайшими вкусовыми сочетаниями на губах – рубленых маринованных огурцов и сельдевой икры, луково-коричного мусса, соуса из черноглазого горошка. Он даже полусерьезно составил фантастичное меню с перечнем блюд, которые никто никогда ещё не пробовал – ни шейхи, ни президенты. Он придумал своему списку название «La Cuisine des Espèces en Danger» (Красная книга исчезающих кулинарных видов). Грудка калифорнийского кондора с лисичками; зажареная в муке рыба дартер-моллюскоед; медальоны из мяса панды по деревенски. Когда на следующий день он ознакомил Мари с этим своим меню, она громко расхохоталась. – Я основал новую кухню! – воскликнул он и на мгновение нависший над ними занавес безысходности поднялся.

Впрочем столь же быстро мрачный занавес снова опустился. Он понимал, что ему следовало предпринять в отношении суровейшего его критика – Уиллы Франк. Нужно было увлечь её посредством своей кухни, стать её переводчиком с языка его еды, пробудить её каким-то своим действием, вроде того, которым послужил поцелуй для спящей красавицы из сказки. Но как это сделать? Как приступить к пробуждению её от спячки, когда этот балбес вечно торчит между ними как сторожевой пёс?

А ведь как выяснилось, этот ларчик открывался гораздо проще, чем он даже мог себе представить.

Всё решилось назавтра под вечер – в четверг накануне той пятницы, когда в газете должна была появиться очередная разгромная статья Уиллы Франк. Элберт сидел за столиком в глубине полутемного зала своего ресторана и ломал голову над своим меню. Он почти не сомневался, что сегодня вечером она нагрянет с её третьим и последним визитом к нему, но по-прежнему не имел малейшего понятия, каким образом ему исправить положение. Долгое время он сидел снедаемый отчаянием и лишь рассеянно наблюдал за тем, как Торри шарит трубкой своего пылесоса под передними столиками. Позади него на кухне варились соусы, жарился телячий филейный край, Мари пекла хлеб, а Фульхенсио складывал дрова для гриля. Поглазев на Торри, наверное, добрых минут пять, он окликнул её. –Торри! – гаркнул он сквозь гул пылесоса. – Торри, выруби-ка эту хрень на минутку, будь добра!

Гул сменился зудом, затем тишиной. Торри подняла глаза.

– Этот чувак, как там его, Джок? Что ты о нём знаешь? – бросив взгляд на своё исчёрканное меню, он снова поднял глаза. – В смысле, ты, случайно, не знаешь, что он любит пожрать?

Торри прошаркала к нему через зал, почухивая ёжик волос на голове. На ней была обшарпанная фланелевая рубаха, которая была ей велика на три размера, а под левым глазом у неё красовалось сальное пятно. На миг она застыла, зажав кончик языка в уголке рта и задумчиво нахмурив брови. – По-моему, он любит простые блюда, – наконец ответила она, пожав плечами. – Хорошо прожаренный бифштекс, картошка в мундире, отварной зеленый горошек и тому подобное – словом, то, что обычно готовила ему мать. Ну, знаешь, жратва ирландской голытьбы?

***

Тем вечером Элберт был занят – ужасно занят, зал был набит битком, – но когда в четверть десятого Уилла Франк с её Вкусологом степенно вошли к нему, он был полностью готов к их встрече. Для них были забронированы места (конечно же, на вымышленное имя – М. Кэвил, два места) и Эдуардо мгновенно смог их усадить. Запыханно вбежав на кухню со знакомой как сигнал тревоги фразой на губах: – Она здесь! – он тут же выпорхнул обратно с напитками: один бокал вина «Гленливет» неразбавленный и один бокал пива. Элберт даже не поднял на него взгляд.

На плите же у него стоял один маленький сотейник. А в сотейнике этом яростно кипели три грубых сморщенных картофелины с их нетронутыми глазками и девственно-грязной кожурой, вместе с которыми в бурлящем кипятке танцевало всё содержимое полукилограммовой банки дисконтного зелёного горошка «Мазер-Хаббард». За работой Элберт что-то бубнил себе под нос, обжаривая кусочки морского окуня с креветками, крабами и морскими гребешками в большой сковороде, шинкуя чеснок и лук-порей, как следует разглаживая лопаткой слой паштета из гусиной печени по поверхности круглого куска бифштекса. Когда минут через двадцать всё ещё не отдышавшийся Эдуардо ввалился в дверь с заказом Уиллы и Джока, Элберт взял у него желтую бумажную полоску и ничтоже сумняшеся разорвал её надвое. Грянул момент истины.

– Мари! – заорал он. – Мари, быстро! – он скорчил в её адрес свою безумнейшую гримасу, гримасу человека, цепляющегося за клок травы на самом краю пропасти.

Мари остолбенела. Поставив на стол свой коктейль-шейкер она вытерла руки о фартук. В воздухе запахло бедой. – Что такое? – охнула она.

Проблема была в том, что у него закончилась икра морского ежа. И рыбное фюме для соусов. А Уилла Франк заказала филе морского окуня в икре морского ежа. Дорога была каждая секунда – Мари должна была сгонять в японский ресторан Эдо-Суши-Хаус и занять у Грега Такэсью достаточно продуктов, чтобы продержаться этим вечером. Элберт предварительно позвонил туда и договорился. – Гони, гони! – взывал он, заламывая свои большие бледные руки.

На долю секунды она опешила. – Но это же на другом конце города – на это уйдёт час, если повезёт.

Тут его взгляд наполнился мольбой: «Вопрос жизни и смерти». – Лети, – умолял он. – Я задержу её.

Как только за Мари захлопнулась дверь, Элберт взял Фульхенсио за локоть. – Я хочу, чтобы ты ушёл на перерыв, – крикнул он сквозь шипение спрея. – На сорок пять минут. Нет, на час.

Фульхенсио уставился на него из темных щёлочек его ацтекских глаз. Затем он расплылся в широкой улыбке. – No entiendo (Не понимаю), – отозвался он.

Элберт жестами объяснил ему, что надо сделать. Затем он указал на часы, после чего Фульхенсио закивал утвердительно и ушёл. Насвистывая мелодию одной из любимых песен покойной матушки «Core ‘ngrato» (Неблагодарное сердце), Элберт неспешно отправился к мясному морозильнику, откуда извлёк глубоко замороженный, испещрённый серыми прожилками хряща и жира кусок, который купил сегодня днём в местном филиале торговой сети «Сейфуэй» – огузочный стейк, как они называли это, – по цене чуть более пяти долларов за кило. Он содрал с него полиэтиленовую обёртку, выбрал самую крупную свою сковороду и, включив под ней на всю катушку жар, бесцеремонно кинул мёрзлый кусок мяса в её распалённые черные недра.

Эдуардо как заведенный сновал между кухней и залом, даже не имея времени спросить о причинах одновременного отсутствия Мари и Фульхенсио. Он вынес в зал бифштекс Россини, филе морского окуня в икре морского ежа, телячий филейный край, натертый шалфеем и кориандром, угорь по-венециански, и финиковый суп Элберто; занёс в кухню грязные тарелки, набитые объедками вилки, замазанные сливочным маслом и губной помадой винные бокалы. Из сковороды на передней конфорке валил огромный столб дыма, а Элберт всё насвистывал.

И тогда, в момент очередного неистового забега Эдуардо через кухню, Элберт поймал его за руку. – Вот, – сказал он, сунув тарелку ему в руку. – Отнеси-ка это спутнику мисс Франк.

Эдуардо ошарашенно уставился на блюдо в своей руке. На тарелке, сервированной со всей изысканностью дешевого комплексного обеда, вместе с тремя вареными картошками в мундире и кучкой дисконтного зеленого горошка возлежал огромный шмат мяса, по форме сильно смахивающий на толстую доску, с виду столь же твёрдую и гладкую как рубочная колода и чёрную как дно сковороды.

– Просто доверься мне, – сказал Элберт, провожая огорошенного официанта к двери. – Да, и вот ещё что, – добавил он, сунув в руку Эдуардо бутылочку кетчупа, – непременно подай блюдо с этим.

Как ни сильно было его искушение прильнуть к дверному окошку, Элберт подавил его. Вместо этого он убавил огонь под своими сотейниками, пригладил волосы у висков и начал считать – медленно, как в игре на школьном дворе – до пятидесяти.

Не успел он дойти и до двадцати, как в дверь ворвалась Уилла Франк, неотразимая в своём итальянском трикотажном томатно-красном платье. За ней со страдальческой миной на лице и умоляюще разведенными руками плёлся Эдуардо. Вскинув голову, Элберт выпятил грудь и подтянул своё бочкообразное пузо под белоснежными просторами фартука. Легким взмахом руки он отпустил Эдуардо и повернулся к Уилле Франк с натянуто-постной улыбкой кандидата в президенты. – Прошу прощения, – обратилась она к нему каким-то невыразительным брюзжащим голосом, когда Эдуардо исчез за дверью. – Это вы здесь шеф-повар?

Он молча продолжал считать: двадцать восемь, двадцать девять.

– Я лишь хотела вам сказать, – она так волновалась, что еле выговаривала слова, – что я ещё никогда, никогда в жизни не …

– Ш-ш-ш, – зашипел он, приложив палец к губам. – Всё нормально, – проворковал он голосом не менее расслабляющим и проникновенным, чем массаж спины. Затем, осторожно взяв её за локоть, он подвел к столу, который поставил между плитой и рубочной колодой. Стол этот был застелен белоснежной скатертью и украшен посудой из первоклассного хрусталя, фарфора и серебра высшей пробы, которые он одолжил у своей матери. У стола стоял один стул, на скатерти была одна салфетка. – Садитесь, – пригласил он.

Она отстранилась от него. – И не подумаю! – ответила она резко и её чёрные очи сверкнули подозрением. В движении трикотажное платье облегло её тело туго словно леотард, а каблуки застучали по линолеуму. – Вы же знаете, да? – спросила она, отодвигаясь от него. – Знаете, кто я?

По-медвежьи громадный, неуклюжий и невозмутимый Элберт стал двигаться вместе с ней словно бы в танце. Он ответил ей кивком головы.

– Тогда зачем вы ..? – Ему легко было представить себе мерзкий образ осквернённого им бифштекса, витающего перед её взором. – Ведь это ... это же равносильно самоубийству.

Словно из ниоткуда в руке Элберта возник сотейник. Он настолько приблизился к ней, что сквозь тонкую эластичную ткань своего фартука стал осязать рельеф её платья. – Тихо, – промурчал он. – Не думайте об этом. Не думайте вообще. Вот, – сказал он, приоткрыв крышку сотейника, –понюхайте это.

Она уставилась на него так, словно не понимала, где находится. Бросив взгляд на дымящийся сотейник, она снова глянула ему в глаза. Он заметил лёгкий непроизвольный импульс в её горле.

– Кольца кальмара в чесночном соусе, – нашёптывал он. – Попробуйте хоть одно.

Аккуратно, не сводя с неё глаз, он поставил сотейник на стол, выудил из соуса одно колечко и поднес его к её лицу. Её губы – полные чувственные, как он теперь увидел, а вовсе не те тонкие скудные полоски кожи, как ему казалось раньше, – затрепетали. Затем она чуть вздернула подбородок и её ротик приоткрылся. Он стал кормить её как птенчика.

Сначала кальмарами: первый, второй, третий кусочек. Следующим был сотейник с лобстером и лапшой тортеллини в густом масляном шафрановом соусе. Она чуть ли не слизывала соус с его пальцев. На этот раз, когда приглашая её сесть, он взял своей большой рукой её за локоть и подвёл к столу, она повиновалась.

Позже, когда он достал из духовки маленькие круглые тосты, покрытые кусочками вяленых томатов и запеченным козьим сыром Атаскадеро, Элберт всё-таки заглянул через окошко в обеденный зал. Голова Джока нависала низко над тарелкой, рядом с которой стоял полуопорожненный бокал пива, а на зубья его вилки был насажен крупный клиновидный объедок обугленного мяса. Его массивная челюсть вкалывала на всю катушку, а щека так сильно надулась словно за ней была пачка жевательного табака. – А вот и сюрприз, – промурлыкал Элберт, вернувшись к Уилле Франк и закрывая ей глаза своей теплой ароматно пахнущей ладонью.

Вот тут-то, после того, как она уже доела лапшу, обжаренную в оливковом масле, и домашнюю колбасу с фенхелем и шинкованными томатами, и начала снимать первую пробу с его десерта из глазированных грейпфрута и лимона Мейера, он и спросил её о Джоке. – А почему, собственно, он?

Она зачерпнула миниатюрной серебряной ложечкой фруктовые льдинки и слизнула одну из них из уголка своего рта. – Не знаю, – ответила она, пожимая плечами. – Наверное, потому, что я не доверяю своему собственному вкусу, вот и все.

Он удивленно поднял брови. Склонясь над ней со всей благожелательностью и теплотой он поднёс к ней сотейник со своим очередным блюдом: «русская кулебяка» – сёмга в булочке с жирным осетровым костным мозгом и икрой.

Она наблюдала за его руками, когда он, убрав десерт, поставил на его место глянцевую кулебяку. – Дело в том, – продолжила она, на миг прервавшись, когда он отломил кусочек и сунул его ей в рот, – что когда я пробую какое-то блюдо, то, если честно, чаще всего я, видимо, просто не способна его распробовать, – сейчас она жевала и когда проглатывала, то кожа её прелестной шейки двигалась то вверх, то вниз. – Что до Джока, то ему вообще всё не нравится. Но я хотя бы знаю, что он будет последователен. – Откусив еще кусочек, она помолчала в раздумье. – Ну и кроме того, в том случае, когда тебе понравилось какое-то блюдо, реально понравилось, то, сообщая об этом в прессе, ты ведь ужасно рискуешь. В смысле, а что если я ошиблась? Что, если на деле это блюдо было совсем не вкусно?

Элберт всё ещё суетился вокруг неё, когда пошёл дождь. Было слышно, как на переулке он скворчит словно кипящий жир на сковороде. – Отведайте вот это, – потчевал её он, ставя перед ней тарелку шашлыка.

Она разомлела. Он разомлел. На кухне горела плита, шипел гриль, а вокруг них витали ароматы его творений, амброзии и манника. – О-о, вкусно! – сказала она, рассеянно покусывая ветчину с сыром моцарелла. – Надо же! – сказала она спустя мгновение, её пальцы почернели от анчоусного соуса. – Такое ощущение, как будто я сейчас пробую моё любимое фугу.

– Фугу? – Элберт где-то уже слышал об этом блюде. – Это что-то японское, да?

Она кивнула. – Да, это рыба-иглобрюх. Её готовят в виде суши или жареных ломтиков. Но самый цимус – это её печень. Правда, в нашей стране фугу нелегальна, вы в курсе?

Нет, Элберт не был в курсе.

– Она ядовита и смертельно опасна. Поев её вполне реально получить паралич. Но если кусочек её лишь прикусить, едва-едва прикусить, то ощутишь только, как занемеют губы, зубы, весь рот.

– Как это, «занемеют» – как у стоматолога? – Элберт содрогнулся. Наслаждаться онемением своих губ, своего рта? Это ж мазохизм какой-то. – Какой ужас! – воскликнул он.

Она мигом накинула на лицо застенчиво-виноватую мину.

Он метнулся к плите и вернулся с очередным сотейником в руке. – Ещё один кусочек, – уговаривал он.

Она похлопала себя по животу и одарила его широчайшей лучезарной улыбкой. – О, нет, нет, Элберт. Можно я буду называть вас по имени? Нет, я не в силах.

– Вот, – уговаривал он нежным как у воздыхателя голосом. – Вот, откройте-ка ротик.