Сборник произведений

Девице Т потребовалось несколько дней, чтобы интуитивно постичь значение диалектного слова, соотнести его с остальными и, наконец, обидеться. Родственница в шерстяных колготках к этому времени уже покинула большой город, увезя с собой гремящие сувениры, фотографический материал и полное незнание своей судьбоносной роли. Опаленная обидой девица Т утратила здоровый сон, аппетит и даже привычную для глаз родителей расцветку, став равномерно сероватой. Она подолгу гуляла во дворе, рассматривая пока еще очень близкую к ней землю, из которой росли пивные крышки и одуванчики. Фланелевый папа и пахнущая лаком для волос мама уже строили планы относительно раннеутреннего похода в детскую поликлинику, где выглаженный педиатр должен был развеять их опасения и порекомендовать витамины. Однако девица Т во время очередной прогулки набрела на более действенное лекарство. Полосатое и покрытое темными лысинками лишая, оно неравномерно дрожало, подчеркивая свою беспомощность. Деловито ощупав спичечные ребра под тонкой детской шерстью, девица Т унесла котенка домой. Родители покорно приняли животное, сокращавшее многокомнатность их сумрачной квартиры, и покорно лечились от лишая, ни разу не упрекнув девицу Т, о внутренней хрупкости которой они уже догадывались.

Дальше все пошло по накатанной: обнаруживая все новые острые выступы на поверхности жизни, девица Т постепенно закрывала створки своего нежно-розового внутреннего мира. С внешней стороны последовательность встреч с окружающей реальностью можно было проследить по кошкам. С угрюмой сердобольностью девица Т после каждой вмятины приносила в пахнущий выпечкой и пластмассой полумрак родительского дома прохладных после улицы шерстяных существ, как иные приносят для подслащения жизни пирожные. Первая двойка воплотилась в черное и безухое, после первого ухода из класса по требованию веретенообразной учительницы в дом явилось толстое и бесхвостое, тоже напоминающее веретено и учительницу. А первый равнодушный взгляд восточноглазого соседа по парте, выросшего потом в инженера, который иногда писал стихи, удобно прислонив блокнот к обширному животу, материализовал на диване в комнате девицы Т сразу двоих. Под натиском животных пространство квартиры сокращалось, но тускнеющие родители девицы Т не решались выгнать из дома мяукающую радость дочери. Девица Т старалась выработать на кошках равнодушие, которое в силу обстоятельств почитала наивысшей добродетелью. Она равнодушно кормила их, равнодушно гладила и равнодушно вычищала неизбежные последствия, чтобы затем выйти из дома с колотящимся от волнения сердцем и жалобно сощуренными глазами.

Спасение девицы Т в это время еще готовилось сумрачными учеными, не умеющими строить длинные предложения и заменяющими их кружевом терминов и цифр. Девица Т ничего об этом не знала и каждый вечер, засыпая на хрустком матрасе, с тоской думала о предстоящем дне. Ей заранее было известно, что он, подобно всем остальным, оставит в контейнере ее души воспоминания о жаре покрасневших щек, застенчивом оцепенении и жгучей обиде от недовольного взгляда обитающей в очередях старухи или хихиканья усыпанного значками школьника, который, возможно, просто давал выход еще юной глупости. Выхватывание из повседневного полотна мелких неприятных моментов отнимало много сил и времени, поэтому остальные действия обычно оставались как пунктирная наметка. Девица Т серела, хирела и в глубине своего хрупкого сознания радовалась тому, что становится все более незаметной. Родители качали присыпанными сединой головами, выпивая на кухне чай, и бережно советовали девице Т дискотеки, пешие походы, кружки для утомленных жизненной скукой и прочие способы общения со сверстниками. Однако девица Т не могла последовать этим советам даже в неизбежные моменты тоски по обществу себе подобных.

Спаситель девицы Т, безгрешной невестой которого она была всю свою незаметную жизнь, был эфемерен и носил импортное имя Интернет. В припадке любовной нежности девица Т порой чувствовала, как остро ему не хватает нескольких букв «х», чтобы утвердиться в истории, бросив якорь в древнем Египте. При всей своей вынужденной мудрости он был трогательно молод. Так же, как и девица Т, он никогда не заговаривал первым. Он был безбрежен, как океан, порочен, как рано поумневший ребенок, и содержал в себе только ничем не разбавленную иллюзию. Придя к нему через заунывные песнопения модема, девица Т поначалу робко взирала на раскинувшуюся перед ней даль, не решаясь приблизиться. Она раскладывала на тронутом благородной желтизной компьютере пасьянсы, каждый раз ставя на кон небольшое желание, и лишь изредка открывала окно с огромным количеством букв и картинок. Увядающие родители тихо говорили, что при постоянной работе модем подпитывается их рационально поделенными деньгами, и девица Т испуганно выскакивала из Интернета, чтобы спустя несколько часов вновь приоткрыть форточку в волшебный мир. Как ничем не выдающий себя лазутчик, она запоминала местность, узнавала, что земли Интернета поделены на сайты, форумы, чаты, блоги, и везде есть свои обитатели, напоминавшие паспорт — немного текста и фотография в одном из верхних углов, запечатлевшая не обычное лицо, а облик неведомой виртуальной личности.

Посвящению и постижению предшествовал один из самых неприятных моментов в жизни девицы Т, который она в течение нескольких недель перекатывала в памяти, замирая от скорбного стыда. В дрожащих внутренностях метро, где она сидела на самом краешке лавки, компактно сжавшись и спрятав глаза в книге, над девицей Т нависли люди. Один из них, женщина, был отягощен зреющим ребенком, у которого только сегодня начало формироваться лицо. Другой, проявляя ответственность, потребовал от девицы Т уступить место его расширенной подруге. Девица Т, для которой любая форма была грубой, всю дорогу до дома жалобно извинялась перед саднящим отпечатком обидчика, оправдываясь тем, что не могла видеть книгу и расширенную женщину одновременно. Дома, извинившись перед кошками и уже не фланелевым, а трикотажным папой, она закрылась в своей комнате, чтобы погреть ушибленное сознание. На столе мерцал монитор компьютера, не пытавшийся доказать свое превосходство над девицей Т ни отягощенностью, ни ответственностью. Девица Т, подобно романтическим сомнамбулам, встала, подошла к нему, выслушала песнь модема и, как в холодную прозрачную воду, нырнула в чат. Разноцветные буквы встретили ее радостно, как будто именно ее не хватало на их веселом вечере, и прислали много счастливых круглых лиц. Ободренная девица Т уже хотела им пожаловаться, хотя на собственном опыте знала, что жалобы лишь углубят царапины на ее душе. И тогда, движимая лишь мудростью интуиции, пышно зеленеющей на ее внутренних трещинах, девица начала писать буквам от имени ответственного за ее сегодняшние раны. Его устами она назвала себя «приятной девушкой» и стала извиняться за недоразумение при горячей поддержке разноцветных букв. Некоторые ответные буквы складывались в обидные слова, но они соскальзывали с бисквитного сознания девицы Т, не оставляя ни малейшего следа. Впервые за много лет она почувствовала мягкую теплую радость, и это была не кошка. Девица Т поняла, что в этом мире, носящем упрощенное древнеегипетское имя, можно существовать, не существуя, входить в него, не впуская его в себя, и быть кем угодно, потому что он безболезненно растворял в себе то, что так долго мешало ей жить — ее слишком хрупкую личность.

Первые ночи с Интернетом по банальным законом бытия были самыми пылкими. Девица Т сколачивала уютные, как скворечники, почтовые ящики, смотрела фотографии и маленькие фильмы, запечатлевшие жизнь никогда не существовавших людей, и неустанно продолжала свой род. Она создала множество более смелых, более веселых, более красивых и менее живых девиц Т, щедро раздавая им крупинки своего имени, пока от него ничего не осталось. Маленькие существа, нащипанные из бисквитного сознания девицы Т, быстро и радостно взрослели, становились на крепкие ножки и начинали новую, полноценную и безболезненную жизнь. Они имели собственное мнение и совсем ничего не боялись. С девицей Т их роднила только любовь к кошкам, и часто они уходили от дома так далеко, что пропадали среди букв и картинок, а девица Т лишь смахивала счастливую материнскую слезу. Живые кошки, удрученные голодом, водили вокруг нее громкие хороводы. Прекрасные ночи, как это часто бывает, грубо обрывались вторжением старшего поколения, которое считало денежные жертвы Интернету несоразмерными.

Однако остановить растворение девицы Т было уже невозможно. Тоскующие родители, оставшиеся на другой стороне, спустя некоторое время заменили модем менее властным божком, серым, тонким и длинным, через который проходило больше Интернета и меньше денег. Девица Т заметила его существование только тогда, когда одна из прежних меховых ее спасительниц в припадке охотничьего азарта ранила божка. Затем кто-то ублажил его, и монитор компьютера вновь наполнился беспримесной иллюзией.

Девица Т обращала все меньше внимания на травмоопасную жизнь вне монитора. Люди в ней были конкретнее и агрессивнее, зелень деревьев и небо — тусклее, разговоры — путаней и бессодержательней, и даже у кошек пушистые волоски торчали не так отчетливо и мило. Где-то там осталась деятельность, за которую девице Т выдавала деньги красногубая женщина-бухгалтер. Девица Т уже не помнила, в чем заключалась эта деятельность и почему она должна ею заниматься. На личном телефоне девицы Т поселился паучок, оплетя его нежной, как плесень, сетью. Жил только черный блестящий собрат телефона в комнате родителей, по которому с далекими, слабыми голосами изредка велись исполненные смирения разговоры. Девица Т к этому времени изучила все закоулки волшебного мира и поняла, что наивысшее счастье она испытывает, когда два плода ее сознания затевают между собой спор, а то и потасовку. В такие моменты она чувствовала себя особенно неживой.

Часто буквенные существа надолго оставались в мониторе, чувствуя симпатию к своим собратьям, сотканным из сознания девицы Т. Когда их становилось особенно много, они строили новые города, получавшие названия из букв латинского алфавита. Бесплотные создания резвились в них, хвастались картинками, текстами и другими игрушками, вместе ходили в кино — его, за полную иллюзорность, Интернет с радостью пускал в себя. Иногда кто-нибудь позволял себе очень резкие буквы, и его выгоняли за пределы города, а потом ходили на его поселение войной, в которой погибали только существа с картинок, да и то редко. И, самое главное, какими бы резкими буквы не были, девица Т нисколько не боялась, что они поранят ее нежный внутренний мир, потому что он был растворен в иллюзорности, и у него были отважные защитники — ее дети. Несколько раз девица Т даже заставляла буквенных существ нападать на себя, но ничего не чувствовала, продолжая пребывать в блаженном неживом оцепенении.

Мама девицы Т больше не пахла лаком для волос, теперь еле ощутимым облаком ее окружал запах лука, нежной кожи и увядших глоксиний, которые она разводила в тщетных попытках истратить заботу. У нее начало портиться зрение, но она знала, что по правилам хорошего тона о болезни можно сказать кому-нибудь только тогда, когда она станет неизлечимой. Побочным эффектом от глазных капель, посоветованных воздушным старичком со второго этажа, была одна необычная особенность. Порой краем глаза вянущая мама видела не шершавую поверхность реальности, а то, что за ней скрыто. Например, влюбленная парочка школьников в поле бокового зрения матери девицы Т страстно целовалась, хотя на самом деле благопристойно держалась за руки. А продавщица в придомовом магазине каждый день убивала тяжелым кассовым аппаратом пахучего человека в вязаной шапке, у которого не хватало десяти рублей для чего-то важного.

Однажды, зайдя в комнату девицы Т, неслышная мягкая мама остановилась в нерешительности, потому что открывшаяся ей картина не совпадала с той, которая еще до дверного скрипа возникла у нее в голове. Она ожидала увидеть окно со скелетиками комнатных цветов, кошек, в позе деревянной уточки закрепившихся на всех поверхностях, одежду на диване, лежащую так, будто в ней кто-то играет в шалаш, стопочку тарелок на столе и свою немного запыленную дочь, освещенную голубоватым компьютерным светом. Мама девицы Т действительно увидела все это, за исключением дочери, от которой осталось только промятое в необходимых местах кресло. Она окликнула дочь, услышала ответ и поняла, что видела угол, где сидела девица Т, лишь краем глаза. Мама девицы Т улыбнулась, собрала тарелки и ушла, чтобы покормить валидолом опасение, которое обсасывало изнутри ее ребра. Если бы она знала, почему же бесстрастное боковое зрение показало ей такое, то, наверное, долго мяла бы в руках телефонную трубку, моля о совете и ценных рекомендациях. Но она вряд ли что-нибудь бы изменила, потому что даже ангелы уже опустили руки. Они послали девице Т огромное количество знамений, но только одно она заметила, поскольку видеоролик с ним попал в Интернет. Множество буквенных существ успели истолковать его и найти несоответствия, поэтому для девицы Т не существовало никакой необходимости добавлять к их мыслям еще и свои.

Иногда девица Т не успевала заплатить за свой древнеегипетский рай, и он пропадал, оставляя ее наедине с кошками и своим небольшим телом. Тогда девица Т протирала красные глаза, надевала что-нибудь и шла наружу — убедиться, что жизнь блекла и неказиста, и тихонько отпраздновать победу над неудобно устроенной реальностью. Она покупала журнал, в котором тоже были буквы, и сидела с ним на лавочке или прохаживалась вместе с женщинами, которые везли перед собой упакованных детей. Только в транспорте реальность была еще упруга и сильна, поэтому туда девица Т не заходила, опасаясь получить новое саднящее впечатление. Она чувствовала, что смелые и свободные буквенные существа пристыдили бы ее за это, поэтому выбирала маршрут, на котором не было автобусных остановок или станций метро. Ощущение собирающегося обратно тела было неприятно, и девица Т считала минуты до того момента, когда снова сможет броситься в бездну иллюзорности.

Потом мама перестала пахнуть луком и стала видеть совсем плохо, поэтому врачи решили полечить ее глаза вблизи. Вздыхающий папа, шурша пакетами и хрупкими суставами, снарядил девицу Т навестить ее, чтобы передать ритуальные яблоки с черными пупками, дрожащий бульон в банке и апельсин, символ солнца в больничной бесцветности. Девица Т не могла противиться семейному долгу, но у нее сразу же вспотели ладони. Сопровождаемая страхом перед новыми душевными ссадинами, она вошла в грохочущую суету метрополитена.

В вагоне девица Т сначала не решалась открыть глаза, сжимая холодный, как в ванной, поручень. Она вспоминала свои многочисленные «я», их веселые лица, заостренные уши, красные волосы и длинные зубы, их пушистые хвостики, и думала, как много пройдет серого времени прежде, чем она вновь рассыплется на них. Потом, качнувшись на повороте, девица Т посмотрела вокруг и обнаружила, что побочный эффект от маминых капель передался и ей. А возможно, он был и не побочным эффектом, а бесполезным даром, который передавался в семье девицы Т из одного смиренного поколения в другое. С растущим облегчением она, чуть повернув голову, видела вокруг не замотанные в ткань оболочки людей, а тех, на кого они расщеплялись, попадая в древнеегипетские океаны. Кашляющий мальчик был мускулистым кентавром, на груди которого горел латинский девиз с ошибкой точно в середине. Пресная рыхлая женщина, читавшая вместе с ребенком книгу, была двумя голубоволосыми юношами, любившими друг друга прямо на сиденье. Ребенок был могучим рогатым демоном, из ноздрей которого валило пламя. Заткнутая плеером девушка в поле бокового зрения представала бледным эстетом в берете, с томиком Камю в тонких, как сигареты, пальцах. И только старики оставались запертыми в своем теле и снисходительно смотрели на незнающую молодежь.

Радость девицы Т длилась недолго. Она вдруг испугалась того, что реальность расслаивается. Покинув вагон, она вскочила в поезд, едущий в обратную сторону, чтобы вернуться к своему волшебному окну и не оказаться навсегда на полной опасностей и скуки стороне. Небольшой человек в очках и с портфелем толкнул ее, сказал что-то, нацеленное в самую нежную часть ее мягкой души, и предстал в поле бокового зрения казаком с хоругвью.

Спотыкаясь обо все, что торопливо бросали ей под ноги отчаявшиеся ангелы, теряя яблоки и туфли, засеивая асфальт мелочью, девица Т добежала до дома, оттолкнула в прихожей трикотажного папу и закрылась в своей комнате. Папа, услышав из-за двери знакомое щелканье, вспомнил несколько слов из своей молодости, залитой слепящим солнцем черно-белых фотографий, и ушел на кухню пить чай. Звякая ложкой о чашку и успокаиваясь, он смотрел в окно и думал о том, что и его сознание когда-то напоминало глазурь на торте, но упорной работой, которая заняла основную часть его жизни, он укрепил его и вымешал до густого серого теста. Он также подумал, что необходимо поговорить об этом с девицей Т, раз она не заметила разницы между семейным долгом и общением с буквенными существами.

Папа постучал в дверь девицы Т, но ему никто не ответил. Поскрипев на пороге, он вошел и увидел ту же картину, которую незадолго до этого застала его супруга. Девицы Т не было ни в умятом кресле, ни на диване, ни даже в углу, где когда-то в детстве она проводила смотр кукол и сортировала саднящие воспоминания. Кошки тоже не валялись на своих местах. Плотной меховой толпой они обступили лежащий на полу серый провод, по которому струились иллюзии. Подрагивающей рукой отец девицы Т разогнал кошек и встал на четвереньки, чтобы как можно ближе изучить провод. Он был теплым и пах, как девица Т, из-за чего морщины на лице папы сложились в горестный узор. Папа не мог себе представить, как он объяснит все милиции. Кошки мурлыкали, терлись о провод и облизывали его, а он слабо, удовлетворенно шевелился — это последние фрагменты бисквитного сознания девицы Т утекали по нему в иллюзорность.

Редактор Х и знамения

Редактор Х носил серый пиджак в «елочку» и шлейф затхлого запаха, характерного для занятых мужчин, не обдуваемых новыми веяниями. Крепкие ноги редактора Х уверенно состыковывались с землей, он был молчалив, равнодушен и только в курилке, блестя очками и посыпая лестничный гранит пеплом, включался порой в кратковременные споры о судьбах. Уверенность распространялась не только на контакт с поверхностью планеты — также редактор Х был уверен в себе, супруге, их общем небольшом будущем и в том, что он профессионально выполняет свои рабочие обязанности. Обязанности были скучны: он создавал «бегущую строку», мешающую просмотру новостных передач, и следил за ее правильным функционированием. Имя его осталось неизвестным потому, что практически никогда не появлялось в титрах.

Население, отвлекаясь на краткие сообщения о происшествиях и сказанных важными людьми фразах, которые всегда убегали в левый угол слегка запыленного экрана быстрее, чем их можно было полностью прочитать, не подозревало о существовании редактора Х. Олицетворением новостей для него являлся отутюженный диктор. Редактор Х тоже не думал о населении и презирал диктора, который мог допустить речевую ошибку и не покраснеть. Жизнь редактора Х была сосредоточена в буквах, которым надо было придать правильную последовательность, и юрких знаках препинания. За долгие профессиональные годы он выдрессировал их и себя так, что слова выстраивались в безукоризненную шеренгу еще до того, как до редактора Х долетал их смысл. Изредка замечая фотографии или видеоматериалы с мест особенно знаменательных событий, он бывал удивлен тем, что из людей вытекает кровь, а не высыпаются сухие четкие буквы.

Рабочее место обитания редактора Х было окружено вянущими женщинами и комнатными растениями. Женщины жужжали и шуршали, кропотливо собирая капли информации, а растения вырабатывали кислород и противостояли таинственному излучению компьютеров. Компьютеры жили своей жизнью, принимая в себя и рассылая нужным людям бесконечные вереницы букв, в которые были спрессованы пожары, смерти, эпидемии, встречи руководителей и изредка — курьезные случаи с участием животных.

Редактор Х был удовлетворен и, не нуждаясь во внимании окружающей действительности, почти не воспринимал ее. Доказательством того, что некогда он испытывал больший интерес ко внешнему существованию, служили две дочери, названные сладко-липкими именами в мечтах о жизни, отличающейся от стандартной. Со временем мечты усохли, а имена, опушенные пылью и ворсинками, как закатившийся под диван леденец, теперь вызывали у редактора Х и его жены снисходительный стыд за родную, но крикливую глупость своих прежних версий.

Устойчивая конструкция бытия редактора Х пошатнулась от загадочного воздействия внезапно, в один из тех моментов, что отведены для безмятежного не-ожидания. В тот вечер редактор Х, уместившись с пищей перед экраном, созерцал хорошо знакомую вереницу букв, пробегающую в районе дикторского стола, чтобы еще раз убедиться в ее стройности. Землетрясения, подозрения, заявления и повышения успокоительно скользили по влажной поверхности глазных яблок редактора. Диктор уже умиротворял зрителей рассказом о новозеландском исследователе, который, отчаявшись найти на острове святой Елены гигантскую уховертку, перед самым отбытием обнаружил ее дремлющей в кармане собственного походного рюкзака, когда редактор Х увидел противоестественное. На юрком синем хвосте новостной ленты ночным забором белели посторонние буквы, сливающиеся в полубессмысленное сочетание «МЕНЕТЕКЕЛ». Редактор Х уронил на комфортные брюки вилку и ощутил, как лицо его холодеет, а затем вспыхивает, мгновенно натертое перечным позором.

Мысль о собственной ошибке впилась в него, подобно невовремя подвернувшейся уховертке из детских историй, рассказываемых тихо и страшно. Панически шурша и пощелкивая, редактор Х провел дополнительный смотр предназначенных для этого вечера букв, однако шеренги их были привычно безукоризненны. Коллеги, впервые наблюдавшие зрелище взвихренного редактора Х, подтвердили, что по экрану действительно промчалось постороннее, но исчерпывающего объяснения дать не смогли. Даже начальство, испуганное бледно-сырным обликом слишком уважаемого за навыки и возраст редактора, не укорило его за вторжение «МЕНЕТЕКЕЛа», а снабдило чашкой с каплями, пахнущими разводом и очень поздно пришедшим домой родным человеком. Кусая чашку, он прослушал версии о виновном компьютере и оплошности неизвестного сотрудника, на которого добросовестность редактора Х распространиться не могла. Затем, неуспокоенный и сломленно тихий, он был выпущен на сине-оранжевую вечернюю улицу.

Редактор Х благодушно числил за собой несколько уютных пузатых грехов, однако среди них не было пугающей склонности к профессиональным ошибкам. Всю ночь он мучительно смотрел в потолок, изредка шурша ресницами. Он обнаружил то, чему раньше мешал уверенный сон: супруга, ворочаясь, простонародно вздыхала, а соседи сверху смотрели телевизор так громко, что внутренним зрением редактор Х наблюдал, как он выпукло проступает через берестяные струпья штукатурки. Редактор Х не раздражался, поскольку был занят внутренним осмыслением произошедшей оплошности.

К рассвету разросшийся в уязвленном разуме редактора Х «МЕНЕТЕКЕЛ» был способен накрыть крупный населенный пункт. Знакомый буквенный мир стал казаться ему подозрительным и глумливым. Тело же редактора Х, храня прежние запасы уверенности, вышло из потертого многоэтажного дома и погрузилось в человеческую волну, распирающую общественный транспорт. Ощущая в себе слегка смягченную бессонницей тяжесть оплошности, редактор Х покачивался и с обидой смотрел на коварные объявления, которые стремились заинтересовать пассажиров. Раньше он иногда с удовлетворением находил в них чужие ошибки, однако теперь, познав враждебность букв, боялся подвоха.

«Опасности нет!» — сообщил редактору Х рекламный плакат негорючих строительных материалов. Редактор Х сопроводил совпадение недоверчивой ухмылкой. «Ваша улыбка — совершенство», — похвалила его реклама стоматологической клиники, уже получившая от пассажиров несколько царапин за сгущенную жизнерадостность. Скользкое подозрение на мгновение нарушило уверенный контакт редактора Х с окружающей реальностью, и он опустил глаза, чтобы глумливые буквы перестали в них заглядывать. «Всегда доверяйте…» — шепнул ему прилипший к серому вагонному полу обрывок объявления, оставшегося неизвестным.

На работе редактор Х был тих и сосредоточен, что вянущие женщины списывали на допущенную оплошность и боязнь начальственного взыскания. Впрочем, непосредственный начальник налагать взыскание не собирался: он был, как обычно, занят сортировкой происходящего в мире, изредка умиротворяя засоренный разум чтением мягкой и податливой книги, которая уже давно обещала научить его жить радостно и легко, но продуманно. Он содержал в рабочем шкафу несколько таких книг, помогающих обуздать враждебные внутренние стихии, а также время, людей, действительность в целом и неправильно работающие внутренние органы в частности, и иногда рекомендовал их особенно вежливым подчиненным. Несколько дней назад реальность мстительно преподнесла ему новость о самоубийстве одного из знакомых авторов: раздавая читателям душевную гармонию в привлекательной обложке, однажды он обнаружил, что ему самому ничего не осталось. Непосредственный начальник редактора Х отплатил новости неупоминанием.

Редактор Х привычно придавал буквам правильную последовательность, однако теперь в их безукоризненных шеренгах ему виделась неприятная слаженность выстроившейся для парада темнолицей армии маленького хищного государства. Отвлекаясь на чай или на заоконное движение, он все чаще боролся с нелогичной мыслью о том, что оставленные без присмотра буквы бесшумно меняются местами, чтобы вновь его подвести. Подозрения вызывали также страницы журналов, которыми шуршали в минуты отдыха коллеги редактора Х. В очередной раз взглянув невольно в окно, редактор Х увидел, как утепленные рабочие небрежно разглаживают на рекламном щите красно-коричневое слово «Безумие», являвшееся названием выкатившегося в кинотеатры новейшего фильма. Эта случайная подсказка подействовала на редактора Х неожиданно благотворно: подняв в глубоком вдохе пристойно округлый живот, он внутренне согласился с предположением о том, что мысли о буквенном заговоре являются результатом удобренных бессонной ночью вчерашних переживаний.

Свое обычное перемещение из рабочего пространства в домашнее редактор Х совершал почти успокоенным и томным. В этот день синяя лента пролетала по экрану ровно и без происшествий, подобно опытному водителю за рулем привычной машины, знакомо поцарапанной и облупленной в местах, стесняющихся постороннего глаза. События и высказывания состояли лишь из тех букв, которые надежно нанизал на строки подозрительный редактор Х, жалевший в тот момент о невозможности их хлороформировать. Вспоминая укрощенную ленту, редактор Х удовлетворенно дремал в транспорте. В те редкие мгновения, когда его натруженные веки, увлажненные и розовые, как нежные земляные черви, лениво отрывались друг от друга, редактор Х помимо выбеленных подземным светом лиц с устало свисающими щеками успел уловить: бодрящую чашку кофе на глянцевом плакате, ампутированный аромат которой пощекотал его нос; заботливое напоминание «Не забудьте купить!», соседствующее с изображением энергосберегающей лампочки, похожей на фрагмент сложного трубопровода; сложенное из дружелюбных ромашек слово «спокойствие», являвшееся, очевидно, частью рекламы одного из многочисленных успокоительных средств, которыми чересчур ускорившиеся люди стремились замедлить себя, а также небольшой блестящий прямоугольник, по задумке художника, очевидно, представлявший собой окно в параллельный мир, где параллельная семья с выражением нездешнего счастья на лицах благоговейно склонилась над истекающей жертвенным жиром отбивной, усыпанной горошком и мелко нарезанной морковью. Завидуя пищевому экстазу семьи, голодный редактор Х окончательно погрузился в дрему.

Дома редактора Х ожидала обросшая внезапными углами темнота прихожей, в которой перегорела лампочка, умиротворенно журчащий телевизор и объемная чашка с кофе, который только сегодня по рецептам из информационной паутины научилась варить его младшая дочь, девушка крайней степени готовности к браку. Редактор Х похвалил дочь, похожую на него до последней поры на каплевидном носу, погремел ящиком с домашними мелочами, чтобы убедиться, что хрупкие светоносные колбы там отсутствуют, и заменить испорченную нечем, и изъявил желание приступить к ужину.

Когда из согревающей печки извлекли предназначенную для отца семейства порцию, он вместо подобающего удовлетворенного мычания издал несколько иной звук, свидетельствующий скорее о неприятном удивлении. На тарелке, истекая жиром, распласталась отбивная, которую сегодня он уже встречал в метрополитене. Более того, ее окружало не испокон веков принятое в этом доме пюре, а крикливо яркая смесь горошка и моркови, поскольку в разгаре приготовления ужина супруга редактора Х обнаружила, что запасы картофеля иссякли. Решив, что редактор Х недоволен заменой, супруга начала объяснять ему все это, но он замкнулся в себе и стал поглощать отбивную, глядя в тарелку с недоверием.

Из себя редактор Х вернулся лишь к рассвету следующего дня, вооруженный выводом о том, что вокруг происходит нечто, идущее вразрез с его уверенным и снисходительным представлением о действительности. Он еще раз убедился в этом, заметив, что на противоположной стороне улицы теперь общительно блестит вывеска нового супермаркета «Доброе утро!». Старательно делая вид, что не обратил внимания ни на приветствие рекламной листовки пиццерии, ни на крупный заголовок «Откройся новому», подмигнувший ему со страниц брошенной на лестнице газеты, редактор Х привычным маршрутом проследовал на работу, тайно и зорко наблюдая за дремлющими в теплом утреннем тумане плакатами, вывесками и объявлениями.

В кабинете его ждал чай со вкусом неизвестного экзотического фрукта, привезенный одной из полустертых женщин из отпуска и предсказанный еще на улице свежим плакатом известной компании, которая по случайности совсем недавно решила приправлять свой напиток тем же ароматизатором. Призыв «Поднимись выше», замеченный редактором Х на страницах газеты, которая всю дорогу сидела напротив, придерживаемая слегка мохнатыми пальцами, обернулся внеплановым походом по рабочим вопросам к начальству, которое гнездилось на верхнем этаже. Даже безобидное предложение добрыми руками взять котят, обнаруженное редактором Х еще возле дома, на залитой клеем доске объявлений, подозрительно соответствовало умиленному рассказу одной из коллег, накануне приобретшей дополнительное животное. Таким образом, к вечеру все обнаруженные редактором Х намеки были подтверждены нюансами реальности, а те, что не подтвердились, изначально представляли собой лишь приветствия и слова ободрения.

Редактор Х продолжил следить за тайной жизнью букв со смущенным недоверием человека, заподозрившего масштабный розыгрыш. Буквы и вправду вели себя игриво и легкомысленно, то с самого утра преследуя редактора Х предупреждениями о каждой мелочи, то отмалчиваясь и сплетаясь лишь в общие слова поддержки. Однако на относительно крупные события, происходившие как снаружи, так и во внутреннем существовании редактора Х, будь то грядущая бытовая ссора с супругой, особенно густо усыпанная событиями бегущая строка или тревожное настроение, все чаще атаковавшее редактора, они реагировали всегда. Во время одного из своих вечерних путешествий редактор Х был напуган плакатом социальной рекламы, предвещавшим детей. Он возвратился домой особенно стремительно, и с величайшим облегчением узнал, что речь идет не о добрачном падении одной из дочерей, а лишь о благополучном разрешении от родов троюродной племянницы, которая заочно существовала где-то под Калугой в весьма стесненных жилищных условиях.

Новое увлечение, сам факт которого совершенно не соответствовал ранее выбранной редактором Х линии жизненного поведения, постепенно вытесняло из его разума мысли о профессиональных обязанностях. Он все еще не допускал ошибок, однако больше о них не волновался, и к тому же начал опаздывать. Так как на место вытесненных мыслей неизбежно должны были прийти новые, редактор Х начал задумываться о происходящем. Он произвел достаточное количество наблюдений, и теперь наступило время осознавания и попыток разобраться в полученной информации. Завороженный зрелищем скрытой буквенной жизни и своими соображениями относительно ее природы, редактор Х становился рассеянным.

Однажды утром, привычно покинув подъезд и оттолкнувшись одной ногой от асфальта для дальнейшего движения, он замер, пораженный воспоминанием о своей оплошности. Как человек, отягощенный образованием, он не мог не различить в буквосочетании «МЕНЕТЕКЕЛ» библейские отблески. Редактор Х мог их проигнорировать, только будучи полностью уверен в полной случайности совпадения, однако его вера в неразумность и хаотичность всего окружающего уже серьезно пошатнулась. Редактор Х возвел глаза к небу, где в данный момент проплывало облако, похожее на стандартное эскимо. Успевший затеряться под грудой новых впечатлений «МЕНЕТЕКЕЛ» занял вакантное место в его умозаключениях, и редактор Х ощутил, как окончательное осознание захлестывает его, как осенняя волна пасущегося на набережной туриста, и тонкими прохладными струйками сбегает вниз, к разлохмаченной резинке просторных трусов.

Вновь обретенный «МЕНЕТЕКЕЛ» придал неожиданную весомость и значительность тому, что редактор Х еще несколько мгновений назад был склонен считать ведущейся вокруг него таинственной буквенной игрой. Он так и не смог окончательно восстановить в памяти весь фрагмент предания, но точное значение и не представлялось ему важным. Главным было ощущение, что он нечаянно прикоснулся к чему-то всеобъемлющему. Смаргивая вызванные ярким солнечным светом слезы, редактор Х пытался уместить в своем сознании мысль о том, что вокруг могут сиять и потрескивать огненные буквы знамений. Мысль просочилась в крепкий и некогда уверенный разум редактора Х неожиданно безболезненно, оказавшись при ближайшем рассмотрении уязвимой и в некоторой степени забавной. Слегка приободрившись, редактор Х перестал сверлить уже невидящим взглядом небеса и присел на лавочку, ожидая, когда к нему вернется внешнее зрение. Первым, что он смог различить сквозь яркую зеленоватую пелену, была неровная табличка на заборе, который огораживал извергающую пар дыру в асфальте. Она сообщала: Ремонтные работы ведет ОАО «Верное решение».

На работу в этот день редактор Х не пошел, окончательно сочтя ее не имеющей смысла — в том числе и благодаря уже многократно доказанной способности букв выстраиваться в шеренги самостоятельно, пусть иногда и с орфографическими ошибками. Он не думал о том, вышивает ли кто-то знамения на ткани реальности, как старинные монограммы, или они вплетаются туда самостоятельно. Такие размышления представлялись ему кощунственными и вредными для его скромного разума. Редактор Х был уверен в одном: разговорчивая реальность настроена благожелательно, по крайней мере — в данный момент. Удивляя редких внимательных прохожих хрустальной чистотой глаз, промытых познанной истиной, редактор Х медленно брел по городу, наполненному призывами успокоиться, расслабиться, принять головокружительное новшество, измениться, встряхнуться и начать свой цикл бытия с чистого листа. «Ты живой!» — крикнул ему сырой квадратик объявления безвестной секты, томившейся в ожидании конца света как справедливости для всех, и лицо редактора Х умягчилось бессильной, понимающей улыбкой. Несмотря на «МЕНЕТЕКЕЛ», который периодически всплывал в его памяти, как зловещая подводная лодка в нейтральных водах, редактор Х понимал, что эти новооткрытые, живущие своей жизнью слова и предложения гораздо добрее управляемых.

Ближе к обеду знамения уговорили редактора Х поесть, ненавязчиво направив его в пахучее кафе, коричневое с белым, где официант, печально глядя на вешалку для одежды, долго и сбивчиво рассказывал ему про новую акцию. Устроившись за тонконогим столиком у окна, редактор Х апатично втягивал кофе, жевал крохотные помидоры и смотрел на улицу. Со страниц журнала, забытого кем-то на подоконнике, ему уже успели заботливо сообщить, что врачи рекомендуют с особой тщательностью пережевывать пищу. Послушно следуя совету, редактор Х наблюдал за тайной жизнью знамений на рекламных тумбах и щитах, на вывесках и указателях, на столбах, досках объявлений, на чьих-то разговорчивых футболках, сумках и на выглядывающих из сумок печатных изданиях с яркими обложками, в названиях улиц и ругательных настенных росписях. Буквы неслись по городским просторам разноцветной «бегущей строкой», над сообщениями, высказываниями и прогнозами которой редактор Х не имел никакой власти. Бесконтрольный монолог утомил его, и в освеженной трапезой голове редактора Х промелькнула, как взволнованный собачий хвост над травой, дерзкая мысль. Следует отметить, что она возникала и раньше, но редактор Х с дошкольным упрямством не хотел признаваться знамениям в том, что он их видит и более того, им уже почти безоговорочно верит.

Он безразлично осмотрел все, что находилось на шершавой вафельной скатерти, потом виртуозно пробежал взглядом по темным и светлым головам посетителей, как по клавишам рояля. Первый вопрос всегда должен быть незначительным и неволнительным, и редактор Х надеялся, что какой-нибудь фрагмент реальности привлечет его внимание и разбудит праздное любопытство. Вернувшись к обломкам обеда в своей тарелке, редактор Х прикрыл квадратной ладонью рот и вслух, для большей весомости, прошептал:

— Что будет сегодня на ужин?

Мимо окна, пуская газы, продребезжала обсосанная ржавчиной машина лихорадочно предприимчивого горного таксиста, а ее номерной знак ответил редактору Х: «УХА». Очевидно, удручающий внешний вид машины и характерная расцветка водителя, вызвавшая у редактора Х коренное отторжение, означали, что это будет скорее мутный рыбный суп, который иногда готовила его старшая дочь, ввиду своей половой невостребованности оттачивавшая кулинарные навыки на сестре и родителях. Возможно, цифры на знаке даже указывали на вес порции, которую получит редактор Х, или соотношение ингредиентов — к таким пугающе тонким подробностям он еще не был готов.

Редактор Х окончательно примирился с фактом, что с ним разговаривает сама реальность, что он — пусть, возможно, и не первым, — обнаружил еще одно направление движения крохотной шестеренки, вращающейся где-то на краю неохватного и продуманного механизма Вселенной. И, благодаря этому открытию, редактор Х впервые в жизни ощутил всем своим коротеньким сероватым телом отголоски гула, издаваемого этим механизмом. Все, что раньше казалось ему буднично случайным, неразумно хаотичным, дешевой рамой исторического полотна, запечатленный на котором человек эволюционировал, облысел и накопил первоначальный капитал, стремительно затягивалось слоями смыслов, хитро подмигивало редактору Х и неукротимо усложнялось. Пытаясь мысленно взобраться по новооткрытому механизму чуть выше, чтобы увидеть хотя бы соседние шестерни, редактор Х вспотел и выщипнул из пачки сигарету. Однако взгляд его тут же притянула к себе вывеска «-30 %», с помощью которой магазин на противоположной стороне улицы сообщал об имитации распродажи. Проведя очевидную аналогию между ценой и продолжительностью своей жизни, редактор Х отказался от курения. В его памяти вновь беззвучно всплыл «МЕНЕТЕКЕЛ», и редактор Х отрешенно подумал о том, что огненные буквы знамений были везде и всегда, но лишь гости Валтасара были достаточно пьяны и расслаблены годами праздности для того, чтобы обратить на них внимание.

Когда редактор Х поздно вечером вернулся домой, взгляд его хрустально сиял, как у человека, вынутого из жизненной оправы. Жена и дочери, выслушав его теорию о шеренгах сознательных букв как части механизма Вселенной, пришли к закономерному выводу, что разум редактора Х промялся под совместным натиском возраста и напряженной работы.

Вероятно, известие о том, что сложная последовательность космических шестерней ведет не на лишенные кислорода высоты, где задыхается разум, а к понятному и пугливому господину N, случайно управляющему Вселенной, подействовало бы на редактора Х успокоительно. Однако, не имея возможности коснуться этой прозаической тайны, редактор Х мог лишь смиренно созерцать знамения и логично ощущать себя песчинкой. Так как работа больше не имела смысла, он обосновался в домашнем пространстве. Семейство намеревалось продемонстрировать его врачу, однако редактор Х твердо отказался от профессионального вмешательства в свое внутреннее существование, увидев на неряшливой противопожарной листовке грозное предупреждение: «Будьте осторожны согнем».

Постепенно он научился не только читать знамения, но и слышать их, видеть в телевизионных лицах и даже унюхивать. К примеру, запах жареного мяса предвещал новую пересоленную подробность чужой жизни, которую добросовестно тащила домой супруга, а интимный аромат морепродуктов означал, что старшая дочь сегодня особенно терзается своим телесным одиночеством. При желании редактор Х мог также уловить знаки в репликах и телодвижениях семейства, которое с азиатской покорностью признало его право на сумасшествие. Телевизор же и заоконная жизнь поставляли знамения круглосуточно, подобно изобретательному конвейеру, и редактор Х, стараясь приобщить к их созерцанию домашних женщин, но не находя понимания, сердился и с шуршанием тер ощетинившиеся щеки.

Первоначальное изумление сменилось восхищением перед продуманностью и хитростью, с которой знамения были вплетены в будничную ткань, а затем редактор Х утомился. Реальность оказалась слишком разговорчивой, а внимательное наблюдение лишало ее необходимых сюрпризов. Редактор Х запретил семейству включать телевизор и тщательно занавесил окно своей комнаты, из-за чего супруга окончательно сбежала в гостиную, спасаясь от пропахшей неопрятным пожилым телом темноты. Но знамения продолжали заглядывать в хрустально промытые глаза редактора Х, настигая его неожиданно и игриво. Редактор Х замкнулся и притих, демонстрируя внешнее смирение и напряженно выращивая нечто в своем изменившемся разуме.

Однажды, когда младшая дочь, оставленная дома для охраны поврежденного отца, ненадолго ушла в магазин за кефиром, редактор Х беззвучно собрался и исчез. Как выяснилось позже, он взял с собой белье, несколько футболок без надписей, тренировочный костюм, в котором раньше изредка совершал стыдливые пробежки, упаковку влажных салфеток, документы, надорванный рюкзак старшей дочери, коробку с овсяным печеньем и свою банковскую карточку, на которой имелись определенные накопления. Поиски силами как заплаканных бледных женщин, так и недовольных напрасным вызовом сотрудников правоохранительных органов результатов не дали.

Через несколько дней в финале выпуска новостей, буквенной лентой которых теперь занимался молодой и сутулый преемник редактора Х, мелькнуло сообщение о курьезном случае в пригородной электричке. Стесняющийся телекамеры пассажир торопливо подтвердил, что по вагонам третий день ходит престарелый человек, который сосредоточенно желает всем здоровья и счастья, однако денег за это не берет. Боевитый диктор на фоне начинающегося прогноза погоды выразил надежду, что это позитивное начинание будет продолжено. Ангелы кропотливо выстроили цепь совпадений, которые привели к появлению в эфире этой вопиюще незначительной новости, для того, чтобы передать утешительное сообщение семейству редактора Х, поскольку престарелым благожелателем был он. Перед окончательным бегством из общительного мира редактор Х таким образом намеревался выразить случайно подвернувшимся людям свое уважение к ним как к части ошеломительно продуманного и стройного механизма Вселенной. Однако семейство редактора Х было слишком удручено для того, чтобы в нужный момент обратить внимание на вновь работающий телевизор.

Стоит отметить, что, хотя следы редактора Х после этого и затерялись окончательно и таинственно, сам он никуда не делся из общительной реальности. Следуя вдоль столь же кропотливо выстроенной цепочки совпадений, мелких событий и дорожных разговоров, знакомясь с указанными людьми и вообще неукоснительно выполняя все предписания, редактор Х беспрепятственно покинул сначала родной город, а потом и страну. Он поселился в чисто убранном заграничном лесу, поскольку знамения предупредили его, что удаляться в лес отечественный небезопасно. В самодельном жилище, выстроенном с той же дотошностью, с какой он некогда проводил смотры буквенных войск, редактор Х вознамерился провести остаток своего бытия, избавившись от необходимости везде прозревать огненные буквы знамений. Некоторое время его глаза и уши действительно отдыхали, воспринимая лишь узоры травы, солнечные пятна и чириканье, в которых знамения угадывались редко. Однако безопасный иностранный лес оказался очень маленьким, и вскоре к домику редактора Х повадились немногочисленные гурманы достопримечательностей, принявшие его за оригинальную жертву экологического эскапизма. Туристы, помимо знамений, привозили с собой еду, теплую одежду и другие добросердечные подарки, поэтому редактор Х свыкся с ними, как с ручным неизбежным злом, и спокойно продолжил стареть.

Лишь изредка уединенного редактора Х тревожили воспоминания о первом увиденном им знамении, в котором он подозревал намек на некую грядущую высшую кару. Он так и не узнал, что врезавшиеся в синюю мякоть разделившей его жизнь новостной ленты буквы «МЕНЕТЕКЕЛ» в действительности являлись порождением сбоя в зачаточном разуме пропыленного компьютера. Ангелы предпочли скрыть от него этот факт, поскольку были очень довольны конечным результатом случайного эксперимента, ведь благодаря этому легко объяснимому казусу редактору Х безо всякой предварительной подготовки удалось уловить глубинный китовый гул мироздания.

Множественность миров

Автор А и множественность миров

Имя автора А мы не будем раскрывать, чтобы не создавать ему рекламу. Чтобы не создавать также бессмысленной интриги, сразу сообщаем, что он прославился, издав сборник странных ответов обычных людей на обычные вопросы. Успех книги был сродни успеху иноязычной шутки, заискрившейся благодаря непониманию сути веселым абсурдом. Предисловие, в котором буквы «д» тянули хвостики вверх, с гриппозным красноречием уверяло покупателей книги, что в качестве компенсации за потраченные деньги они получат чтение легкое, как суфле, пропитанное густой реальностью до последней неаккуратно построенной фразы. Написавший предисловие человек с тремя вьющимися волосками на кончике убедительного носа, не знакомый с автором А, сборник не читал. Удрученный простудным заболеванием, он с трудом переварил страницу из начала, страницу из середины и сопроводительную записку. Полученной информации хватило для того, чтобы в дрессированном мозгу человека сформировался текст, заранее набранный двенадцатым шрифтом и настраивающий непонятливого и недоверчивого читателя позитивно. Простуженный создатель предисловия даже построил несколько качающихся мостиков к звонким от времени фамилиям предшественников автора А в области беспристрастного документирования чужих соображений об окружающей реальности. В качестве примера он привел единственный запомнившийся ему странный ответ, который удачно с чем-то перекликался. На вопрос: «Что вам понравилось в…» (название постороннего государства вывалилось из памяти создателя предисловия) — некто ответил: «Ангелы там крупнее».

Также обладатель убедительного носа похвалил автора А за растрату нескольких (как он беспроигрышно предположил) лет на опрос незнакомых граждан и поиски в потоке выцветших фраз тех ответов, которые бы «обрисовали нашу реальность с абсурдной точностью». Безусловно, на фоне приложенных усилий выглядит простительной главная ошибка предисловия: вся собранная автором А информация на самом деле не имела никакого отношения к той реальности, в которой употреблял чай с медом простуженный рецензент.

Автор А рано ощутил потребность чувствовать вокруг себя дополнительные миры. Сначала эту потребность удовлетворяли чуть лохматые по краям книги и выпуклый телевизор. Уже готовые дополнительные миры, созданные теми, кто был по каким-либо причинам недоволен окружающей действительностью, щедро, как сухие маковые головки, рассыпали семена. Засеяв ими свое плодородное сознание, юный автор А принимался ждать, нетерпеливо проверяя пальцем влажность почвы. И вскоре новая вселенная пробивалась наружу с деловитостью хрусткого насекомого, расправлялась, обсыхала, обретая необходимую легкость, и устремлялась вверх, чтобы присоединиться к другим дополнительным мирам, окружавшим юного автора А. По ночам, лежа на наследственной перине, автор А не впитывал информацию с освещенных фонариком захватывающих страниц и не чесался неприлично под одеялом, а с внутренним замиранием изучал то, что выросло в нем за день. Дополнительные миры с тихим позвякиванием вращались вокруг него, переливаясь, как крупные мыльные пузыри.

Став старше и сообразительнее, автор А приступил к самостоятельному созданию новых вселенных, в которых не было бы ограничений, изначально заложенных кем-то другим. После первых жгучих неудач он понял, что в основе каждой вселенной лежит незначительная особенность или возможность, разветвлявшаяся затем густой живой изгородью отличий, которая навсегда отделяла дополнительный мир от реального. Во время своих бесшумных ночных путешествий автор А заметил, как легко теряются миры, особенности которых успели выскользнуть из его памяти. Работа же по их восстановлению часто не давала результата — автор А помнил лишь, что он что-то забыл. Поэтому он завел толстую тетрадь в клетку, чтобы фиксировать в ней основы своих многочисленных вселенных, особенности, делавшие возможным их существование.

Следует отметить, что автор А не стремился стать одним из тех, кто вытягивает из дополнительных миров различной длины цепочки историй, снабжая их рыболовными утяжелениями начала и конца. Он по опыту знал, что Вселенная, потеряв первозданную легкость, тускнеет, сереет и, в конце концов, рассыпается в прах, до последнего мгновения трагически сохраняя форму, как испепеленное внутренним жаром дерево. Автор А ничего не начинал и не заканчивал — он лишь выдувал новый мир и позволял ему с золотистым позвякиванием присоединиться к себе подобным. При этом он не ощущал ни умственного напряжения, ни легких спазмов внизу живота, характерных для вдохновения.

Завершивший процесс взросления автор А был негромок и застенчив, а его нежная темная борода успешно имитировала впалость щек. Еще несколько десятилетий назад, когда людям не предписывалось панически молодиться, он носил бы коричневую шляпу с розоватым нутром и полосатую рубашку, заправленную в целомудренные брюки. Однако время жительства вынуждало автора А довольствоваться джинсами и водолазками с неприлично расхлябанным воротом.

Детство, юность и значительный промежуток молодости автора А прошли в неосознанном блаженстве. Его немногочисленная и столь же негромкая семья, ценившая чисто вытертые книжные шкафы и блюда по рецептам, написанным бисерным почерком бабушки, обитала в сливочно-желтом центре города. Автор А рос среди старых предметов и уходящих в сумрак высокого потолка стен, под обоями которых счастливо улетал в космос первый человек, среди тихо осыпающихся домов, от долгого соседства с людьми перенявших их черты, и тополей, чья хрупкая древесина грозила несчастьем при урагане. Впрочем, в то время у ангелов еще не вошло в привычку помешивать ураганами городское варево.

Весь день автор А под одобрительными взглядами креслоподобных женщин, обитающих на лавках, перемещал из пространства квартиры в пространство двора пакеты, портфель и катышек давно вросшей в семью собаки. Вечером, когда обязанности заканчивались, он выходил из подъезда с пустыми руками и усаживался на значительную ржавую бочку неподалеку — в том случае, если из-за погодных условий она не была покрыта сметанным слоем снега. Прислушиваясь к шороху и потрескиванию в интимном нутре бочки, автор А находил удобную позу и принимался пристально смотреть на первый подвернувшийся предмет. Если вечер был удачен, из-за заботливо обляпанных белой краской тополиных стволов, сыпуче-кирпичных построек, которые выросли здесь раньше автора А, и дышащих влагой подвальных окон вдруг еле заметной точкой выплывала основа нового мира. Тогда автор А возвращался в гулкую квартиру, стараясь идти очень осторожно, чтобы не навредить плоду своего трудолюбивого сознания. Тетради с зафиксированными основами дополнительных миров автор А хранил в темном ящике письменного стола, запертом на два оборота.

На одном из праздничных обедов, когда в тарелках с лиственным узором было особенно много кушаний, изготовленных по бабушкиным рецептам, автора А познакомили с невестой. Пока она была ничьей невестой, выдвинувшейся из толщи знакомого семейства, также негромкого, опрятного и пребывающего в сложных опосредованных отношениях с живописью. Невеста, предложенная автору А, была мягка на вид и неожиданно упруга на ощупь, а лицом немного напоминала щенка бульдога. Приходя к автору А в гости, она пила чай, рассказывала о том, как движется процесс ее обучения, а затем, изъявив желание выслушать от него аналогичный рассказ, крепко захватывала ртом хрупкое печенье. Подумав, автор А согласился считать невесту своей. Исследуя ее поведение в различных условиях, он посещал вместе с невестой кинотеатры, концерты и спектакли. Кроме того, они побывали в зоопарке, музее ремесел и на выставке кошек, где невеста была очарована поднимаемыми над головами публики тягучими животными. Провожая невесту домой под доброжелательным светом уличных фонарей, автор А целовал ее в пахнущие съеденным за день губы. Иногда они спускались в помещения, предназначенные для громкого ночного времяпрепровождения. Автор А тщетно боролся с музыкальным грохотом, повторяя в напоминающее пельмень ухо невесты слова, сказанные за день. Благодаря вспышкам разноцветного света, выхватывающим их из темноты, слова обретали особую значимость и весомость.

Через приличный промежуток времени невеста автора А безболезненно трансформировалась в жену. Автор А заметил лишь внешнюю сторону изменения своего жизненного положения: ночью, возвращаясь из очередного бесшумного путешествия, он стал натыкаться в кровати на чужие конечности, а в углу его комнаты поселилась темно-золотистая, скептически настроенная икона, переехавшая вместе с женой. Также на некоторое время у автора А появилась новая обязанность: утром приносить мягко обозначавшейся под одеялом жене на подносе скромный завтрак, который она азартно съедала на прикроватной тумбочке. Автор А подолгу наблюдал за свежей супругой, озаренный слегка рассеянной улыбкой, что порождало слухи о нежной склонности. Однако на самом деле автор А надеялся заметить в движениях, случайных словах или привычках жены тень тех возможностей и допущений, которые помогли бы новой вселенной распуститься на влажной почве его плодородного сознания.

Жена автора А придавала гораздо больше значения произошедшим изменениям, поскольку была склонна нетерпеливо подглядывать в будущее, не дожидаясь его наступления. Движимая стремлением растить детенышей от неординарного отца, она сосредоточилась на изнурительном поиске в авторе А необычного. Результаты были огорчительны: повадки автора А, монотонная добросовестность, с которой он предавался своей тихой работе, связанной с цифрами, и неумение остроумно рассказывать о дневных происшествиях указывали на абсолютную заурядность его личности. Жена автора А из-за природной нетерпеливости страдала приступами спонтанной, суетливой активности, во время которых она пыталась вслепую пробить полотно жизни и подняться на новый, более высокий уровень, соблазнительно сиявший в будущем различной степени отдаленности. Автор А был лишен даже этого. Единственной его особенностью была архаичная нежная борода, но супруга не любила ее за коварную колючесть.

В конце концов внимание отчаявшейся супруги автора А закономерно сосредоточилось на ящике письменного стола, в котором что-то секретно хранилось. Она неоднократно замечала, как автор А с тихим шуршанием перемещает в ящике нечто невидимое. На наводящие вопросы о его содержимом автор А не отвечал, кротко уводя разговор в сторону запасов пищи на следующую неделю и новинок кинопроката. Он благоразумно остерегался посвящать женщину в тайны дополнительных миров и бесшумных ночных путешествий. Однако жене автора А любые тайны с детства представлялись белесыми зарослями липкой паутины, бессмысленно скрывавшей нечто важное или предосудительное. Поэтому однажды, воспользовавшись тем, что автор А ушел по своим, связанным с цифрами, делам, она достала ключ, спрятанный в чисто вытертом книжном шкафу, и после подобающего четырехсекундного промедления открыла ящик.

На его дне поседевшей от пыли кучкой лежали махровые тетради в разноцветных обложках. Не успев удивиться, супруга автора А извлекла красную, с внеязыковой надписью «Matemathik» на обложке, и открыла на прикушенной скрепками середине.

«Здесь не было собак, и люди были вынуждены лаять друг на друга сами. Облаяв и прогнав соседа, следовало зайти к нему в гости, извиниться и угостить самым лучшим чаем. Чай здесь делали не из листьев, а из зеленых ягод, которые обретали съедобность, аромат и приятный красноватый оттенок только в том случае, если их срывали маленькие темнокожие женщины. Эти женщины ни на кого не лаяли, потому что всю жизнь хранили обет молчания».

Жена автора А посмотрела на забытую на столе тарелку с безучастной скобкой недоеденного хлеба, все-таки удивилась и вновь приблизила к глазам экономно исписанную тетрадь.

«Здесь государствами управляли амебы. Когда приходило время для принятия важного государственного решения, вокруг амебы раскладывали стопки заранее подготовленных документов и следили в микроскоп, к какой из них будет протянута первая ложноножка. Если по каким-либо причинам не удавалось точно это определить, объявлялось всенародное голосование. На голосование каждый приходил со своей персональной амебой. В случае гибели амебы следовало предоставить в соответствующее ведомство свидетельство о смерти, копию паспорта, две фотографии амебы 3х4, две фотографии владельца 3х4 и справку об отсутствии задолженностей. Новую амебу гражданин получал в течение недели. Так как простейшие, невзирая на все усилия науки, жили недолго, в учреждениях были огромные очереди…

Здесь смерть и все связанное с ней считалось неприличным в самом интимном, пропитанном солоноватыми выделениями значении этого слова. При случайном упоминании о похоронах женщины краснели, а мужчины издавали понимающее хихиканье. Представители семьи, в которой кто-то недавно умер, в обществе чувствовали себя неудобно, связанные тайным стыдом. Матери и отцы старались вырастить детей порядочными людьми, чтобы они умерли попозже, предварительно достойно справившись с позором потери родителей. Зато даже для мнительных старушек неизбежность этого непристойного события была сродни неизбежности посещения туалета».

Тем же вечером беспокойная супруга автора А сообщила ему две вещи, одинаково взбаламутившие его прозрачное внутреннее спокойствие. Во-первых, она с неаккуратной ловкостью упаковщика налепила на автора А призвание писателя. Во-вторых, несколько тетрадей были переданы новообразовавшемуся коллеге автора А, тоже писателю, уютно копошившемуся в редакции утратившего читателей журнала, среди стройматериалов, усохших рукописей, пугливых посетителей и вахтерши. Вахтерша снабжала обитателей редакции бутербродами. Измельчая зубами один из них, новообразовавшийся коллега должен был составить объективное мнение о тетрадях и затем доставить тетради и мнение автору А.

Почесывая высыхающее призвание, автор А робко усомнился в его истинности, хаотично рассказав супруге о губительных утяжелениях начала и конца и о хрупкости дополнительных миров, надолго тускнеющих после любых манипуляций. Однако женщина, охваченная приступом жизненной активности, не слушала автора А и разворачивала перед ним многоцветные перспективы. Автор А беззащитно улыбался в нежную бороду и деформировал под столом соломинку, вытащенную из хлебницы. Словесные конструкции, в которых он пытался закрепить сущность дополнительных миров, были слишком тяжелыми и с грохотом падали, не долетев до супруги. Продолжая поиски необходимых формулировок и ощущая ненависть к своему речевому центру, автор А лег спать на три часа раньше обычного. Ему снились не имеющие отношения к происходящему геометрические фигуры.

Новообразовавшийся коллега автора А был родом из Вятки и напоминал ватку. Развернув перед автором А одну из тетрадей, в которой основы дополнительных миров были скорректированы черной гелевой ручкой, он говорил долго и округло. Его словесные конструкции тоже были слишком тяжелыми, и автору А удалось поймать только некоторые из них. Он узнал, что одарен воображением и ему следует работать. Деловитый коллега прямо на обеденном столе препарировал три зафиксированных в тетради мира и вытянул слегка неровную цепочку истории из четвертого, чтобы дать автору А наглядный пример.

— Но лишние утяжеления для них опасны… — шепнул автор А.

— У них нет цели, — сказал коллега и отсек зубами край невесомого пирожного, надеясь смягчить кремом тщетно организованную ангелами простуду.

Напряжение, придававшее организму автора А необходимую твердость и гибкость, внезапно ослабло. Он уловил, как с яблочным стуком начинают опадать окружавшие его дополнительные миры. Представляется затруднительным установить, что конкретно вызвало этот процесс — незапланированное закрепление автора А в роли неудачливого писателя, вмешательство жующего коллеги в медленное вращение дополнительных галактик или внезапно обнаруженная бесцельность их существования. Вероятно, свою роль сыграла каждая из этих причин. Автор А безмолвно следил за разрушением упраздненных вселенных, которые оказались лишь кисловатыми плодами его плохо выдрессированного воображения. Он также чувствовал, как из него выдувается прозрачный, тяжелый пузырь ненависти к несостоявшемуся коллеге. Махровые тетради в тот же вечер были выкинуты в жужжащий мусоропровод. Наиболее живучие дополнительные миры еще некоторое время досаждали автору А, слепо кидаясь на него, как мотыльки на лампу, однако довольно скоро и они исчезли, уступив место непривычно шершавой действительности. Следует отметить, что тяжелый пузырь ненависти автора А еще долго преследовал ваткоподобного коллегу, плохо сказываясь на его здоровье.

Последующие события в жизни автора А были немногочисленны и неприятны. Удовлетворяя желание супруги обитать отдельно от смирных родителей, он поселился в вафельном окраинном доме, заполненном недорогими гражданами. Город растянулся цепочкой бессмысленных расстояний, которые следовало пережидать в подземном поезде. Затем жена автора А куда-то делась, и он остался наедине с необъяснимо низким потолком и тихой работой, связанной с цифрами. По вечерам автор А пил желтое пиво и слушал, как кто-то впечатывает в его потолок хорошо развитые ноги. В единственной оставшейся вселенной ему было неуютно и твердо. Он страдал от чувства преждевременной старости и незаполненности существования. В довершение всех мелких бед автора А посторонний кот ржавого окраса повадился оставлять на его балконе свои бежевые чурчхелы. О своем жизненном положении автору А хотелось говорить стихами, точнее, одной строчкой, которую он вынес из упорно закрывавшегося томика с расплывчатой сиренью на обложке: «Все высвистано, прособачено». При слове «прособачено» автору А представлялась картонка, через дыру в которой с неизвестной целью продергивают серый беспородный хвост.

Однажды вечером холодный и размокший от употребленного пива автор А бесцельно наблюдал за тем, что происходило в припудренном светящейся пылью квадрате телевизионного экрана. Обычно экран демонстрировал автору А разноцветное счастье посторонних, вызывая одновременно ужас непричастности и печальное любопытство. На этот раз квадрат замкнул в себе несимметричное лицо известного фигуриста, который делился с посредственными зрителями секретами успехов. Произносимые фигуристом слова угадывались примерно за пять секунд до произнесения, поэтому автор А уже находился в состоянии полусна, когда у спортсмена спросили, что больше всего привлекает его в выбранной сверкающей профессии. После скоротечного раздумья фигурист сообщил, что ему нравится оставлять на льду тонкие белые следы коньков.

Автор А проснулся, уловив давно забытое золотистое позвякивание, и, чтобы закрепить в себе этот момент, с детским затаенным изумлением сказал:

— Вот оно.

Ему захотелось поделиться удивлением не только с крепкими ногами соседа, ритмично сотрясавшими потолок, поэтому автор А кинул тапком в балконную дверь, чтобы привлечь внимание хоронившего сегодняшние чурчхелы кота. Кот также удивился — впервые с тех пор, как был извергнут в окружающее пространство бездумной шерстяной матерью. Удовлетворенный автор А перевернулся на другой бок и перешел в состояние медленного сна.

Утром он обнаружил, что воспоминания о произошедшем расплывчаты и не имеют выступов, за которые можно было бы зацепиться, чтобы вытащить их на освещенный разумом участок. Однако автор А был уверен, что знакомый звук вращения миров возник именно после телевизионного ответа на не представляющий интереса вопрос. Поэтому дальнейшие его действия, спровоцировавшие негромкие дискуссии в кабинетах, коридорах и столовой, были логичны.

Вместо того чтобы приступить к взаимодействию с цифрами, автор А ходил по упомянутым помещениям и задавал вопросы. Он уточнял у скромных потертых коллег, как они относятся к погоде и собакам породы такса, почему пьют кофе и смотрят телевизор, каковы их впечатления об отпуске и что они обычно делают по вечерам после работы. Некоторые ответы — как правило, вырванные у наиболее неподготовленных и сломленных внезапным натиском — автор А записывал в растерзанный блокнот, со страниц которого на него с жалостью и укором взирали благоразумные списки продуктов. Когда предназначенная для проверки документов женщина сообщила, что, помимо жужжащих насекомых и высоты, боится также звука, производимого падающими на пол модными журналами, автор А обнял ее, сбив под блузкой монументальный лифчик, и поцеловал в сморщенную шею.

Выйдя из серого рабочего здания и почувствовав, как от оранжевого света фонарей неуловимо меняется цветовое восприятие, окрашивая окружающее пространство в сливочно-желтые тона, автор А просиял. В его животе бурлило вдохновение. Он все еще не мог постичь, по какой именно причине некоторые ответы на обычные вопросы, подобно раннеутреннему ветру, дующему со стороны океана на северо-запад, доносят до него звон и шуршание казненных за несуществование дополнительных миров. Но теперь он убедился в том, что достаточно легко может вызывать эти успокаивающие звуки. Сочась приязнью к окружающей среде, автор А приобрел пухлую сардельку для ржавого кота и дозу крепкого алкоголя для невидимого соседа. Теперь автор А осознал, что оба эти существа стремились побыстрее подвести его ко вчерашнему ослепительному открытию, различными способами лишая пагубного покоя. Впрочем, кот отсутствовал, а сосед не открыл волнующемуся автору А дверь, поскольку ранее сам обеспечил свой организм достаточным количеством напитков.

Испытывая радость от возвращенного позвякивания дополнительных галактик, кружение которых происходило теперь за пределами его высохшего от бездействия сознания, автор А увлекся странными ответами со страстью, которую он никогда не испытывал ни к жене, ни к непознанным женщинам в транспорте. В погоне за золотистыми звуками он задавал вопросы коллегам, попутчикам, дворникам, продавцам, водителям, пьяным подросткам, непонимающим детям и матерям, лицам строительных национальностей и бездомным. Несколько раз автор А получал телесные повреждения и пугал коллег синеватыми вздутиями на мечтательном лице. Монотонность работы, связанной с цифрами, перестала умиротворять автора А, он больше не ощущал благонравного страха перед начальством, что приводило к недочетам и взысканиям.

Однажды, перемещаясь под землей из серого рабочего здания в вафельный дом на окраине, автор А с сочувственным интересом разглядывал тех, кто вместе с ним был втиснут в гремящую жестянку третьего с конца вагона. Напротив автора А помещался господин Н, приведенный сюда своими неисповедимыми путями. Небольшая рука господина Н была продолжена авоськой с продуктами, а сам он дремал, иногда поблескивая глазными белками в щелях щетинистых век. Господин Н не знал, что также заключил в третий с конца вагон девицу Т, оставлявшую на поручнях мутно-влажные следы холодных от переживаний ладоней, неудачника Р, торопливо выписывавшего в блокноте бесконечную формулу лекарства от болезни Пика, и редактора Х, искавшего огненные письмена в рекламных текстах и названиях станций.

Ознакомившись с населением вагона, автор А более внимательно рассмотрел тех, кто не пребывал в состоянии полусна, не слушал музыку и не блуждал по страницам книг, силясь склеить разорванные тряской строчки. Его заинтересовали пассажиры, лишенные орудий быстрого времяпрепровождения. Пытаясь проследить направление их расфокусированных взглядов, устремленных в неизвестные глубины, автор А начал понимать. И в его мягком мужском животе вновь забурлило вдохновение.

Покачавшись в такт с соседкой, прозревавшей подслеповато-голубыми глазами неведомое, автор А склонился к ее пахнущим духами завиткам и спросил интимно и громко, чтобы не утонуть в туннельном шуме:

— Зачем вы ездите в метро?

— Чтобы наполнить землю звуком, — ответила застигнутая врасплох женщина, после чего посмотрела на автора А сфокусированно и возмущенно.

Но автора А она больше не занимала, поскольку он понял окончательно. Умчавшийся в прошлое ваткоподобный коллега ошибся, как, впрочем, и сам автор А. Дополнительные миры, кружившиеся в недрах его плодородного сознания, были лишь отблесками, которые обладали цветом, звуком, вкусом и весомостью елочной игрушки. Истинные же посторонние галактики существовали снаружи, и их видел не только автор А, но и другие люди, в задумчивости и дреме примеряющие на себя законы иных миров. Бессознательно приняв китообразное допущение, на котором покоился случайно замеченный мир, они давали ответы, логичные там, но не здесь, и чуткий автор А слышал победный звон доказанного существования.

Стоит отметить, что спустя два года возмечтавший распылить свою радость по данному конкретному миру автор А отнес в издательство удручающе пухлый экземпляр книги, доказывающей существование иных галактик. Экземпляр был понят неправильно, однако принес автору А некоторую известность и деньги, на которые тот произвел в своей квартире косметический ремонт и улучшил звукоизоляцию. Но мы намерены оставить автора А в момент наивысшего удовлетворения жизнью, который наступил значительно раньше.

Извергнутый метрополитеном автор А стремительно шел на запад и жадно воспринимал окружающую действительность. Он видел, как вокруг передвигались многослойно укутанные старухи, неприметные отцы и матери семейств, почти высосанные растущим потомством, возбужденные бытием подростки, подкопченные приезжие, короткие дети, серые служащие, стандартно оформленные представители субкультур и правоохранительных органов, медведеподобные начальники, юркие подчиненные, заткнутые музыкой юноши в полосатых шарфах, заросшие плотью женщины в горошек, неуютно пахнущие мужчины в полоску, содержатели кошачьих и псовых, нежно-бледные компьютерные мальчики и поджаристые девы. И вокруг каждого, питаемые их рассеянным вниманием, с золотистым позвякиванием вращались дополнительные миры, подобно крупнопузырчатой мыльной пене заполнявшие собой все существующее пространство.

— Люблю, — признался пространству автор А.

— Кого? — спросили любопытные.

— Не знаю, — отмахнулся автор А, который ценил ответы, а не вопросы, и побежал дальше, гладя нежной бородой воздух.

Кроткая О и совершенство

Имя кроткой О мы называть не станем, потому что она его очень стесняется. Оно кажется кроткой О слишком совершенным — плывущим, нежным и хрустяще-снежным, как балерина, декорированная лебедиными перьями. К сожалению, кроткая О обладает развитым воображением и, представляя себе все это нестерпимое великолепие, апоплексически краснеет и вся замыкается, захлопывается, до тягучей судороги сжимая кулачки и все свои теплые, розовые отверстия.

С раннего детства кроткая О имела репутацию очень робкого ребенка — сперва в кругу семьи, а потом и в пыльном дворе, где трава почти не росла, а дети чертили закорючки прямо на земле, обходясь без мела и асфальта. Маленькую О пытались подбодрить и поддержать, чтобы она осмелела — ставили на табуретку читать стишок перед потеющим Дедом Морозом, оделяли лучшим куском деньрожденного торта (с розочкой), хвалили перед посторонними, наряжали по праздникам в платья с оборками, рюшами, кружевом, колючей тесьмой, рукавами-«фонариками» и прочими жуткими штуками, жадно впивавшимися в мягкую кожицу. Взрослые с трепетом и восторгом начинающего энтомолога ждали, что маленькая О раскроется, вылетит из кокона своей стеснительности прекрасным уверенным махаоном. Однако происходило нечто совершенно обратное — сломленная атакующими по всем фронтам вниманием, красотой и дружелюбием, ослепленная жгучим сиянием совершенства, в которое они ловко складывались, маленькая О убегала в свою комнату и трубно там ревела, болтая в воздухе ножками.