– Ладно. Она у тебя. Ты доставишь ее в Паршем. Ты сказал, что знаешь заговорное слово, чтобы она выиграла скачки. Может, у тебя есть заговорное слово, чтобы доставать в Паршем и тот автомобиль?
– Пораскиньте вы мозгами, – сказал Нед. – У вас их хватает. Вы уже раскумекали быстрее и больше, чем другие прочие. Понатужьтесь маленько и поймете, что люди, с которыми я сменялся…
– Люди? – спросила мисс Реба. – Только что ты говорил – «человек». – Но Нед и внимания не обратил.
– …в такой же переделке, как мы: им-то ведь тоже рано или поздно, а не миновать домой вернуться.
– Звать ли его Нед Уильям Маккаслин, или Бун Хогганбек, или это люди, с которыми ты сменялся, все равно им никак нельзя вернуться домой только с конем или только с автомобилем: надо и с тем и с другим. Так я поняла? – спросила мисс Реба.
– Еще бы не так, – сказал Нед. – Я же битых два часа толкую вам про это. – Мисс Реба смотрела на Неда. Потом тихонько перевела дух.
– Значит, ты поведешь сейчас лошадь в Паршем, а все фараоны со всего западного Теннесси будут шнырять по всем дорогам вокруг Мемфиса и искать ее…
– Реба! – сказала мисс Корри.
– …с завтрашнего утра, с самого рассвета?
– Выходит, так, – сказал Нед. – Теперь уже всем поздновато попасться на этом деле. Но у вас котелок варит. Здорово варит. Так что теперь скажите вы мне. – Она смотрела на него; на этот раз она дважды перевела дух; потом, так и не отведя от него глаз, сказала мисс Корри:
– Тот тормозной кондуктор…
– Какой тормозной кондуктор? – спросила мисс Корри.
– Ты знаешь, о ком я говорю. У которого мамашин дядя, или двоюродный брат, или кто он там…
– Он не тормозной кондуктор, – сказала мисс Корри. – Он сигнальный кондуктор. На экспрессе Мемфис – Нью-Йорк. А форма у него, правда, как у тормозного…
– Неважно, – сказала мисс Реба. – Пусть будет сигнальный… – Теперь она обращалась к Буну. – Корри с ним… – она взглянула на Неда, – в отношениях. Пожалуй, мне это твое словечко даже нравится. Какой-то там дядя его мамаши что-то вроде вице-президента той железной дороги, которая проходит через Паршем…
– Его дядя начальник железнодорожного участка, – сказала мисс Корри.
– Начальник железнодорожного участка, – повторила мисс Реба. – То есть он начальствует, когда не околачивается на скачках здесь или в другом каком городе этого участка, а племянничек тем временем делает служебную карьеру, лезет в гору с самого низа на самый верх, и в рот ему уже положена серебряная ложка, и условие при этом одно – чтобы он не слишком сильно ее кусал и не привлекал к себе внимания. Понятно, что я хочу сказать?
– Багажный вагон, – сказал Бун.
– Вот именно, – сказала мисс Реба. – Тогда к завтрашнему дню они уже будут в Паршеме, и с глаз долой.
– За багажный вагон тоже надо платить, – сказал Бун. – И еще надо где-то таиться до скачек и потом еще поставить полторы сотни монет на скачках. А у меня всего-навсего не то пятнадцать, не то двадцать долларов. – Он встал. – Иди, отвяжи лошадь, – сказал он Неду. – Где, говоришь, живет тот тип, которому ты отдал машину?
– Сядь, – сказала мисс Реба. – Господи Иисусе, в Джефферсоне вас ждет такая веселенькая встреча, а ты еще медяки в кармане считаешь. – Она посмотрела на Неда. – Как, говоришь, тебя звать?
Нед повторил свое имя.
– Вы хотели узнать насчет мула. Спросите Буна Xoгганбека.
– Ты бы хоть заставил его мистером тебя называть, – сказала она Буну.
– А я всегда мистером и величаю, – сказал Нед. – Мистер Бун Хогганбек. Спросите у него насчет мула.
Она повернулась к мисс Корри:
– Сэм сегодня в городе?
– Да, – сказала мисс Корри.
– Можешь ты сейчас разыскать его?
– Да, – сказала мисс Корри.
Мисс Реба повернулась к Буну.
– Иди-ка ты отсюда. Погуляй часок-другой. Или загляни через улицу к Берди Уотс, если приспичит. Только, Христа ради, не наклюкайся. Откуда, по-твоему, Корри берет деньги на еду и жилье, пока ты там в своем дерьмовом миссипском болоте крадешь автомобили и младенцев? Из воздуха?
– Никуда я не пойду, – сказал Бун. – Ну, чего стоишь, стервец? – сказал он Неду. – Иди, отвязывай лошадь.
– Мне не обязательно его принимать, – сказала мисс Корри. – Могу просто позвонить по телефону. – Сказала не то чтобы самодовольно или жеманно – нет, безмятежно. Для самодовольства, для жеманства она была слишком большая, ее было слишком много. Но ровно столько, сколько требуется для безмятежности.
– Ты уверена? – спросила мисс Реба.
– Да, – сказала мисс Корри.
– Тогда звони, – сказала мисс Реба.
– Иди сюда, – сказал Бун. Мисс Корри остановилась. – Говорю, иди сюда, – повторил Бун. Она сделала несколько шагов, но так, чтобы ему было не дотянуться; тут я заметил, что она даже не смотрит на Буна, смотрит только на меня. Может, поэтому Бун, по-прежнему сидя, смог все-таки ухватить ее за руку прежде, чем она успела увернуться, и начал тянуть к себе, а она противилась ему, хотя и с опозданием, как и подобает такой крупной девушке, и при этом по-прежнему не сводила с меня глаз.
– Пусти, – сказала она. – Мне надо позвонить по телефону.
– Успеешь, – сказал Бун. – У нас еще куча времени, – и продолжал тянуть ее к себе.
И тогда, с тем наигранным безразличием, с тем отчаянным старанием напустить на себя бесстрашный и одновременно миролюбивый вид, с каким мы, к примеру, подкидываем на ладони яблоко и протягиваем его (или любой предмет, могущий на секунду отвлечь от нас внимание) быку, который, как мы внезапно обнаружили, оказался по одну сторону забора с нами, она быстрым движением наклонилась к Буну и поцеловала, клюнула его в макушку, в то же время стараясь вырваться от него. Но тоже с опозданием, потому что он на мгновенье отпустил ее, но тут же, на глазах у нас у всех, схватил за ягодицу, и она отклонилась от него и снова взглянула на меня, и в глазах у нее было что-то безнадежное, умоляющее – стыд, горе, уж не знаю что, – между тем как кровь медленно заливала ее крупное девичье лицо, которое вовсе не было некрасивым, разве что на первый взгляд. Но длилось это не больше секунды: потом она снова стала настоящей леди. Она и вырывалась, как настоящая леди. Просто была слишком большая, чтобы даже такой большой и сильный мужчина, как Бун, мог удержать ее одной рукой за одну ягодицу; через секунду она освободилась.
– И тебе не стыдно? – сказала она.
– До того невтерпеж, что не можешь подождать, пока она по телефону поговорит? – сказала мисс Реба Буну. – Если уж ты так трясешься над ее целомудрием, какого черта не устроишь Корри на такое место, чтобы она и целомудрие сохраняла, и с голоду не подохла? – Потом мисс Корри: – Иди, звони скорей. Уже девять часов.
Уже слишком поздно для всего, что нам еще предстояло сделать. Дом начал оживать – ходуном ходить, как вы говорите сегодня. Но пристойно, без особого рева – музыкального или просто застольного; дух мистера Бинфорда все еще властвовал там, все еще осенял гроты с прекраснозадыми нимфами, потому что только две их обитательницы знали, что он ушел, а посетители еще не успели его хватиться; мы слышали звонки, и невнятный голос Минни, открывавшей двери, и даже шаги нимф, спускавшихся по лестнице, и, пока мисс Корри, нажав на ручку, отворяла дверь, и выходила, и снова ее затворяла, – слышали звон стаканов, равномерно прерываемый басовым гудением гостей и сопранным взвизгом хозяек. Потом Минни вернулась: очевидно, впускать клиентов должна была теперь та леди, которая окажется незанятой.
Так что, как видишь, ребенок и впрямь «родитель взрослого мужчины» [24], да и взрослой женщины тоже. Там, в Джефферсоне, мне представлялось, будто я только из-за моей невинности, моего нежного возраста оказался таким жалким противником умственной порчи, Не-Добродетели, что даже этого наименования был недостоин. И все-таки сражение длилось целых три часа, – с той минуты, как я узнал о смерти дедушки Лессепа, и до той, когда поезд двинулся и я понял, что Бун по крайней мере четыре дня будет полновластным владельцем ключа от дедова автомобиля. Но тут передо мной были мисс Реба и мисс Корри, противницы если и не умудренные, то во всяком случав уже закаленные опытом постоянной, ежедневной борьбы с He-Добродетелью (или Добродетелью) и с ее хитроумными кознями, и вот они уже были ею ограблены, разорены, хотя еще полчаса назад не знали о существовании Неда, и тем паче – коня. И в довершение вдруг возник совершенно чужой человек, которого мисс Корри, только что вышедшая из комнаты, с таким спокойствием собиралась завоевать с помощью одного лишь телефонного звонка.
С ее ухода прошло минуты две. Минни взяла лампу и вышла в дверь, ведущую на заднее крыльцо; я заметил, что исчез и Нед.
– Минни, – сказала мисс Реба, обращаясь к двери. – От курицы что-нибудь?…
– Угу, – сказала Минни. – Я уже подала. Он как раз взялся за нее. – Нед что-то сказал. Его слова мы не расслышали, зато расслышали Миннины: – Ну, если для аппетита тебе требуюсь я, пожалуй, до утра с голоду помрешь. – Его ответа мы не расслышали. Мисс Корри ушла уже минуты четыре назад. Бун вскочил.
– Пропади оно все пропадом! – сказал он.
– К телефону ревнуешь? – спросила мисс Реба. – Что он может с ней сделать через эту сволочную гуттаперчевую трубку? – Но тут мы услышали Минни: короткий звонкий шлепок, потом ее шаги. Она вошла в кухню, немного задыхаясь, но не слишком. – Что там стряслось? – спросила мисс Реба.
– Ничего не стряслось, – сказала Минни. – Он как все. Хочет и того и этого, а где у него больше чешется – сам не знает.
– Дай ему бутылку пива. Если не боишься вернуться к нему.
– А чего мне бояться? – сказала Минни. – В нем естество бесится – подумаешь, невидаль. Ну, посильней, чем у других. Я уже привыкла. Все они такие: как начнет естество беситься, так никому прохода нет, пока не задрыхнут.
– Еще бы не привыкла, – сказал Бун. – Это все зуб. Чертовы бабы: ни за что не оставят человека в покое.
– Что это значит? – спросила мисс Реба.
– Будто вы не знаете, что это значит, – сказал Бун. – Нет на вас угомону: ненасытные вы. Нет чтобы мужчину пожалеть, это дерьмо несчастное. Вы только посмотрите на нее: не угомонилась, пока не насобирала, не наскребла на золотой зуб, не на какой-нибудь, а на
– …или потратила пять минут на телефонный разговор и свела с ума разнесчастного олуха, деревенского ублюдка, который никому ничего худого не сделал, только украл чужой автомобиль, а теперь еще и лошадь. Всякого навидалась, но чтобы человеку так надо было жениться, как тебе, такого еще не видела.
– Еще как надо, – сказала Минни с порога. – Сразу дурь слетит. Сама два раза пробовала и такая ученая стала… – И тут вернулась мисс Корри.
– Все в порядке, – сказала она, безмятежная, а если и некрасивая, то лишь наподобие большой фарфоровой лампы с зажженным фитилем. – Он тоже придет. Поможет нам. Он…
– Не мне, – сказал Бун. – Мне помощь сукина сына не требуется.
– Тогда убирайся, – сказала мисс Реба. – Иди туда, откуда пришел. Вот только как ты уйдешь обратно к себе в Миссипи? Пешочком? Или на коняге? Ну, ладно. Чем стоять, пока мы будем его дожидаться, лучше сядь. Расскажи, – сказала она мисс Корри.
Ты понимаешь? – Он
– Нам надо купить хотя бы один билет до Пассема…
– До Паршема, – сказала мисс Реба.
– Неважно, – сказала мисс Корри. -…чтобы сдать лошадь в багаж. Ну, как сдают сундук. Сэм принесет билет и багажную квитанцию. Но беспокоиться нечего: на запасном пути будет стоять пустой багажный вагон – Сэм скажет где, так что нам останется только загнать ее туда' и, Сэм сказал, отгородить досками в углу, чтобы она не выпала; Сэм приготовит и доски и гвозди, и он говорит – большего за такое короткое время сделать не сможет, потому что рассказать обо всем дядюшке опасно – как бы он не увязался за нами. И еще Сэм говорит, единственное, что опасно, – это вести лошадь отсюда на станцию. Он говорит, нельзя, чтобы… – Она поглядела на Неда и запнулась.
– Нед Уильям Маккаслин Джефферсон Миссипи, – сказал Нед.
– …чтобы Нед так поздно ночью вел лошадь даже по переулкам: его сцапает первый же полицейский. Поэтому он – Сэм – принесет попону и наденет форму, и отведем лошадь на станцию мы втроем – он, Бун и я, – и никто не обратит на нас внимания. Да, вот еще: пассажирский поезд…
– Иисусе Христе! – сказала мисс Реба. – Потаскуха, железнодорожный кондуктор и миссипская болотная крыса величиной с водяную цистерну поведут в воскресную полночь через весь Мемфис рысака и никто не обратит на них внимания!
– Перестаньте!
– Что перестать?
– Сами знаете. Говорить такие слова, когда здесь…
– А! – сказала мисс Реба. – Ну, знаешь, если бы он вместе с Буном приехал сюда, можно сказать, с дружеским визитом, тогда мы могли бы и поберечь его ушки. Но раз он вместе со своими дружками крадет автомобили и лошадей и устраивает из моего заведения свою штаб-квартиру, пусть терпит, как все прочие. Ты начала насчет пассажирского поезда?…
– Да. Вагон прицепят к пассажирскому, который отправляется в Вашингтон в четыре часа дня, и на рассвете мы уже будем в Пассеме.
– В Паршеме, черт тебя дери, – сказала мисс Реба. – Мы?
– А вы разве не поедете? – спросила мисс Корри.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Так мы и сделали. Но прежде надо было показать лошадь Сэму. Сэм вошел через черный ход, через кухню, в руках он держал попону. Он был в железнодорожной форме. Почти такой же великан, как Бун.
Так что мы – опять-таки всей компанией – еще раз сгрудились на заднем дворе, лампу на этот раз держал Нед, причем освещал не столько лошадь, сколько Сэмову куртку, и жилет с медными пуговицами, и фуражку с золотыми буквами по околышу. Честно говоря, я боялся, что Нед подымет шум, если Сэм поведет лошадь, но я ошибся.
– Кто? Я? – сказал Нед. – С какой стати? Лучше и быть не может. Ежели выбирать, кому для нас лошадь в Пассем вести – ему или полисмену, так я его выберу.
Нет, когда речь шла о Сэме, шума следовало ожидать только от Буна. Сэм оглядел лошадь.
– Подходящий конь, – сказал Сэм. – По мне, чертовски подходящий конь.
– Да ну! – сказал Бун. – А на нем ведь ни свистка, ни звонка, головного фонаря – и того нет. Как это ты вообще догадался, что это такое?
– Что ты этим хочешь сказать? – спросил Сэм.
– Ничего, – ответил Бун. – Только то, что сказал. Твое дело – железный конь. Так, может, ты лучше потопаешь на вокзал, а нас не будешь дожидаться?
– Ах ты, ублю… – сказала мисс Реба. Потом начала сначала: – Не видишь, что ли, – человек тебе помочь хочет. Из кожи вон лезет, чтобы первая скотина, которая тебя встретит дома, не был шериф? А мог бы послать куда-нибудь подальше вместе с твоей дерьмовой лошадью. Извинись.
– Ладно, – сказал Бун. – Считайте, что я ничего не говорил.
– Это называется извиниться? – сказала мисс Реба.
– А чего вы от меня хотите? – сказал Бун. – Чтобы я нагнулся и подставил ему…
– Замолчи! Сейчас же! – сказала мисс Корри.
– А от тебя тоже помощи мало, – сказал Бун. – Ты уже нас с мисс Ребой до того довела, что мы за один день все нормальные слова перезабудем.
– Что верно, то верно, – сказала мисс Реба. – Этот твой из Арканзаса тоже был хороший подарочек, одну руку запускает в ледник за пивом, а другой, стоит отвернуться, хватает все, что плохо лежит. А теперь Буну Хогганбеку приспичило еще и своего привезти, из-за которого я и вовсе рот боюсь раскрыть.
– Ничего он не хватает, – сказала мисс Корри. – Отис ничего без спроса не берет. Правда, Отис?
– Вот-вот, – сказала мисс Реба. – Его спроси. Ему. лучше знать.
– Леди, леди, леди, – сказал Сэм. – Везем мы коня сегодня в Паршем или нет?
Так что мы наконец тронулись в путь. Но мисс Корри все посматривала на нас с Отисом.
– Им давно спать пора, – сказала она.
– Вот именно, – сказала мисс Реба. – Где-нибудь в Арканзасе, или в ихнем Миссисипи, или еще подальше, будь моя воля. Но теперь поздно говорить. Одного без другого спать не пошлешь, а Бунов – тот как-никак имеет к лошади отношение. – Но в последнюю минуту мисс Реба все-таки осталась дома. Без нее и без Минни заведение обойтись не могло. И в самом деле, дом уже ходуном ходил, хотя пока еще в границах благопристойности, с соблюдением воскресного этикета: затихающая волна субботнего вечера взметнулась в последнем пенистом всплеске перед тем, как перейти в однообразно-будничную гладь поденщины ради куска хлеба и крова.
Нед с Буном накинули на коня попону. Затем мы – Нед, Отис и я – направились к вокзалу и все время шли по тротуару, глядя, как Бун и Сэм ведут коня посредине мостовой, в своем не скажу мирном, но замиренном двоемужнем единении, и мисс Корри идет между ними, как в воскресной вечерней тишине Второй и Третьей улицы они переходят от фонаря к фонарю. Уже было начало одиннадцатого, редкие окна светились, и то лишь в пансионах (теперь-то я уже стал опытным, искушенным, не знатоком, конечно, но, во всяком случае, сведущим, я уже узнавал дома, подобные дому мисс Ребы, когда они мне попадались). В барах, однако, было темно. То есть не то что я мог распознать бар, до таких высот я еще не вознесся, а просто нам – Отису и мне – сообщил Нед, что это бары и они закрыты. Я-то понятия не имел – должны они быть сейчас открыты или закрыты. Сам понимаешь, я пробыл в Мемфисе (или на Катальпа-стрит) меньше шести часов, и ни мамы, ни отца не было рядом, чтобы наставлять меня; но я делал неплохие успехи.
– Это у них называется постный закон, – сказал Нед.
– Что значит «постный закон» [26]? – спросил я.
Поделиться книгой: