– Ты в самую точку попал, будь я проклят, именно леди, – ответил он. – И если только я услышу, что ты кому-нибудь из них дерзишь или…

– Ну, а разве мужчин здесь нет? Они тут не живут?

– Нет. По-настоящему мужчины тут не живут, кроме мистера Бинфорда, да и кормить тут, как в пансионах положено, не кормят. Но гостей бывает много: приходят после ужина, да и позже, уходят, сам увидишь. Сегодня-то, понятно, воскресенье, а мистер Бинфорд воскресенье строго соблюдает: чтоб никаких танцев, никаких личностей, просто чтоб пришли навестить каждый свою знакомую – тихо, вежливо, и не задерживались подолгу. Уж мистер Бинфорд строго следит, чтобы они, гады, вели себя тихо и вежливо, пока они тут. Так-то говоря, он и в будние вечера порядок соблюдает. Кстати, имей в виду, самое главное – тоже веди себя тихо, вежливо, развлекайся, но держи ухо востро – вдруг он чего скажет именно тебе: сначала он всегда говорит негромко, но повторять не любит. Сюда. Они, наверно, в комнате у мисс Ребы.

Они были там: мисс Реба, мисс Корри, мистер Бинфорд и Отис. На мисс Ребе теперь было черное платье, а на платье еще три бриллианта, тоже желтоватые. Мистер Бинфорд оказался низенький, ниже всех в комнате, не считая Отиса и меня. На нем была воскресная черная пара, и золотые запонки, и толстая золотая часовая цепочка, и котелок, и у него были густые усы и трость с золоченым набалдашником, а возле локтя на столе стоял стакан с виски. Но первое, на что вы обращали внимание, – это его глаза, потому что вы сразу замечали, что он уже на вас смотрит, раньше чем на него посмотрели вы. Отис тоже был одет по-воскресному, и ростом, пожалуй, даже ниже меня, и что-то в нем было неладное.

– Вечер добрый, Бун, – сказал мистер Бинфорд.

– Добрый вечер, мистер Бинфорд, – ответил Бун. – Это мой друг Люций Прист.

Я шаркнул ножкой, но он ничего мне не сказал, только перестал смотреть на меня.

– Реба, – сказал он. – Дай выпить Буну и Корри. А Минни пускай приготовит мальчикам лимонаду.

– Минни занята ужином, – сказала мисс Реба. Она отперла дверцу стенного шкафа. Внутри оказалось что-то наподобие бара: на одной полке стаканы, на другой – бутылки. – И потом, Корриному лимонад нужен все равно как Буну. Он пива хочет.

– Знаю, – сказал мистер Бинфорд. – Он в парке от меня удрал. И дорвался бы до пива, да только не нашлось никого, кто бы зашел в пивную и купил для него. А что, Бун, твой – тоже пивная душа?

– Нет, сэр, – сказал я. – Я не пью пива.

– Почему? – спросил мистер Бинфорд. – Не нравится или тебе не продают?

– Не потому, сэр, – сказал я. – Я еще не вырос.

– Тогда виски? – спросил мистер Бинфорд.

– Нет, сэр, – сказал я. – Я ничего не пью. Я обещал маме, что не буду пить, пока отец или Хозяин сами мне не предложат.

– Кто его хозяин? – спросил мистер Бинфорд Буна.

– Это он про своего деда, – сказал Бун.

– Ах так, – сказал мистер Бинфорд. – Владелец автомобиля. Ему, видно, никто ничего не обещал.

– Ему не обещают, – сказал Бун. – Он велит сделать то-то и то-то, и все делают.

– Похоже, ты тоже зовешь его Хозяином, – сказал мистер Бинфорд. – Иногда.

– А как же, – сказал Бун.

Я все пытаюсь объяснить тебе про мистера Бинфорда: я опять не заметил, когда он начал меня разглядывать.

– Но мамы-то здесь нет, – сказал он. – Ты один с Буном, так сказать, сорвался с поводка. За восемьдесят – так, кажется? – миль от мамы.

– Не могу, сэр, – сказал я. – Я ей обещал.

– Понятно, – сказал мистер Бинфорд. – Значит, ты ей обещал, что не будешь пить с Буном. А не таскаться с ним по шлюхам ты ей не обещал?

– Ах ты, сукин сын, – сказала мисс Реба.

Уж не знаю, какие тут слова подобрать: она и мисс Корри, точно сговорившись, разом подскочили, подпрыгнули на месте, – мисс Реба с бутылкой виски в одной руке и тремя стаканами в другой.

– Хватит! – сказал мистер Бинфорд.

– Черта с два, – сказала мисс Реба. – Я тебя тоже могу отсюда вышвырнуть. Не думай, что не могу. Как ты смеешь так выражаться, стервец ты этакий?

– А вы тоже хороши, – сказала мисс Корри, обращаясь к мисс Ребе. – Ничуть не лучше его! Прямо при них…

– Я сказал, хватит! – повторил мистер Бинфорд. – Одному пива не дают, другой его не пьет, – может, они и впрямь сюда явились за хорошими манерами п воспитанием? Ну, так считайте, они уже получили кое-какое воспитание. Узнали, что прежде, чем спустить курок и выстрелить «шлюхой» и «стервецом», надо подумать, а то как бы в самого себя не попасть.

– Ох, да перестаньте вы, мистер Бинфорд, – сказал Бун.

– Будь я проклят, никак в нашей луже еще один боров завелся, – сказал мистер Бинфорд. – И здоровенный. Придите в себя, мисс Реба, пока все тут от жажды не засохли.

Мисс Реба трясущейся рукой, так что бутылка звякала о стаканы, разлила виски, повторяя хриплым яростным шепотом: «стервец, стервец, стервец».

– Вот так-то, – сказал мистер Бинфорд. – Куда лучше жить мирно. Выпьем за мир. – Он поднял стакан и только начал «Леди и джентльмены», как в глубине дома кто-то, наверное Минни, зазвонил в колокольчик. Мистер Бинфорд поднялся. – А это еще лучше, – сказал он. – Пора подзакусить. Опять-таки чему нас учит воспитание: для рта можно найти лучшее употребление, чем всякими оскорбительностями плеваться.

Мы все не спеша направились в столовую, мистер Бинфорд возглавлял шествие. Тут снова послышались шаги, на этот раз торопливые: по лестнице, слегка запыхавшись, на ходу застегивая платья, сбегали еще две леди, девушки, – вернее, одна была еще совсем молодая девушка – в красном и розовом.

– Мы очень торопились, – быстро сказала одна мистеру Бинфорду. – Мы не опоздали.

– Меня это радует, – ответил мистер Бинфорд. – Я сегодня не расположен к опозданиям.

Мы вошли в столовую. За столом с лихвой хватало места на всех, считая и меня с Отисом. Минни продолжала носить еду на стол – все в холодном виде: жареные цыплята, и гренки, и овощи, оставшиеся от обеда. Но мистеру Бинфорду подали горячий ужин: не то что тарелку – целое блюдо мяса с луковой подливкой. (Понятно тебе, насколько мистер Бинфорд опередил свое время? Он был уже республиканец. Не республиканец образца 1905 года, я не знаю, к какой политической партии штата Теннесси он принадлежал и вообще принадлежал ли; нет, я имею в виду – образца 1961 года. Более того, он был консерватор. Примерно так: республиканец это тот, который сам сколотил себе состояние; либерал – тот, который состояние унаследовал; демократ – это либерал, который участвует в беге по пересеченной местности и при этом бежит босиком; консерватор – это республиканец, научившийся читать и писать.) Мы уселись за стол, две новенькие леди тоже; к тому времени я уже столько навстречался незнакомых людей, что не способен был запоминать их имена и даже стараться перестал, кроме того, этих двух я больше никогда не видел. Мы принялись за ужин. Быть может, мясо мистера Бинфорда благоухало так сильно оттого, что остальная еда успела выдохнуться уже в полдень. Затем одна из новеньких леди, та, что постарше, сказала:

– Ну, как, мистер Бинфорд? – Вторая, молоденькая, тоже перестала есть и насторожилась.

– Что – как? – спросил мистер Бинфорд.

– Сами знаете, – сказала, выкрикнула девушка. – Мисс Реба, – сказала она, – вы ведь знаете, мы из кожи вон лезем, стараемся – уж и не шумим лишнего, и музыки по воскресеньям не заводим, хотя в других заведениях музыка вовсю играет, и на клиентов-то шикаем всякий раз, как им вздумается поразвлечься лишку. Но если мы еще не сидим за столом, когда он изволит переступить порог, так – пожалуйста, клади двадцать пять центов в его дерьмовую копилку.

– Правила есть правила, – сказал мистер Бинфорд. – Заведение без правил – не заведение. Беда с вами, потаскухами: иногда и вам нужно вести себя как леди, а вы не умеете. Вот я и учу вас.

– Не смейте со мной так разговаривать, – сказала старшая.

– Так и быть, – сказал мистер Бинфорд. – Скажем по-другому. Беда с вами, леди: не умеете вы вовремя перестать вести себя как потаскухи.

Старшая вскочила. С ней тоже что-то было неладно. Не то чтобы старая, как моя бабушка, нет, старой она не была. А какая-то одинокая. Не должна была она жить здесь, одна, и терпеть все это. Нет. и не так. Никто никогда не должен быть таким одиноким, никто. Она сказала:

– Извините, мисс Реба. Я сегодня съезжаю. Прямо сейчас.

– И куда? – спросил мистер Бинфорд. – Через дорогу, к Берди Уотс? Может, в следующий раз она позволит тебе забрать оттуда твой сундучок? Если еще не продала его.

– Мисс Реба, – сказала женщина ровным голосом, – мисс Реба.

– Ладно, – стремительно произнесла мисс Реба. – Садись и ешь, никуда ты не съедешь. Да, – сказала она, – я тоже люблю жить мирно. Поэтому я скажу еще одно, а потом об этом кончим раз и навсегда. – Теперь она обращалась через стол к мистеру Бинфорду. – Какого черта вы беситесь? Что с вами сегодня случилось, что вы на людей кидаетесь?

– Ничего, насколько мне известно, – ответил мистер Бинфорд.

– Ясно, ничего, – неожиданно сказал Отис. – Ничего не случилось. Она и с места не стронулась. – Словно электрическая искра пробежала по комнате, мисс Реба застыла на месте с раскрытым ртом, не донеся до него вилку. Я пока ничего не понял, но все остальные поняли, в том числе и Бун. А в следующую минуту понял и я.

– Кто с места не стронулся? – спросила мисс Реба.

– Лошадь, – сказал Отис. – Лошадь с коляской, на которую мы поставили. Верно я говорю, мистер Бинфорд?

Теперь тишина сделалась такая, будто по комнате не просто искра пробежала, а через всех, кто в ней был, пропустили ток высокого напряжения. Помнишь, я тебе уже говорил, что в Отисе было что-то неладное. Хотя сейчас дело было не в этом, во всяком случае, не только в этом. Но мисс Реба не сложила оружия. Женщины – замечательный народ. Они что угодно вынесут, потому что они мудрые и понимают: если горе и беда неминуемы, что ж – ныряй в них с головой и выплывешь на другой берег. По-моему, это удается им благодаря тому, что они и физическую боль не воспринимают всерьез, не удостаивают ее такой чести, и, кроме того, им не стыдно, когда их сбивают с ног.

Она и тут не сдалась.

– Ставили на лошадь? – сказала она. – В Зоологическом саду? В Овертонском парке?

– Ничего не в Овертонском парке, – сказал Отис, – А в беговом. Мы встретили в трамвае одного типа, он знал, какая лошадь придет первая, вот мы и раздумали идти в Овертонский парк. Только она не пришла первая, верно я говорю, мистер Бинфорд? Но мы все равно проиграли меньше, чем тот тип, мы даже сорока долларов не проиграли, потому что мистер Бинфорд дал мне из них двадцать пять центов, чтобы я не проболтался, так что мы проиграли только тридцать девять долларов семьдесят пять центов. Правда, в конце плакали и мои двадцать пять центов – они на пиво пошли, про которое мистер Бинфорд говорил. Верно, мистер Бинфорд?

Снова наступила тишина. Уже как будто совсем мирная. Затем мисс Реба сказала:

– Сучий ты сын. – Потом прибавила: – Давай, кончай сперва свой бифштекс, если хочешь. – Надо сказать, что мистер Бинфорд тоже был не робкого десятка. Он тоже был гордец: спуску не давал и сам пощады не просил, как бойцовый петух. Аккуратно и не спеша скрестив нож и вилку, он положил их на бифштекс, почти еще нетронутый, и даже салфетку сунул в кольцо, потом встал и сказал:

– Прошу прощения у всех присутствующих, – и вышел, ни на кого не взглянув, даже на Отиса.

– Иисусе Христе, – сказала одна из опоздавших, молоденькая. Тут я заметил, что в приоткрытых дверях кухни стоит Минни. – Как вам это понравится?

– А ну, выметайтесь отсюда, – сказала мисс Реба девушке. – Обе.

Девушка и та, которая постарше, поспешно встали.

– Как? Насовсем? – спросила девушка.

– Нет, – сказала мисс Корри. – Просто не путайтесь тут пока под ногами. Если сейчас не ждете к себе никого – ну и пойдите прогуляйтесь где-нибудь поблизости.

Они не заставили просить себя дважды. Мисс Корри встала.

– И ты тоже, – сказала она Отису. – Иди к себе наверх и носа не высовывай.

– Ему придется мимо двери мисс Ребы пройти, – сказал Бун. – Забыла, какую он порцию получит?

– Я уже получил. И не двадцать пять, а побольше, – сказал Отис. – Я целых восемьдесят пять центов заработал в субботу вечером, когда – как ее? – пианолу им крутил, пока они танцевали. Он как пронюхал про пиво, так их тоже отобрал.

Мисс Реба поглядела на него.

– Значит, ты его из-за восьмидесяти пяти центов продал? – сказала она.

– Убирайся на кухню, – сказала мисс Корри Отису. – Минни, он опять там побудет, ладно?

– Ладно, – ответила Минни. – Попробую его до ледника не допускать. Но только он чересчур для меня шустрый.

– Черт с ним, пусть тут околачивается, – сказала мисс Реба. – Теперь уже поздно. Надо было раньше отсылать его в другое место, когда он на прошлой неделе с арканзасского поезда еще не сошел.

Мисс Корри пересела на стул рядом с мисс Ребой,

– Почему вы не пойдете и вещи ему не уложите? – спросила она очень мягко.

– Ты кого это вздумала подозревать? – сказала мисс Реба. – Да я ему все свои деньги доверю, все до единого пенни. Если б только не эти сволочные лошади!

Она вдруг встала, выпрямилась – статная, стройная фигура, суровое, красивое лицо, чересчур рыжие волосы.

– Какого дьявола я не могу без него прожить? – сказала она. – Какого дьявола?

– Будет, будет, – сказала мисс Корри. – Вам надо выпить. Дайте Минни ключи… Хотя нет, пока еще в вашу комнату нельзя.

– Он ушел, – сказала Минни. – Входная дверь хлопнула. Он на сборы много времени не тратит. Всегда скоро собирается.

– Это верно, – сказала мисс Реба. – Мы с Минни тут не первый день, правда, Минни?

Она отдала Минни ключи, а сама снова села, Минни вышла и тут же вернулась с бутылкой джина, и они все выпили по стаканчику, и Минни тоже (хотя и отказалась наотрез пить при таком скопище белых зараз, и каждый новый наполненный стакан уносила в кухню, а через минуту появлялась с пустым стаканом), все, кроме Отиса и меня. Таким путем я и узнал все про мистера Бинфорда.

Он был управитель. Это был его официальный, хотя нигде не зарегистрированный титул, официальная должность. Во всех заведениях, домах такого рода, всегда есть управитель, – поневоле должен быть. В чуждом внешнем мире, которому повезло, где никому не приходится зарабатывать на жизнь таким тяжким, проклятым, самоистребительным трудом, у мистера Бинфорда имелось другое, более жестокое и презрительное наименование. Но здесь, единственный мужчина в этом не просто женском царстве, а в царстве женской истерии, он был не только правителем, но и катализатором, неблагодарным и благодарности не получающим, единственной властью, хрупкой, но обладающей видимостью респектабельности и, в силу этого, способной внести в мир истерии маломальский порядок, чтобы штат сохранял платежеспособность иди хотя бы способность прокормить себя; он был уполномоченным, который подсчитывал доходы и производил налоговые операции, имел дело с торговым и ремесленным людом, начиная от бакалейщиков и торговцев спиртным и углем и кончая водопроводчиками, отогревавшими зимой замерзшие трубы, а также со случайными рабочими, которые чистили дымоходы и «точные канавы и пропалывали двор; это его рука давала взятки представителям закона, это он надрывал голос в бесплодных перепалках с членами уличной и налоговой комиссий и осыпал бранью мальчишку-разносчика, не доставившего вовремя газету. И в этом обществе, среди подобных ему (я имею в виду управителей), мистер Бинфорд блистал как звезда первой величины, как образец совершенства; изящный, подтянутый, обладающий и стилем и идеалами, человек твердых принципов и безупречной нравственности, он за все пять лет сожительства с мисс Ребой был вернее иных мужей, и одним-единственным его недостатком, его слабостью были мчащиеся по кругу лошади, на которых можно поставить. Этому он противиться не мог; он знал свое слабое место и боролся с собой. Но всякий раз, как раздавался возглас: «Пошли! Пошли!», он становился мягкой глиной в руках любого проходимца, способного поставить доллар.

– Он и сам про себя это знает, – сказала Минни. – И стыдится перед собой и перед другими, что вот, мол, какой он слабый, не все может пересилить, а вот его можно пересилить, неважно где и как, хотя, со стороны, людям незнакомым он и кажется петух петухом. Уж сколько он нам обещаний давал, и ведь сам в них верил, как два года назад, когда нам тоже пришлось его выставить. Помнит«, сколько хлопот стоило вернуть его обратно, – сказала она мисс Ребе.

– Еще бы не помнить, – сказала мисс Реба. – Налей-ка еще.

– Не знаю уж, как он справится, – продолжала Минни. – Он, когда уходит, ничего с собой не берет, только одежду, то есть ту, что на нем, – ведь за все мисс Реба платит. Увидите, и двух дней не пройдет, посыльный постучится в дверь и доставит все сорок долларов до единого цента…

– Ты хочешь сказать – тридцать девять долларов и три четвертака, – сказал Бун.

– Ну нет, – возразила Минни, – все сорок долларов, ведь тот четвертак тоже – мисс Ребин. На меньшее он не согласен. Тогда мисс Реба пошлет за ним, а он не придет. Когда мы его разыскали в прошлом году, он с бригадой рабочих тянул канализационные трубы за вокзалом, откуда во Фриско поезда отправляются, так ей тогда пришлось прямо на коленях его умолять…

– Иди ты, – сказала мисс Реба. – Переставь трепать языком хоть на минуту и налей нам джину.

Минни начала разливать, джин по стаканам. Вдруг она застыла, держа бутылку на весу.

– Что это там за вой? – сказала она. Теперь и мы все расслышали приглушенные вопли, доносившиеся откуда-то, скорее всего е заднего двора.

– Сходи посмотри, – сказала мисс Реба. – Погоди, дай сюда бутылку.

Минин отдала ей бутылку и пошла в кухню. Мисс Реба налила себе джину и передала бутылку мисс Корри.

– Все-таки с прошитого раза два года прошло, – сказала мисс Корри. – Может, у него теперь хватит ума…

– Где это ты у него ум видела? – сказала мисс Реба. – Налей себе и передай дальше.

Минни вернулась. Она сказала:

– На заднем дворе стоит человек, уставился на заднюю стену и орет мистера Вуна Хогганбека. И с ним что-то большое.

Мы побежали вслед за Буном череа кухню на заднюю веранду. Уже совеем стемнело, луна стояла еще невысоко, и проку от нее пока было мало. Посреди двора смутно виднелись две фигуры – маленькая и большая, маленькая, задрав голову, надрывалась: «Бун Хогганбек! Мистер Бун Хогганбек! Эй! Ого-го!», пока наконец Бун hь перекрыл его мощным: «Заткнись! Заткнись! Заткнись!»