Хромой из Варшавы. Книги 1-15

– О! – воскликнул вдруг Дзаккария. – К нам приезжал также лорд Килренен!

– Господи! Откуда он появился?

– Из Индии или из более дальних краев. Не знаю...

Старый морской волк был привязан к своему судну сильнее, чем к земле предков; этот человечек не выше ста шестидесяти сантиметров ростом проводил на яхте «Роберт Брюс» значительно больше дней своей жизни, нежели в своем шотландском замке. За этим неисправимым эгоистом водилась единственная слабость: почти религиозное преклонение перед донной Изабеллой. Узнав, что она овдовела, он тут же примчался, чтобы сложить к ее ногам свое древнее имя, яхту и миллионы, но мать Альдо не могла вычеркнуть из сердца память о муже, которого поклялась любить до последнего часа.

– Жизнь, как и платья, не стоит перекраивать, – говорила она. – Их, пожалуй, и можно надеть после этого, но печати творческого гения уже не останется...

Влюбленный сильнее, чем готов был это признать, сэр Эндрю воспринял отказ как должное, но не смирился с поражением и каждые два года, как верный рыцарь, возвращался, чтобы с почтением преклонить колени перед дамой сердца, обратив к ней свои мольбы, приукрашенные огромным букетом цветов и корзиной редких пряностей, доставлявших необыкновенную радость Чечине. Сэр Эндрю знал, что Изабелла не приняла бы ничего другого...

Этот человек также был вне подозрений.

Перечень Дзаккарии заканчивался супружеской парой друзей-румын, приехавших крестить ребенка.

– Чем больше я об этом думаю, тем меньше понимаю, – вздохнул Дзаккария. – Ни на кого нельзя подумать, однако тот, кто совершил это мерзкое преступление, должно быть, хорошо знал нашу княгиню и даже имел доступ в ее комнату.

– А врач, лечивший ее после того, как прежний слег?

– Доктор Личчи? С тем же успехом можно заподозрить Чечину или меня. Этот молодой человек просто святой. Для него деньги имеют смысл только тогда, когда ими можно воспользоваться, чтобы помочь больным. Личчи – врач бедняков, и он гораздо чаще сам оставляет купюру на краешке стола, нежели требует плату за лечение. Госпожа княгиня очень любила доктора и часто в делах благотворительности прибегала к его услугам...

Альдо решил на время оставить вопрос открытым. Теперь надо было нанести визит кузине Адриане, последней из тех, кто видел живой донну Изабеллу. Нет, по поводу кузины у него не возникало никаких сомнений: она всегда была его другом, почти сестрой, и Морозини уже упрекал себя за то, что не предупредил ее о своем возвращении. Адриана была так же умна, как красива, и очень любила свою тетю Изабеллу; может быть, она хранила в памяти какую-то деталь, которая сможет направить его поиски в нужное русло.

– Отвези меня к графине Орсеоло, – сказал Альдо гондольеру, – но плыви вдоль Дворцовой набережной, я еще не поприветствовал Сан-Марко, хотя должен был с этого начать.

Дзиан улыбнулся и концом длинного весла оттолкнулся от покрытых зеленью ступеней, чтобы лодка отплыла от берега. Альдо устроился на сиденье, укутавшись в пальто. На воде было прохладно. Уже наступила зима, и погода предпочла робкому утреннему солнцу серый туман, на весь день окутавший город.

Над тихой водой прозвучало эхо скрипки, настраивающейся на мелодию вальса, и вернувшийся домой венецианец улыбнулся, усмотрев в этом определенный символ: разве не естественно, что Венеция, чья древняя красота и беспечная душа служили ей защитой в годы лихолетья, первый взмах своей волшебной палочки обратила к оркестру великолепной жизни, которая, конечно, только и ждет, чтобы возродиться...

Они проплыли мимо темного и молчаливого дворца Лоредана, принадлежавшего прежде дону Карлосу, претенденту на испанский трон, а затем перешедший, должно быть, к дону Хайме, его сыну. Дворец, наверное, опустел или был просто заброшен. Однако князь Морозини помнил, как однажды вечером, сидя в своей гондоле, слушал «Лунный свет» Дюпарка, который исполняла во дворце фантастическая певица Нелли Мельба, а аккомпанировал ей американский пианист Джордж Коуплэнд. То был миг высшего блаженства, и как прекрасно было бы сегодня вечером пережить его вновь...

Альдо попросил гондольера плыть помедленнее, чтобы полюбоваться белыми куполами церкви Санта-Мария делла Салюте, послал привет Догане да Мар, морской таможне, затем, проплыв канал, превратившийся в бассейн, велел остановиться напротив Пьяццетты, чтобы вновь пережить необыкновенные ощущения при виде потускневшей позолоты собора Сан-Марко и белого кружева Дворца Дожей, а затем проскользнуть под призрачной тенью Моста Вздохов, оккупированного влюбленными со всего света, забывшими или не подозревающими, что упомянутые вздохи не имеют никакого отношения к любви.

Графиня Орсеоло жила неподалеку в маленьком родовом дворце, соседствующем: с церковью Санта-Мария Формоза. Там к краю набережной подходила стена, по гребню увитая черным плющом, узкий портал из белого камня с фонарями по бокам украшала ажурная перемычка. Гондола остановилась в этом месте, и Морозини постучал в дверь бронзовым молотком. Через секунду чья-то рука приоткрыла дверь и незнакомый Альдо слуга с точеным профилем строго оглядел пришедшего.

– Что вы хотите? – спросил он так неучтиво, что Морозини возмутился.

– Похоже, за четыре года порядки в этом доме существенно изменились, – сухо заметил он.– Я хочу видеть графиню Орсеоло, разумеется.

– А вы кто такой?

Слуга собрался загородить гостю дорогу, тогда Альдо, упершись тремя пальцами в грудь нахала, заставил его отойти в сторону.

– Я – князь Морозини, хочу видеть мою кузину, и вы не сможете мне помешать!

Не обращая больше внимания на странную личность, Альдо пересек крохотный дворик, заросший дикими растениями, подбиравшимися к старому колодцу, и ступил на крутую лестницу, поднимающуюся к хрупким столбикам готической галереи, за которыми синим и красным цветом поблескивал витраж, освещенный изнутри.

Однако грубиян, открывший дверь Морозини, не сдавался. Оправившись от шока, он ринулся на лестницу и закричал:

– Спускайтесь! Я приказываю вам немедленно спуститься!

Морозини начал терять самообладание и собрался резко ответить ему, но в этот момент дверь галереи открылась, пропуская женщину, которая замерла на мгновение, а затем бросилась на шею посетителю, смеясь и плача одновременно:

– Альдо!.. Неужели это ты?.. Какая радость, Боже мой!

Ее волнение поразило Альдо. Никогда еще кузина не выражала так бурно своих добрых чувств по отношению к нему… Будучи на пять лет старше наследника рода Морозини, дочь единственного брата князя Энрико, – умершего, кстати, значительно раньше его! – в юном возрасте обращалась со своим кузеном с подчеркнутым пренебрежением, граничащим с высокомерием. Но на этот раз она расчувствовалась.

Обрадованный таким приемом, Альдо испытывал некоторую неловкость из-за того, что в нескольких шагах от них стоял бесцеремонный слуга, однако ласково обнял кузину.

– Может быть, все-таки войдем в дом… если, конечно, этот человек не возражает? – заметил Морозини.

Адриана рассмеялась и, прежде чем повести за собой посетителя, решительным жестом удалила слугу. – Следует простить Спиридона за то, что он слишком ревностно разыгрывает из себя сторожевую собаку, – сказала она, – но этот парень предан мне душой и телом с тех пор, как я подобрала его, умирающего от голода, на пляже Лидо. Этот молодой корфист[12] бежал из турецкой тюрьмы, и, поскольку у меня не осталось средств на содержание слуг, он взял на себя их обязанности – таким образом, речь идет о взаимопомощи. Моя старая Джиневра становится все неповоротливее. Поэтому молодой и сильный слуга мне очень кстати, согласись? Но как ты здесь оказался? Почему не предупредил меня?

– Я никому не сообщил о своем приезде, – солгал Морозини. – Не хотел, чтобы меня встречали. Знаешь, у пленных появляются странные причуды...

Продолжая беседу, Морозини окинул взглядом гостиную, где ему было так приятно оказаться вновь. Чисто женское убранство этой внушительной по размерам комнаты создавало теплую интимную атмосферу. Все здесь способствовало этому: шелковая стенная обивка цвета опавших листьев, бледно-бирюзовые бархатные скатерти на столах, шелковые абажуры, расставленные повсюду букеты цветов, разбросанные в беспорядке книги, а также кипа партитур, по-прежнему валяющихся на очаровательном клавесине в стиле барокко – его орнаменты и позолоченные фигурки толстощеких божков свидетельствовали о древнеримском происхождении инструмента. Гостиная выглядела как будто так же, как и раньше, но чем дольше Альдо осматривал ее, тем больше замечал изменений. Так, например, усаживаясь в одно из двух кресел времен французского регентства, Морозини заметил, что напротив него маленькое голубое полотно Боттичелли заменено на картину тех же тонов, но современную. Точно так же исчезла коллекция китайских ваз, заполнявших прежде консоли. И, наконец, бледное пятно на стене означало исчезновение картины «Святой Лука», приписываемой Рубенсу.

– Что здесь произошло? – спросил Альдо, вставая, чтобы рассмотреть все поближе. – Где твои китайские вазы... и твой Боттичелли?

– Я объясню тебе, – ответила Адриана. – Мне пришлось продать их.

– Продать?

– Конечно. На что же, по-твоему, могла бы жить все это время вдова, супруг которой оставил ей только долги и большой пакет с билетами сногсшибательного русского займа, разорившего пол-Европы? Кстати, твоя мать одобрила мое решение... Видишь ли, для меня это было единственным средством спасти дом, которым я дорожу больше всего на свете. Он вполне заслуживает, чтобы ради него пожертвовали несколькими фарфоровыми сосудами и двумя картинами...

– Надеюсь, ты получила за них хорошую цену?

– Великолепную! Миланский антиквар, занимавшийся продажей, заслужил полное право на мою признательность, мы даже стали большими друзьями. Я тебя сильно шокирую?

– Это было бы смешно! Я могу лишь согласиться с тобой. Матушка поступила точно так же. С той только разницей, что продала свои драгоценности...

– Потому что они были ее собственностью. Я хотела представить ей Сильвио Брускони, но тетя Изабелла неизменно отказывалась распоряжаться вещами, которые, как она говорила, по праву наследования принадлежат тебе одному. Но давай забудем об этом, лучше посмотри на меня! Ты не находишь, что я изменилась?

– Нисколько! – искренне возразил он. – Ты все такая же красавица!

Бесспорно, так оно и было, если не считать нескольких легких признаков, выдающих ее сорокалетний возраст. Двадцатью годами ранее Адрианой бредила вся Венеция. Ее сравнивали со всеми итальянскими мадоннами. Степенная и вместе с тем мягкая красота девушки была воплощением абсолютного совершенства. Каждый ее жест отличался благородством и достоинством. Она стала идеальной супругой для Томмазо Орсеоло, который не стоил ее, но Адриане хватило тонкости, чтобы оплакивать мужа, когда он покинул этот мир. Ее траур, отмеченный посещениями церкви и благотворительностью, в течение двух долгих лет являлся примером поведения в подобных обстоятельствах. Затем Адриана решила сблизиться с музыкальным миром, который вызывал у нее интерес, поскольку она сама замечательно играла на клавесине. Помимо концертов, Адриана никуда не выезжала и мало кого принимала у себя. В основном это были самые близкие ей люди, такие, как княгиня Изабелла, которая поневоле жалела ее, считая такой образ жизни слишком уж суровым для женщины, едва достигшей тридцатилетнего возраста.

– Она слишком молода для такого унылого существования, – говорила княгиня. – Мне бы хотелось, чтобы она снова вышла замуж и завела детей: из Адрианы получилась бы восхитительная мать.

Но племянница никак не хотела вновь выходить замуж. И эгоист Альдо радовался этому. Едва избавившись от детских увлечений, он питал тогда к своей кузине пылкую страсть мужающего юноши и был очарован ее тонким профилем, гармоничными чертами, изящной фигурой, естественной плавностью походки и неподражаемой манерой прятать свой прекрасный бархатный взгляд – она была слегка близорука – за изящным лорнетом из чеканного золота.

Сознавала это вдова или нет, но ее красота пробуждала сладострастие, и совсем еще незрелый юноша каждую ночь видел во сне, как он распускает великолепные черные волосы, которые Адриана закручивала на своем хрупком затылке в тяжелый блестящий шиньон. Она относилась к нему как к младшему брату, но в тот день, когда Альдо, целуя ее, осмелился соскользнуть губами со щеки к уголку рта кузины, она оттолкнула его с таким рассерженным видом, что он не рисковал больше возобновлять свои попытки.

Неизменная сдержанность по отношению к Альдо никак не вязалась с нынешним теплым приемом и была тем более удивительна, что встреча происходила на глазах у слуги. Кроме того, приглядевшись к кузине повнимательней, Альдо отметил изменения: прежде всего легкий макияж, усиливающий – о, совсем немного! мягкие тона кожи цвета слоновой кости, бархатное платье, более плотно облегающее тонкие изгибы тела, достигшего той стадии расцвета, когда уже угадывается, что распустившаяся роза очень скоро начнет ронять свои лепестки. Духи тоже стали более волнующими, резкими... Вдохнув их, Альдо, не встречавший в плену ни одной хорошенькой женщины, почувствовал, как в нем заговорило прежнее желание. Графиня, наверное, догадалась, что он испытывает, ибо, подав ему бокал «марсалы», воспользовалась предлогом и подсела к нему поближе.

– Итак, – сказала она с улыбкой, прикрывая иронией несвойственное ей прежде кокетство, ты считаешь, что я по-прежнему красива?.. Так же, как в те, увы, далекие времена, когда ты был влюблен в меня?

– Я всегда был немного очарован тобою, – ответил он.

– Но в определенный период ты очень сильно любил меня, – возразила она.

Альдо не позволил ей продолжить, придержав на скользкой дорожке. Ему и в самом деле показалось, что, допусти он ласковый жест, за ним последует другой, и этому платью с глубоким треугольником декольте, довольно лицемерно прикрытым белым муслиновым воланом, пожалуй, не останется ничего другого, как соскользнуть с ее плеч. А он, несмотря на охватившее его волнение, не хотел поддаваться чувству. Надо было резко уйти от скользкой темы.

– Я любил тебя, это правда, – сказал он с улыбкой, но таким неожиданно серьезным тоном, что тональность разговора сразу изменилась. – Адриана, я пришел не для того, чтобы вспоминать далекое прошлое, я хочу поговорить о горестном событии трехмесячной давности. Сожалея, разумеется, что это омрачит мой первый визит к тебе. Его следовало бы целиком посвятить приятному общению, радости нашей встречи.

Красивое лицо с безупречным овалом побледнело, стало печальным, и Адриана, отодвинувшись от Альдо, облокотилась на подушки канапе.

– Смерть тети Изабеллы, – прошептала она. Все произошло абсолютно естественным образом, и что я могу рассказать тебе такого, чего не сообщили уже Дзаккария и Чечина?

– Не знаю, я хочу, чтобы ты описала сама во всех подробностях тот последний вечер, когда ты видела ее живой.

Черные глаза заволокло слезами.

– Неужели это так необходимо? Не скрою, мне очень больно вспоминать о случившемся, потому что я до сих пор корю себя за то, что не осталась с ней на всю ночь. Если бы я была там, то могла бы позвать врача, помочь ей, но я не предполагала, что она была до такой степени...

Тронутый ее горем, Альдо склонился и взял в свои руки ладони молодой женщины:

– Я знаю, что ты сделала бы для нее невозможное! Тем не менее умоляю тебя, поройся в своей памяти, как бы это ни было тяжело, для этого есть очень серьезная причина...

– Какая?

– Я скажу тебе об этом потом. Сначала расскажи!

– Но что я могу рассказать тебе? Твоя мать перенесла простуду, которая измотала ее, но, когда я пришла, мне показалось, что она выздоравливает. Мы с ней выпили чаю в Лаковой гостиной, и все шло прекрасно до того момента, когда она поднялась, чтобы проводить меня, поскольку я собралась уходить. Тогда у нее немного закружилась голова. Я позвала горничную. Той не оказалось дома, она ушла за покупками, и прибежала Чечина. Между тем недомогание как будто прошло. У тети Изабеллы слегка порозовели щеки, но мы обе все же настояли на том, чтобы она легла в постель. Поскольку у Чечины на кухне начало подгорать варенье, я предложила свою помощь. Она отказывалась, но ее состояние слишком беспокоило меня. Я не поддалась на уговоры тети Изабеллы и сама уложила ее в кровать. Однако она не разрешила позвать доктора, заявив, что очень хочет спать. Поэтому я оставила ее и попросила Чечину не беспокоить хозяйку, которая не захотела даже поужинать... А на следующее утро Дзаккария позвонил мне и сообщил... Никак нельзя было предположить... никак!

Не в силах больше сдерживать волнение, Адриана расплакалась.

– Тебе не в чем себя упрекать, ты же сама говоришь, что никто не мог и представить себе, что матушка скоро покинет нас... да еще при таких обстоятельствах!

– О, для нее эти обстоятельства были менее жестоки, нежели для нас. Она умерла во сне, и, веришь ли, меня это утешает! Но ты хотел сказать мне нечто важное?

– Да, и умоляю простить меня. Ты, во всяком случае, должна это знать: матушка умерла не естественной смертью. Ее убили...

Он ожидал крика, но услышал лишь хрип. И Альдо увидел вдруг перед собой маску ужаса без признаков жизни. Он боялся, как бы Адриана не потеряла сознания, и в тот момент, когда собрался было встряхнуть ее за плечи, услышал сиплый голос:

– Ты сошел с ума... Это невозможно!

– Не только возможно, но я в этом уверен. Послушай!

Альдо огляделся, и взгляд его упал на бокал с «марсалой», к которому молодая женщина даже не притронулась. Он поднес бокал Адриане – чтобы та выпила глоток, но она залпом осушила его. И ожила. В глазах вновь затеплилась жизнь, речь стала осмысленной:

– Ты сообщил в полицию?

– Нет. То, что я обнаружил, может для следствия оказаться недостаточным, и я намерен сам найти убийцу. Поэтому прошу сохранить в тайне то, что я только что рассказал тебе. Не хочу, чтобы память моей матери была омрачена досужими домыслами, а ее тело было оскорблено вскрытием. К тому же я не очень доверяю венецианским сыщикам. Им так и не удалось подняться до уровня агентов Совета Десяти[13]... Мне нетрудно будет превзойти их.

– Но почему же ее убили? Такую добрую женщину, такую...

– Чтобы обокрасть.

– Но ведь она уже продала свои драгоценности.

– Одна вещь оставалась, – заметил Альдо, не желавший излагать подробности. – Достаточно ценная, чтобы соблазнить мерзавца, которого, клянусь тебе, я рано или поздно поймаю!

– Тебе придется отдать его в руки правосудия?

– Я сам вынесу ему приговор и уверяю тебя, он будет беспощаден... даже если речь пойдет о члене моей семьи, о родственнике...

– Как ты можешь шутить по этому поводу? – возмутилась графиня. – Определенно, война лишила мужчин самого понятия о морали! А теперь расскажи мне все! Как ты узнал об... об этой мерзости?..

– Нет. Я и так слишком много сказал, больше тебе не нужно ничего знать. Напротив, я рассчитывал, что, если ты вспомнишь какую-нибудь деталь или что-либо вызовет у тебя подозрение, ты тут же сообщишь мне об этом.

Он поднялся, она попыталась его удержать:

– Ты уже уходишь?.. Проведи со мной хотя бы этот вечер.

– Нет, благодарю тебя, я должен вернуться домой. Хочешь позавтракать со мной завтра? У нас будет время поговорить... в более спокойной обстановке, – добавил он, бросив взгляд на витраж, за которым просматривался силуэт Спиридона, топтавшегося на галерее.

– Не будь слишком строг к бедному парню. Его грубость объясняется преданностью, но он очень скоро признает тебя!

– Я не уверен, что горю желанием развивать наши отношения. Кстати, куда подевалась твоя Джиневра? Мне бы хотелось обнять старушку.

– Ты увидишь ее в следующий раз, если, конечно, не побежишь за ней в церковь. В это время она на службе... Тебе ведь известно, что Джиневра всегда была очень набожной, и, кажется, старея, она с каждым днем все ревностней молится Богу. Но, в конце концов, пока она сможет на своих старых больных ногах добраться до алтаря, с ней все будет в порядке.

– Ее бедные ноги носили бы ее куда лучше, если б она целыми днями не напрягала колени на плитах Санта-Мария Формозы, моля Иисуса, Мадонну и всех известных ей святых о том, чтобы ее дорогая донна Адриана одумалась и прогнала бы этого варвара из своего добродетельного жилища, – заявила Чечина, бросая в кипящую воду пирожки, предназначенные на обед хозяину.

– Ты называешь варваром красавца Спиридона?

– Так говорит Джиневра, а не я. А еще она утверждает, что с тех пор, как он появился, в доме все пошло вверх дном, донна Адриана совсем голову потеряла. И я не склонна упрекать Джиневру: действительно неприлично, когда вполне молодая дама держит в доме беженца... да еще... ты, верно, и сам заметил, что он недурен собой!

– Как это – неприлично? Он же ее лакей. Веками в венецианских домах была прислуга, иногда даже рабы, которые приезжали откуда угодно, и их зачастую выбирали по внешним данным, довольно строго ответил Альдо. – Твоя подружка и ты – отъявленные сплетницы, но вы слишком быстро забыли, что в доме Орсеоло всегда жили на широкую ногу, до последнего времени, конечно, и что донна Адриана – важная дама!

– Я не сплетничаю! – воскликнула возмущенная Чечина. – И очень хорошо понимаю, кто такая донна Адриана. Только мы с ее старой няней боимся, как бы она сама не позабыла о своем высоком положении. Тебе известно, что она дает ему уроки пения? Это лакею-то! Под тем предлогом, что у него великолепный голос.

Признав про себя, что его кузина несколько злоупотребила своей любовью к музыке, но не желая поддерживать Чечину, Альдо ограничился немного ворчливым: «А почему бы и нет!», – но сам задумался. Что означает эта новая манера одеваться, краситься? В какой степени красавец грек – ибо он им и был – добился расположения своей покровительницы?.. Но, в конце концов, это дело Адрианы, а не его.

Он распорядился, чтобы в первый вечер, который он проводит в доме, стол был накрыт в Лаковой гостиной, и решил надеть один из своих старых смокингов.

– Сегодня вечером я буду ужинать с матушкой и донной Фелицией, – заявил он чрезвычайно взволнованному Дзаккарии. – Ты поставишь стол на равном расстоянии от обоих портретов... Так, чтобы я мог видеть их обеих одновременно...

На самом деле, перед тем как принять решение, которое могло тяжело отразиться на его будущем, Альдо искал опоры в прошлом. В этот вечер тишину гостиной должны были оживить воспоминания. Души двух женщин, воспитывавших его с юных лет и оказавших на Альдо значительно больше влияния, чем отец, который был слишком занят своими делами и часто отсутствовал, будут находиться рядом. Как всегда, объединенные любовью к нему, они проявят внимание и готовность помочь.

Никакой претенциозности или нарочитости не было в портретах женщин, изображенных в полный рост и стоявших друг напротив друга среди лакированных изделий. Сарджент изобразил Изабеллу Морозини яркой блондинкой, каковыми якобы являются истинные венецианки, с отливающей жемчугом кожей; она, как лилия из чашечки цветка, вырастала из черного бархатного платья, облегающего тело; при таком великолепии открытых плеч художнику не потребовалось никаких украшений, разве что шлейф платья, протянувшийся почти по-королевски. И только на безымянном пальце изящнейшей руки поблескивал изумруд.

Такую строгость придавало портрету современное исполнение, которое, как ни удивительно, прекрасно сочеталось с творческой манерой Винтерхальтера. Мастер изображения зрелых красавиц в пышных оборках, вероятно, вынужден был подчиниться требованиям позирующей ему женщины. Ни блестящий атлас, ни воздушный муслин, ни пенящиеся воланы не подошли для Фелиции Морозини! Длинная и строгая черная амазонка в полной мере подчеркивала царственную красоту дамы в маленькой шляпке с белой вуалью, венчающей густые локоны черных блестящих волос. Эту красоту Фелиция сохраняла и в преклонном возрасте.

Родившись в семье герцогов Орсини, одной из самых знатных в Риме, донна Фелиция скончалась во дворце Морозини в 1896 году. Ей к тому времени исполнилось восемьдесят четыре года. Альдо было уже тринадцать, достаточно много, чтобы он успел полюбить эту важную и очень строгую даму непреклонного нрава, с неукротимой жизненной энергией, которую не сломил даже возраст. За ней числился ряд подвигов, и потому в семье она слыла героиней.