Хромой из Варшавы. Книги 1-15

Повеселев от сознания такой перспективы, Альдо заказал себе на ужин икру, он всегда обожал эти крохотные серые яички, «кашку» – утку на вертеле, начиненную яблоками, и «колдуньи» – поляки утверждали, что богиня, решившая искупаться в Вилейке и оставшаяся на земле из-за хитрости возлюбленного, дала этот рецепт для своего свадебного обеда. «Колдуньи» напоминали равиоли, начиненные мясом, говяжьими мозгами и пахнущие майораном; их варили в воде, а затем ели ложкой, отправляя в рот нераскусанными, чтобы они лопались только во рту. Выбирая напиток, Морозини, чтобы не ошибиться, заказал шампанское, которое, по крайней мере, должно было помочь переварить блюдо.

Оглядывая сверкающий хрусталем и столовым серебром зал ресторана, Альдо размышлял о том, что жизнь иногда преподносит довольно странные сюрпризы. Дианора, должно быть, и отдаленно не представляла себе, что Альдо ждет ее, думая о другой, да и он сам прекрасно понимал, что их недавняя встреча скорее всего протекала бы совсем иначе, если бы Анелька не вышла на авансцену. Безутешная нимфа Вислы оказала Альдо большую услугу, сделав его менее восприимчивым к колдовской силе слишком сладких воспоминаний. Внушив Морозини новое чувство, девушка подействовала на него, как очаровательный защитный экран, который ставят перед горящим камином, чтобы смягчить жар. Но если уж говорить о пламени, то Альдо сжигало жгучее желание увидеть ее снова.

К несчастью, у него оставалось мало времени, если он хотел сесть на поезд завтра вечером, отсрочка отъезда означала задержку на несколько дней. А его ожидало много важных дел... С другой стороны, даже если он умирал от желания встретиться с Анелькой, стоило ли терять время из-за девушки, влюбленной в другого мужчину и, по всей видимости, не проявляющей к нему самому никакого интереса? Может быть, разумнее отойти в сторону?

Эти вопросы занимали Морозини на протяжении почти всего ужина, стараниями оркестрантов, игравших то веселые мазурки, то душераздирающие ноктюрны, уподобившегося шотландскому душу[18].

Проглотив кофе – один из тех мерзких напитков, секрет которых известен во всех отелях, – Альдо вернулся в бар, где, помимо неназойливого пианиста, ему нечего было опасаться, к тому же тихая обстановка, царившая здесь, его вполне устраивала. Забравшись на высокие табуреты и попивая разные напитки, в зале сидели несколько мужчин. Альдо предпочел коньяк неизвестно какой выдержки и несколько минут согревал в ладонях хрустальный бокал, вдыхая аромат напитка и провожая глазами сизые клубы дыма, поднимающиеся от его сигареты.

Опустошив бокал, он задумался, не заказать ли другой, но в этот момент бармен, только что ответивший на телефонный звонок, подошел к его столику:

– Господин простит меня, если я позволю себе предположить, что он герцог Морозини?

– Так и есть.

– Я должен передать вам просьбу. Госпожа Кледерман только что вернулась и просила передать вам, ваша светлость, что слишком устала и не может продлить вечер, она удалилась к себе...

– Госпожа... как вы сказали? – вздрогнул Альдо, испытав странное чувство, будто потолок свалился ему на голову.

– Госпожа Дианора Кледерман, та прекрасная дама, с которой, как мне показалось, ваше высочество беседовали в холле перед ужином... Она просит извинить ее, но...

Морозини выглядел таким ошарашенным, что бармен, забеспокоившись, подумал, не допустил ли он оплошности, как вдруг его собеседник ожил и засмеялся:

– Не беспокойтесь, друг мой, все хорошо! Но было бы еще лучше, если бы вы принесли мне другую порцию коньяка...

Когда бармен выполнил просьбу, Морозини положил ему в руку купюру:

– Не скажете ли вы мне, какой номер занимает госпожа Кледерман?

– О, конечно! Королевские апартаменты, разумеется...

– Разумеется...

Вопреки возможным опасениям, понадобился очередной бокал коньяку, чтобы Альдо пришел в себя после третьего сюрприза этого вечера, и не самого незначительного! То, что Дианора снова вышла замуж, его не удивило. Он допускал такую возможность. Роскошь, которую демонстрировала молодая женщина, ее сказочные драгоценности – те, что дарил ей старик Вендрамин, не производили такого впечатления! – все это позволяло предположить наличие чрезвычайно богатого мужчины. Но чтобы им оказался цюрихский банкир, чью дочь мэтр Массария предлагал ему в жены, – такое даже представить себе было невозможно! Умереть со смеху! Если бы он согласился, Дианора стала бы его тещей! Просто сюжет для трагедии... или бульварной комедии, которые так обожают французы.

Приключение казалось даже забавным и заслуживало короткого продолжения. Поболтать с женой швейцарского банкира было бы увлекательно!

Оторвавшись наконец от кресла, Морозини направился к большой лестнице и, не торопясь, стал подниматься. Спрашивать у портье, где находится королевский номер, не было необходимости: для завсегдатая отелей найти его было делом нехитрым. Поднявшись на второй этаж, Альдо подошел к внушительной двойной двери и постучал, размышляя о том, что заставило Дианору, путешествующую, очевидно, в обществе одной горничной, поселиться в таком огромном помещении. Во всех больших отелях королевские апартаменты состояли, как правило, из двух гостиных, четырех или пяти спален и стольких же ванных комнат. Правда, Дианора никогда не была склонна к простоте...

Ему открыла горничная. Ни о чем не спросив Морозини, она повернулась на каблуках и повела его за собой в прихожую, затем в гостиную с мебелью в стиле ампир и оставила его там. Комната выглядела величественно, мебель, украшенная позолоченными сфинксами, была высшего качества, на стенах висело несколько пейзажей хорошей работы, но эта обстановка больше подходила для официальных приемов, чем для интимных бесед. К счастью, красивый огонь, горевший в камине, немного смягчал впечатление. Альдо подсел к единственному теплому местечку в гостиной и зажег сигарету.

Выкурил еще три и уже начинал терять терпение, когда дверь наконец открылась и в комнату вошла Дианора. При ее появлении Морозини встал.

– Неужели у вас принято открывать дверь первому встречному? – насмешливо спросил он. – Ваша камеристка не дала мне возможности даже назвать себя.

– Ей этого не требовалось. Но вы не очень-то торопились подняться ко мне.

– Никогда этого не делаю без приглашения. Но, если бы вы меня позвали, я бы пришел немедленно.

– Тогда почему же вы здесь, я ведь вас не звала?

– Страстное желание поговорить с вами тому причиной! Прежде вы, как правило, рано не ложились. Да и ваш ужин не затянулся. Вы вернулись рано. Неужели там было до такой степени скучно?

– Скучнее, чем вы думаете! Граф Солманский, безусловно, образцовый джентльмен, но с ним так же весело, как с тюремной дверью, а его дом излучает холод...

– Зачем же вы пошли туда в таком случае? Ведь прежде у вас не было привычки посещать людей, которые вам не нравятся или нагоняют скуку?

– Я согласилась пойти на этот ужин, чтобы доставить удовольствие мужу, который поддерживает деловые контакты с Солманским. Но я, кажется, не говорила вам, что снова замужем?

– Я узнал об этом от бармена, и, конечно, для меня ваше замужество не было большим сюрпризом, к тому же такой способ вхождения в курс дела не хуже любого другого. Кстати о сюрпризах, не его ли приготовила для меня Луиза Казати в тот вечер? Счастливое событие произошло недавно?

– Не совсем. Я замужем два года!

– Искренне поздравляю вас. Итак, Дианора теперь швейцарка? – добавил Морозини с наглой улыбкой. – Неудивительно, что вы вернулись в отель так рано! В Швейцарии ложатся засветло! Между прочим, это очень полезно для здоровья!

Дианора явно недооценила шутку гостя. Она повернулась к нему спиной, позволив таким образом полюбоваться своей прекрасной фигурой в длинном домашнем платье из тончайшей льняной ткани белого цвета, отделанной горностаем.

– Я считала вас более деликатным, – прошептала она. – Если вы намерены говорить мне неприятные вещи, я очень скоро сожалею, что приняла вас.

– Отчего вы решили, что я хочу вызвать ваше недовольство? Мне просто казалось, что прежнее чувство юмора не изменило вам. Но, если это не так, поговорим, как добрые друзья. Скажите мне, как вы стали госпожой Кледерман? Любовь с первого взгляда?

– Никоим образом... во всяком случае, что касается меня. Я познакомилась с Морицем в Женеве, во время войны. Он сразу стал за мною ухаживать, но тогда я хотела оставаться свободной. В дальнейшем мы встречались неоднократно, и в конце концов я согласилась выйти за него замуж. Этот человек очень одинок!

Морозини ее рассказ показался слишком сжатым, и он поверил в эту историю лишь частично: Альдо никогда не встречал коллекционера, страдавшего от одиночества. Страсть, которая жила в нем, всегда могла заполнить минуты досуга, если допустить, что у него их было много. Что вряд ли соответствовало действительности, коль скоро речь зашла о дельце такого масштаба, как Кледерман. Однако Морозини оставил эти мысли при себе, удовольствовавшись небрежным замечанием:

– Так ли уж он одинок? В той среде, где я теперь вращаюсь, среди коллекционеров, ваш супруг довольно известен. Если не ошибаюсь, у него есть дочь, как я слышал?

– Да, есть, но я ее почти не знаю. Это странное и очень независимое существо. Она много путешествует, удовлетворяя свою страсть к искусству. Короче, мы не нравимся друг другу...

Этому Морозини готов был поверить. Какая разумная девушка захотела бы увидеть своего стареющего отца пылающим любовной страстью к столь ужасной сирене! Между тем сирена вновь подходила к Альдо, и великолепие этой женщины поразило его больше, чем недавно в холле, хотя Дианора сняла свой роскошный наряд и надела это простое белое платье, которое, распахиваясь на ходу, напоминало Альдо, что у его бывшей возлюбленной самые красивые ножки в мире. Чтобы полюбоваться этим зрелищем несколько дольше, он отошел к камину и прислонился к нему спиной, поймав себя на мысли о том, надето ли что-нибудь у Дианоры под платьем. Не так уж много, наверное.

Чтобы стряхнуть очарование, Альдо закурил и спросил:

– Боюсь показаться бестактным, но хочу спросить: вам очень нравится жить в Цюрихе? Я скорее представляю вас в Париже или Лондоне. Правда, и Варшава оказалась веселее, чем я думал. Я очень удивился, встретив здесь вас.

– А я – вас. Зачем вы сюда приехали?

– На встречу с клиентом. Ничего увлекательного, как видите... Но вы не изменили своей привычке отвечать вопросом на вопрос.

– Не будьте занудой! Я вам уже ответила. Мы, несколько друзей и я, решили совершить путешествие по Центральной Европе, но Польша их не привлекала. Поэтому я оставила своих попутчиков в Праге и приехала в Варшаву одна, чтобы повидать Солманского, но завтра я присоединюсь к ним в Вене. Ну что, на этот раз вы удовлетворены?

– Пожалуй. Только я плохо представляю себе вас в роли деловой женщины.

– Вы преувеличиваете мою роль. Скажем так: для Морица я... роскошная посыльная. В каком-то смысле его витрина: он очень гордится мной...

– Не без основания! Кто лучше вас смог бы носить аметисты Великой Екатерины или изумруд Монтесумы?

– Не считая отдельных украшений, купленных у одной или двух великих княгинь, бежавших от русской революции. То, что было на мне сегодня вечером, – из их числа... Однако я так и не удостоилась чести предстать перед публикой в драгоценностях, имеющих историческую ценность: Мориц слишком дорожит ими! Но... скажите мне, вы в них разбираетесь?

– Это мое ремесло. Если вы этого не знаете, я скажу вам: ваш покорный слуга – знаток древних камней.

– О, мне это известно... но не могли бы мы сменить тему, оставив в покое моего мужа?

Она поднялась с подлокотника кресла, на котором сидела, приоткрыв точеную ножку, подошла к Морозини, прекрасно понимая, что отступать ему некуда, если только он не хочет показаться смешным, изворачиваясь между ней и камином.

– Какую же тему вы предлагаете?

– Поговорим о нас с вами. Неужели удивительное совпадение, благодаря которому мы встретились столько лет спустя, не поразило вас? Я охотно допускаю, что это... перст судьбы.

– Если судьба задумала бы вмешаться в наши отношения, встреча должна была бы состояться до того, как вы вышли замуж за Кледермана. Он стоит между нами, и нельзя этого не учитывать...

– Ну не до такой же степени! Мой муж в данный момент на краю света. В Рио-де-Жанейро, если говорить точнее... а вы рядом со мной. Мы ведь, кажется, были большими друзьями когда-то?

С подчеркнутым раздражением Альдо выпустил изо рта струю сигаретного дыма, не направляя ее, однако, в лицо молодой женщины, но, видимо, надеясь, что таким образом защитит себя от непередаваемого очарования, которое она излучала.

– Мы никогда не были друзьями, Дианора, – жестоко возразил он. – Мы были любовниками... и очень страстными, как мне помнится, но именно вы предпочли порвать эти отношения. Любовь невозможно собрать по кусочкам.

– Костер, который считают погасшим, способен отбрасывать пылающие искры! Я из тех, кто предпочитает ловить момент, Альдо, и надеялась, что ты думаешь так же. Нет, я не предлагаю тебе любовную связь, просто хотела бы на мгновение вернуться в чудесное прошлое. А ты сегодня обворожителен, как никогда...

Она уже стояла совсем близко, слишком близко, чтобы его душа и чувства оставались безучастными. Сигарета упала к их ногам.

– Ты необыкновенно красива.

Это был всего лишь вздох, но она уже почти прильнула к нему! В следующую секунду белое платье соскользнуло на руку Альдо, обнявшего молодую женщину за талию; его предположение подтвердилось: под платьем на Дианоре не было ничего. Прикосновение к ее божественной шелковистой коже окончательно разбудило желание, которое теперь мужчина никак не хотел сдерживать.

Возвращаясь в свой номер под утро, когда слуги отеля начинали расставлять у дверей вычищенную обувь постояльцев, Морозини падал от усталости и ощущал себя легким, как перышко. От того, что произошло, он помолодел на десять лет, ночь с Дианорой оставила после себя необыкновенное ощущение свободы. Может быть, потому, что их связывала теперь не любовь, а взаимное стремление к полному удовлетворению желания, осуществившемуся естественным путем. Их тела соединились, сплелись в порыве страсти и, как бы шутя, осыпали друг друга прежними ласками, которые тем не менее казались им абсолютно новыми. Никаких вопросов, клятв, признаний, не имевших более смысла, а лишь неистовая и утонченная жажда удовольствия, которое только можно испытать в объятьях друг друга. Тело Дианоры было произведением искусства, созданным для любви. Оно умело доставлять сказочное наслаждение, но Альдо не стремился испытать его вновь. Их последний поцелуй был действительно последним, подарен и получен на перекрестке дорог, уходящих в разные стороны. При этом ни один из них не почувствовал сожаления.

Как заметила, смеясь, Дианора, «время вернулось», но только на несколько часов. Настоящим их прощанием оставалось для них то, прежнее, происходившее на берегу озера Ком, и Морозини вдруг обнаружил, что больше не страдает, вспоминая о нем. Может быть, потому, что в течение всей этой страстной ночи другое лицо, словно маска, закрывало черты Дианоры...

«Завтра или скорее в ближайшее время я попытаюсь увидеть ее вновь, – подумал Альдо, ныряя под одеяло, чтобы чуточку поспать. – Если мне это не удастся, я опять приеду в Варшаву...»

Идея была безрассудной, но довольно приятной. И все из-за нового ощущения свободы! Морозини прекрасно сознавал, что должен также считаться с доверенной ему Симоном Ароновым миссией, из-за которой у Альдо вряд ли останется время бегать за юбкой, какой бы восхитительной она ни была.

Прекрасный сон, убаюкавший его, резко оборвался при появлении подноса с завтраком, что принес ему около девяти часов официант в черном костюме. Между серебристым кофейником и корзиночкой с булочками лежало письмо. Поскольку на конверте было обозначено только имя, Морозини взял его с веселой улыбкой: слова прощания уже произнесены, а Дианоре захотелось еще что-то сказать ему? Впрочем, это было бы так по-женски…

Но то, что прочел Альдо, не имело никакого отношения к посланию Купидона. На белом листке мужским почерком было начертано всего несколько слов:

«Вчера вечером убит Элиас Амсхель. Из отеля поезжайте прямо на вокзал и будьте осторожны!»

Подписи не было. Вместо нее только звезда Соломона.

Глава 4.

Пассажиры Северного экспресса

– Odjadz!.. Odjadz![19]

Начальник вокзала громким голосом, усиленным рупором, предлагал пассажирам подняться в вагоны. Северный экспресс, дважды в неделю совершавший рейс Берлин – Варшава и обратно, готов был, выпустив пар, умчаться вперед и прочертить в центре Европы голубую стальную линию. Тысяча шестьсот сорок километров за двадцать два часа двадцать минут!

Один из самых роскошных скоростных поездов довоенного времени вновь начал совершать этот маршрут только два года назад. Раны оставленные войной, были неисчислимы и очень тяжелы, но общение между людьми, связь с городами, странами должны были возродиться.

Поскольку вагоны сильно пострадали, очень скоро стало ясно, что их надо заменить, и именно в этом, 1922 году Международная компания спальных вагонов и европейских скоростных поездов с гордостью подарила своим пассажирам новые длинные вагоны темного цвета с желтой полосой, только что сошедшие с конвейеров английских заводов; комфортабельность нового Северного экспресса вызвала всеобщий восторг.

Забившись в угол у окна своего одноместного купе и глядя в щель между занавесками, Морозини наблюдал за обычной в последние минуты суетой на перроне. Призыв начальника вокзала расставил все по своим местам. Люди еще махали руками и платочками, но в их глазах уже появилась некая печаль, всегда сопровождающая бурное прощание. Никто уже ни о чем не говорил – за исключением отдельного слова или наставления! – и постепенно тишина воцарилась на перроне. Так же, как в театре после того, как распорядитель ударил три раза.

Захлопали дверцы, затем раздался резкий свисток, и поезд задрожал, застонал, словно ему больно было отрываться от вокзала. Медленно и величественно состав покатил по рельсам, ритмично застучали колеса, затем скорость увеличилась, и наконец, когда отзвучал последний торжествующий свисток, локомотив устремился в ночь, взяв направление на запад. Поехали, и быстро поехали!

Морозини с чувством облегчения встал, снял каскетку и пальто, бросил их на коричневые бархатные подушки и потянулся, зевая. День, проведенный в номере отеля, где он слонялся без дела из угла в угол, утомил его больше, чем любая многочасовая беготня по улице. Причиной тому было нервное напряжение. Если он решил последовать совету Симона Аронова, то только потому, что было бы безрассудно не принять его всерьез. Смерть доверенного лица, должно быть, расстроила Хромого – а может быть, причинила ему сильную боль! – и он не хотел еще через несколько часов потерять эмиссара, на которого возлагал все свои надежды. Морозини пришлось остаться в гостинице, отказаться от удовольствия высунуть нос на улицу, прогуляться по Мазовецкой или посидеть в таверне Фукье. Правда, погода опять испортилась, и потоки дождя вовсе не располагали к сентиментальной прогулке.

Тогда для правдоподобия Альдо сказался больным. Ему принесли в номер завтрак, газеты, но ни французы, ни англичане ничего не писали о смерти маленького человека в круглой шляпе. Что же касается польских газет, из которых можно было бы что-то узнать, то Морозини не понимал в них ни слова. Он переживал эту смерть тяжелее, чем мог предполагать. Элиас Амсхель был приятным, воспитанным человеком, и всегда было очень забавно наблюдать, как он появляется в зале аукциона со своим эскортом янычар, неизменно сохраняя на лице спокойную улыбку добросовестного служащего. Случившаяся трагедия доказывала, что Морозини предстоит столкнуться с людьми беспощадными и жестокими. И хотя это не пугало Альдо, он все же решил, что необходимо вести себя осторожно, думать, куда идешь. Об обстоятельствах убийства он надеялся узнать больше в Париже, у Видаль-Пеликорна, который, судя по всему, является одной из главных «пружин» в организации Хромого.

Чтобы убить время, Морозини попросил принести колоду карт, раскладывал пасьянсы и через окно смотрел, что происходит на площади. Таким образом около полудня он стал свидетелем отъезда Дианоры, окруженной горой чемоданов и коробок, которые без конца пересчитывала ее горничная.

Юный Сигизмунд, столь же почтительный, как накануне, порхал вокруг Дианоры, как шмель вокруг розы. Молодая женщина ни разу не подняла глаз на окна отеля, но, если задуматься, в этом не было никакого смысла: разве они не решили, что не будут искать новых способов увидеть друг друга, как только закончится ночь? Отъезд бывшей возлюбленной был единственным немного забавным развлечением в течение этого бесконечного дня, и, когда настал час покинуть гостиничную тюрьму, Альдо с огромным облегчением отправился на вокзал.

Покончив с необходимыми формальностями при отъезде из отеля, Морозини решил, что время предосторожностей уже наступило. Поэтому он прежде всего отказался от предложенного фиакра и подозвал Болеслава, которого заметил среди кучеров, дожидающихся своей очереди. Тот немедленно подбежал, а Альдо залечил рану отвергнутого возницы несколькими злотыми.

Сев в фиакр, Морозини тут же спросил Болеслава, не сообщали ли в газетах о произошедшем накануне убийстве, добавив, что в отеле прошел такой слух, но оно могло быть ошибочным.

– Ошибочным? – воскликнул Болеслав. – О, нет! Напротив, гнуснейшее, но свершившееся преступление. Сегодня о нем все говорят, и убийство, между прочим, чрезвычайно жестокое...

– Неужели? – пробормотал Морозини, ощутив неприятный холодок в груди. – А кто жертва, известно?

– Не совсем. Какой-то еврей, это точно; его тело нашли у входа в гетто, между двумя башенками, однако узнать его было трудно, так как у покойного просто не было лица. Помимо всего прочего, беднягу пытали перед смертью. Говорят, смотреть на него невыносимо...

– Но кто мог совершить подобное преступление?

– В том-то и загадка. Никто не имеет ни малейшего представления. Газеты пишут о неизвестном из еврейского квартала, и я думаю, что полиции нелегко будет узнать больше.

– Но все же должны остаться какие-то следы? Даже ночью кто-то мог увидеть...

– Никто ничего не увидел или молчит. Знаете, в этом районе люди не очень болтливы, не любят иметь дело с полицией, даже если она не русская. Для них все полицейские стоят друг друга.

– Я полагаю, что разница все же есть?

– Конечно, но поскольку до сих пор этих людей не трогали, они хотят, чтобы так и продолжалось.

О чем мог думать Симон Аронов в этот час? Может быть, он жалел, что обратился к нему, ведь, какой бы секретной их встреча ни была, за Морозини, должно быть, следили, шпионили.

Представив себе фигуру Хромого, его страстное и значительное лицо, Альдо тут же отбросил мысль о его сомнениях. Этот человек, призванный исполнить благородную миссию, этот рыцарь, достойный былых времен, был не из тех, кого можно запугать ужасным преступлением – он слишком хорошо знал, что это такое, – или еще одной смертью, даже если это смерть друга. Договор сохранял силу, иначе Хромой сумел бы положить ему конец, добавив несколько слов в своем послании. Морозини же был преисполнен полнейшей решимости оказать помощь, которую ждали от него. Завтра вечером он будет в Париже, а на следующий день, наверное, сможет сделать первый шаг, встретившись с Видаль-Пеликорном. Человек с таким именем наверняка неординарен.

Поезд мчался по широкой долине, начинавшейся за Варшавой. Несмотря на комфорт и уют в купе, Морозини почувствовал, что ему необходимо выйти из этой коробки. День, проведенный взаперти, вызвал у него желание подвигаться, повидать людей, хотя бы для того, чтобы избавиться от навязчивых размышлений о маленьком человеке в круглой шляпе. Глупо, но, как только Альдо начинал думать о нем, ему хотелось плакать...

Услышав звон колокольчика, означающий, что для первой группы пассажиров уже накрыты столы, Морозини отправился в вагон-ресторан. Церемонный метрдотель в коротких брюках и белых чулках провел его к единственному пока еще свободному столу и предупредил, что три места рядом с ним уже зарезервированы, следовательно, обедать ему придется в компании этих пассажиров...

– Если, конечно, вы не предпочтете подождать. Вторая группа будет числом поменьше…

– Право же нет, не стоит! Я уже здесь и остаюсь! – заявил Морозини, которого совсем не соблазняла перспектива оказаться вновь в одиночестве даже на час. Тогда как в вагоне-ресторане с его сияющими маркетри, столами, украшенными цветами и освещенными настольными лампами под оранжевого цвета шелковыми абажурами, обстановка была вполне приятной. Вокруг сидели элегантные мужчины, а среди женщин две-три показались ему хорошенькими.

Решив проблему, Альдо углубился в чтение меню, хотя был не очень голоден. Голос метрдотеля, говорившего по-французски, заставил его поднять глаза.