Зеленый дол

— Разве я собираюсь мешать? Я только прошу, чтобы без меня они не ходили на участок.

— Неправильно вы ставите вопрос, Александр Александрович, — сказал дядя Вася.

— А если погубят Чародейку, с кого спросите? С них или с меня?

— Это верно, — подтвердил Харитон Семёнович. — С них чего спрашивать! Они ещё несовершенные. С тебя спросим. Невозможно, чтобы этакая красота пропадала.

— Тогда позвольте мне контролировать их работу.

— Как, ребята? — спросил Харитон Семёнович.

— Пускай контролирует, — Петя вздохнул, — только мы всё равно дежурных будем ставить. И пускай наши приказы не срывают.

— Не будем срывать, Александр Александрович? Как же им без приказов?

— Пусть висят.

— Ну вот и договорились.

Люди стали расходиться. А когда полянка опустела, со стороны Мараморушки сквозь кусты пробрался Димофей с консервной банкой, наполненной мутной жидкостью. Опасливо оглянувшись, он сел на корточки возле стебелька Мильтурумки и стал поливать землю.

— Больше меня к тебе не пустят, — 　грустно сказал он стебельку. — Дяденька не велит к тебе ходить. Ты расти скорее, вырастай, как петькины. А то ты совсем маленький — меньше всех. Большим-то хорошо, а маленьким плохо. Маленьких отовсюду выгоняют. Вот подкормлю тебя последний разочек…

— Что ты тут делаешь? — раздался за его спиной голос.

Димофей вздрогнул и выронил банку. Позади него стоял агроном.

— Поливаю.

— Ну вот, как будто чувствовал! Да разве можно?!

— Можно. Я не чей-нибудь, я свой колосок поливаю.

— Нет, они всё загубят! — агроном всплеснул руками. — Я же объяснял твоим приятелям, что от перекормки пшеница зажирует! Ты понимаешь? Зажирует.

— Не знаю, — на всякий случай сказал Димофей.

Дома Александр Александрович с возмущением поведал эту историю Лёле, но она отнеслась к рассказу отца легкомысленно.

Как навредил Димофей бригаде, ей стало понятно только на следующий день, когда она отнесла отцу на поле завтрак и с пустым ситцевым платочком возвращалась домой.

По пути ей встретился Петя.

— Ты куда? — спросила она.

— Так просто хожу.

— Папа говорит, что скоро из района приедут смотреть нашу поляну. Журналисты какие-то приедут. Фотографы.

— И пускай едут.

— Папа просил для них узнать кое-какие данные. Какого числа сеяли, как удобряли. Я ему сказала, что это всё у нас в дневнике записано. Дадим ему дневник. Да, Петя?

— Не дам, — отрезал Петя. — Он учёный, пускай сам разбирается.

— Как же так? А я обещала.

— Ты обещала? А он нас на полянку не велел пускать.

— Да что ты, Петя!

— То и говорю, — голос Пети дрожал. — Вчера идём с Федькой — дежурным, а дедушка Егор стал поперёк дороги и не пускает. Говорит: «Нельзя». Мы говорим: «Мы на свою полянку». А он говорит:　«Всё одно — нельзя». Мы думаем, не понимает старый, говорим: «Мы на участок Чародейки». А он говорит: «Вот и не велено пускать на участок». Мы говорим: «Как не велено?» А он говорит: «Не велено, и всё тут…»

Дальше Петя не мог продолжать и махнул рукой.

Поднявшись на бугор, он сел на камень. Лёля остановилась рядом. С холма медленно сползали тени облаков, и дорога становилась то темнее, то светлее. Вдали косили. Колхозницы в белых платках окашивали узкие полоски между дорогой и рожью, чтобы не пропала даром ни одна травинка, а дальше, по усеянному цветами полю, ходили конные косилки, оставляя позади полосы тёмно-зелёной влажной кошевины. Деловито жужжали пчёлы, в траве стрекотали на крошечных швейных машинках кузнечики. Вокруг шла спокойная, бесперебойная работа.

— Пойти покосить, что ли, — сказал Петя.

И Лёля поняла, что он страдает оттого, что у него отобрали Чародейку и ему не к чему приложить руки.

— Знаешь, Петя, ты, когда кончишь семилетку, поезжай в город, — сказала она.

— Чего я там не видел?

— Там тебе лучше будет. Там машины ходят, автобусы.

— А у вас нет, что ли, машин? — Петя усмехнулся. — У нас такие машины есть, какие в городе только в кино показывают. Видала комбайны в «Кубанских казаках»? Ну вот. А тут ты правдашный комбайн увидишь.

— Всё равно, в городе лучше. Там садики есть, парки.

— А у нас — погляди: леса да боры. Такие леса, что заплутаться можно. Это тебе же садик.

— А в городе — магазины, — упрямо возражала Лёля.

— На что мне магазины?. Мне в лесу, всё равно, что в сельпо: где белые, где подосиновики, где земляника — всё знаю. Иду и беру. У вас там в городе в контору усадят бумаги писать — всё равно, как в школе. А тут наша работа на солнышке да на тёплом ветерке, и земля у нас добрая. — Петя взглянул на Лёлю и доверительно продолжал: — Я ведь　без анализов землю понимаю. Анализ — это так только, для проверки. А ты мне дай землю поглядеть да понюхать, и я тебе скажу, какое ей надо удобрение. Отец, и то дяде Васе говорил: «Из Петьки, говорит, хитрый хлебороб получится».

— Ну, как хочешь, — сказала Лёля.

— А тебя что, в город отправят? — подумав немного, спросил Петя.

— Не знаю ещё. Папа велел самой решать. Как решу, так и будет.

— И как решила? — Петя внимательно посмотрел на неё.

— Прямо не знаю. Когда на полянке работали, интересно было. А теперь опять скучно. Наверно, поеду.

— Да ты что? — заволновался Петя. — Мы ещё что-нибудь надумаем. Без дела не останемся.

— Надумаем — опять отберут. Правда?

Петя не ответил. Лицо его постепенно　 светлело. Он смотрел прямо перед собой так, словно в воздухе было что-то написано.

— Ты погоди, — сказал он вдруг, поднимаясь. — Чародейка наша будет. Погоди в город-то ехать.

Всю дорогу, до самой деревни, Петя весело насвистывал и, только когда дошли до агролаборатории, проговорил:

— Скажи отцу: Федька сегодня принесёт дневник. Пускай читает.

11. ЗАСЕДАНИЕ ПРАВЛЕНИЯ

Через неделю в «Зелёный дол» приехали фотограф, корреспондент и представитель районного отдела сельского хозяйства.

В этот же день из Академии сельскохозяйственных наук, куда Александр Александрович сообщил о досрочном созревании Чародейки, пришёл ответ.

Учёные писали осторожно: по их мнению, сокращение вегетационного периода Чародейки на опытном участке «Зелёного дола» ещё ни о чём не говорит. Вряд ли это свойство сразу закрепится на многие поколения. В других местах бывали отдельные случаи и более раннего дозревания, но полученные семена на следующий год давали, к сожалению, обыкновенную пшеницу.

Александр Александрович предупредил корреспондента, чтобы он не очень обнадёживал читателей, и повёл гостей на полянку.

И тут произошёл конфуз, о котором долго потом говорили, посмеиваясь, во всем районе.

На полянке Чародейки не оказалось.

На том месте, где росла пшеница, чернела глубокая четырёхугольная яма, на дне её прыгала лягушка. Было ясно: ребята выкопали пшеницу и пересадили на другое место. Бросились искать ребят, но никого, кроме Димофея, найти не удалось. Димофей ничего не знал.

Районные гости походили, походили, покачали головами и уехали домой.

Вечером Харитон Семёнович собрал правление. На заседание пригласили Клавдию Васильевну, только что приехавшую из Москвы, и дедушку Егора, не укараулившего пшеницу.

— Надо по поводу вашего Пети, Харитон Семёнович, принимать какие-то меры, — волнуясь, говорил Александр Александрович. — А то он у нас и клуб выкопает и унесёт.

— Ничего не боится парень, — заметил дедушка.

— А это, по-твоему, плохо? — спросила Дуся.

— Вот будут у тебя детки, тогда узнаешь, плохо это или хорошо.

— Ладно, если они с умом пересадили. А если корни пообрывали? — задумчиво проговорил дядя Вася. — Как это ты не уследил?

— Да как же уследить! Напустили на меня Коську, ровно приманку, загонял меня Коська. Я думал, он в саду, по яблоки забрался, побег за ним. Сперва туда, потом сюда. Вот ведь дело какое.

— Надо комсомольскую организацию мобилизовать на воспитательную работу, — сказал дядя Вася. — Ты, Дуся, секретарь комсомольской организации, должна и на пионеров обращать внимание.

— А, между прочим, ваш комсомол тоже яблоки сбивает, — заметил дедушка　Егор. — Вот ведь дело какое.

— Погоди, дед, — Харитон Семёнович　 встал и стукнул карандашом по столу. — У меня есть такое предложение. Первое — поручить Дусе выяснить, куда Петька пересадил пшеницу. Второе — отправить всю его пятую бригаду к нашим косцам, на заливные луга. Пусть там немного поостынут. Без них тут хлопот не оберёшься. Как вы считаете?

— А я считаю, что ни Петя, ни его друзья не виноваты, — тихо проговорила Клавдия Васильевна.

— Кто же виноват, позвольте узнать? — ехидно спросил Александр Александрович.

— Больше всех — вы. Потому что не доверяли ребятам, потому что мешали их инициативе.

— Значит, вы предлагаете нам сложить　руки? И пусть они делают, что хотят?

— Нет, почему же. Им надо помогать. Но умело помогать. Вам, Александр Александрович, кажется случайностью, что они вырастили Чародейку. А, между тем, никакой случайности в этом нет. Им помогала Дуся, помогал Голубов, я им тоже немного помогала…

— Вы тоже знали? — удивился Александр Александрович.

— Нет, не знала. Но я слишком долго прожила на свете, чтобы не догадаться об этом. И часто на уроках я рассказывала, как вести работы на опытном участке, как вести дневник…

— Вот почему у них такой подробный дневник! — догадался Александр Александрович.

— И было так приятно видеть, как во время таких разговоров загораются глаза у Пети, у Лёли, у Феди, у Кости и у Толи. — Учительница улыбнулась. — Видите, я вам их всех перечислила, хотя никто　мне о них ничего не говорил.

— Хоть бы узнать, где они ее посадили, — смущенно сказал Александр Александрович.

— А зачем? — возразила учительница. — Когда им станет трудно, они сами придут к вам за советом. Поверьте мне — сами придут.

В конце концов было решено оставить ребят в покое и не вмешиваться в их дела.

12. ЕЩЁ ОДНО ПИСЬМО

В августе в «Зелёном долу» дозревали хлеба. Стоит задеть плечом тяжёлый колос, проходя по дороге, и он станет долго-долго кивать вслед, словно желая путнику доброго пути.

Каждое утро, чуть свет, агроном и Харитон Семёнович выходили на поля, стараясь не пропустить лучшего часа начала　уборки.

Всюду появились цветы.

На брошенной ребятами полянке, между ветвями ольшаника, повисли цветочки лазухи, похожие на жёлтые лампочки, с лиловыми, загнутыми вверх абажурами. Тут же ярко белели царские очи, отвечая на ласку теплых лучей солнца застенчивым робким запахом. Кое-где между ними жёлтая рябинка выставляла плотные букеты отливающих поблёкшим золотом пуговиц и нахально забивала все другие запахи своей горьковатой, аптечной вонью.

В Николином борке расцвёл прелестный скромный вереск с такими маленькими листочками, что они издали были похожи на еловую хвою, и с бледно-розовыми цветочками, припаянными к тонким прутьям.

А еще дальше, у Даниловской ляды, склоны покрылись лилово-красным иван-чаем. Гордым цветком, распахнувшим свои лепестки, похожие на выпачканную чернилами промокашку.

Казалось, не будет конца плодоносному лету. И только в ветреный день, как преждевременный седой волос, сверкал на берёзке первый лимонный листок, напоминая, что осень, настоящая, холодная осень, уже недалека.

Снова началась горячая пора. Снова Александр Александрович с утра до вечера не бывал дома.

Пошли комбайны.

По просёлкам и прямо по свежей, еще рыхлой, неутоптанной стерне с грохотом бежали порожние подводы и медленно и тихо возвращались к сортировкам, груженные пузатыми, твердыми, как камень, мешками с зерном. Целый день пыльные столбы стояли над сортировками. Целый день транспортёры метали в грузовики золотую кисейную ленту пшеницы. А комбайны всё ходили взад и вперёд, оставляя позади себя разлинованную жёлтыми линейками, подстриженную под машинку землю и невысокие соломенные холмы, на которых любила греться собачка Голубова Пережог.

В один из таких дней, когда Александр Александрович спорил с Голубовым по поводу найденного в соломе плохо обмолоченного колоска, к нему подъехала на велосипеде Коськина сестра — почтальонша — и вручила письмо. Коськина　сестра в последнее время перестала возить письма к газеты в деревню, а сразу из сельсовета отправлялась на поля, по бригадам, — колхоз был согласный, и в эту пору дома никто не сидел.