Помоги проекту - поделись книгой:
Так они двигались до тех пор, пока Тойво не почувствовал, что мальчишка на плече стал подозрительно легким.
— Стой!
Лисица остановилась.
Тойво опустил русского на снег и попятился, когда увидел, что происходит. Пацан таял, терял контуры, обращался в бестелесный туман. Лиса подошла ближе и смотрела с любопытством. Вскоре от русского не осталось ничего, он смешался с ночью, и только воздух дрожал еще минуту.
Снова они шли. Наконец забрезжило, засветало, и впереди Тойво увидел дом. Еще один, еще. Аккуратные, под черепичными крышами, каменные, основательно выстроенные. Лисица вновь потянула Тойво за одежду. Видимо, рыжая звала его к определенному дому.
Так и получилось. Лисица оставила Тойво у заборчика, выкрашенного зеленым, тявкнула со значением и скользнула куда-то. У калитки был прикреплен медный колокольчик, и ничего не оставалось, кроме как позвонить. Тойво так и сделал.
Поверх невысокого забора он увидел, как распахнулась дверь домика, и на порог вышла девушка, рыжая, белокожая и разрумяненная морозом. Она пробежала по двору и распахнула калитку.
— Терветулоа, санкари. Тамэ Валгалла.
В тусклом, едва зарождающемся свечении позднего зимнего рассвета, чуть закручиваясь на лету, шел снег…
ОРЛИНЫЙ КАМЕНЬ
— У-у-ш-ш… — свистит ветер.
— Ш-ш-р-р… — шуршат камешки, осыпаясь из-под ног или пальцев.
Сай не боится гор. Сай боится не успеть. Ей нужно найти гром-птицу до длинных теней, чтобы вернуться домой, пока не стемнело. Вверх ведут семь раз по семь ступеней, и на каждой можно передумать. Повернуть обратно, не вторгаться в обитель Высших.
Сай боится не успеть.
— Ш-р-р-р, — шуршат камешки.
…Иллих только-только разменял двенадцать лун, он уже бегал, ее мальчик, он смеялся, он обхватывал Сай руками, прижимаясь лицом к ее коленям. Иллих сгорел от лихорадки за день. Серая сестра пришла за ним.
Сай завыла, когда поняла, что Серая сестра увела ее сына. Почему его? Почему не старого Джаха, который долго жил? Джах был хорошим охотником и добыл много оленей, но теперь у него трясутся руки, и глаза слезятся. Почему Иллих? Почему Серая сестра не взяла с собой другого ребенка? Сын Лэй старше Иллиха на целую луну, но ниже ростом и ходит медленней. Почему Серая сестра не увела его?
Сай выла, обнимая холодеющего Иллиха, когда в хижину вошла старая Джой.
— У тебя будут еще дети, Сай, — произнесла она, сев рядом.
При светильнике морщины на лице старухи казались особенно резкими — как шрамы. Сай промолчала.
— Много храбрых сыновей и выносливых дочерей ты принесешь нам.
— А как же Иллих? Как же, Джой?
— Иллиха ведет к себе в гости Серая сестра…
Камнем упали слова. Одно дело — понимать, слышать — совсем другое.
— Но почему?! Джой, ты много пожила, ты знаешь… Почему мой сын?
— Так захотели Высшие.
— И все, Джой? Все? Ничего нельзя сделать?
Старуха задумалась ненадолго.
— Ты слышала о гром-птицах?
Сай кивнула. О них слышали все — о гром-птицах, которые живут в обители Высших, а иногда летают по небу — и тогда крылья их гремят.
— Ты правда хочешь позвать домой своего сына?
— Да.
— Тогда принеси орлиный камень.
— Нет! Нельзя!
— Как хочешь, — усмехнулась Джой.
Она встала — удивительно легко для своих лет — и вышла из хижины.
Нельзя подниматься в обитель Высших. Нельзя — иначе те разгневаются. Семь раз по семь ступеней ведут на плато, где обитают боги. Кто преодолеет последнюю — не вернется прежним…
Наутро Сай вышла из хижины и плотно прикрыла вход — закрепила занавесь камнями. Она подошла к хижине Джой и стукнула друг о друга висящими рядом на дереве костями. Старуха выглянула сразу же.
— Разве я справлюсь? — вот что хотела узнать Сай. — Я ведь не охотник.
— На гром-птиц никто не охотится. Справишься, — ответила Джой.
Нельзя смотреть вслед уходящему по запретной тропе — туда, где небо смыкается с камнем. Никто и не смотрел на Сай…
Вот первая ступень. Камень — серый, крепкий, холодный. Сай поднимает голову — наверху туман. Обитель Высших скрыта от глаз тех, кто на земле. Нельзя идти туда. Нельзя. Никто не вернется прежним.
Ступени высокие, по грудь Сай, и узкие. Она кладет руки на первую. Камень холодный.
— У-у-ш-ш… — свистит ветер.
Сай боится не успеть.
— Ш-р-р-р, — шуршат камешки.
Узкие высокие ступени излизаны ветром и выскоблены дождями. Трудно, трудно карабкаться на них. Сай цепляется пальцами, ищет ногами мелкие выступы и щели в камне. Иногда соскальзывают ноги, иногда предательски дрожат пальцы.
Взбирается. Одна за другой остаются ступени позади. Дышать все труднее. Холодно…
Осталось два раза по семь. И на каждой еще можно передумать. Высшие мудры — семь раз по семь, и на каждой можно передумать.
Семь, шесть, пять… Последняя. Еще можно повернуть назад…
На плато — камни, много камней. Больше ничего нет. Серые камни, серое небо над головой, кое-где — клочья серого тумана, похожие на ленивую воду. Сай шла вперед и осматривалась вокруг, ища гром-птиц. Только сейчас она поняла, что даже не знает, как те выглядят. Припомнила рассказы старших: гром-птицы большие, перья у них коричневые, а на концах крыльев черные, на голове гребень, черный у самцов и красный у самок.
Гром-птица сидела неподвижно: Сай увидела ее, только подойдя на расстояние своего роста. Гребень на голове у нее был красным — значит, самка. Птица смотрела, как Сай подходит, и не делала попытки убежать, а вместо этого разглядывала женщину.
На гром-птиц не охотятся — они не боятся людей. Сай подошла совсем близко. Птица не шелохнулась. Тогда Сай подняла руку, в которой держала острый обломок камня…
Вот и все. Сай перебирала мокрые осколки кости и мозга, пока не нашла гладкий прозрачный камень, рыжевато-коричневый кристалл с переливчатыми огнями, мигающими в глубине. Орлиный камень у нее в руках. Нужно положить его за щеку, чтобы не остыл, и возвращаться домой, пока не стемнело. Орлиный камень ляжет на холодную грудь сына. К рассвету мальчик встанет и рассмеется, а камень погаснет, станет серым и мертвым. Иллих будет жить…
КАК ВЕТЕРОК…
«Чечек-чечек», — выстукивали свое вагонные колеса. Столбы с проводами линовали и графили заоконье. Электричка резво катила к Томску, поедая километры рельсов. Коротенькая вагонная жизнь шла своим чередом: щебетали нахохлившиеся старушки, шумел подвыпивший парень в камуфляже, дремала сидя обнявшаяся парочка. Время от времени продавцы-коробейники влекли по вагону свои тележки, нарушая размеренный шум криками — то бодрыми, то заунывными: «Пиво-чипсы-семечки», «Мороженое-кому-мороженое», «Газеты-программы-кроссворды».
Андрей отвернулся к окну, мазнул взглядом по сидящей напротив девчушке лет восемнадцати и поплыл мыслями. Командировка удалась: конец августа, план по продажам сделан вчистую, и до сентября можно поплевывать в потолок. Андрей не любил и одновременно любил поездки по области. С одной стороны — электрички да поезда (не гонять же машину по эдаким дорогам), ветхие сельские гостиницы, непокой и неуют. С другой стороны — хоть какие-то перерывы в протирании штанов за бумагами, компьютером и телефоном.
Девчонка, сидевшая напротив, встала и потянулась на верхнюю полку за сумкой. Вслед за хозяйкой вверх потянулась коротенькая маечка, и перед глазами Андрея замаячила кипенно-белая полоска трусиков над поясом джинсов. Отвел взгляд. За окном проносились разноцветные домики — дачный поселок. Девчонка дергала и дергала сумку, которая упорно не снималась с полки. Андрей поднялся на ноги.
— Позвольте?
Оказывается, за угол полки зацепился ремешок. Андрей передал злополучную сумку хозяйке и получил в ответ размашистое «Спасибо». Он вернулся на место и поглядывал на свою визави искоса. Девчонка напоминала что-то или кого-то, приятное и забытое, отложенное на дальнюю полочку памяти за ненадобностью. Разглядывать ее в открытую Андрей стеснялся, а смутное воспоминание не отпускало, щекотало.
Покачивание вагона навевало дремоту. Андрей прикрыл глаза. Метался в голове обрывок прочитанных когда-то строк: «Дочка мельника меньшая…» Да, попутчицу так и хотелось назвать дочкой мельника: крепенькая, веснушчатая, ясноглазая — не чета бледным и тощим до прозрачности сверстницам.
Внезапно что-то стукнуло его по колену и звонко упало на пол. Пришлось открыть глаза. У ног Андрея лежала толстая книга — похоже, ее уронила «дочка мельника». Он поднял увесистый том и обмахнул рукой пыль с обложки, на которой красовалось «Марсель Пруст». Подал книгу и неожиданно для себя ляпнул:
— Так вот что читает современная молодежь.
— Современная молодежь читает разное, — улыбнулась девушка всем лицом: и губами, и глазами, и веснушками.
Больше они не умолкали. За два часа, оставшиеся до Томска, обсудили и то, что читает современная молодежь, и успехи нашей сборной по футболу (Юля оказалась страстной болельщицей), и перспективы обещанных мэрией гастролей Хворостовского. Мелькали за окном поля и рощицы, дома и станции, а колеса стучали-выстукивали…
Томск надвинулся внезапно — громадьем пяти- и девятиэтажек, аляповатым бело-зеленым зданием вокзала. «Чечек, чек, чек», — тише, тише, тише — наконец, электричка дернулась и замерла с шипением. Пассажиры закупорили обе двери вагона и понемногу просачивались наружу. Когда толпа схлынула, Андрей взял обе сумки и двинулся к выходу. Спустился, подал руку Юле. Та спрыгнула с подножки легко и внезапно оказалась близко, совсем близко. Пушистые русые волосы, плечи в веснушках, запах крепких летних яблок. И оконченная вагонная жизнь.
— Давай провожу, у тебя сумка тяжелая, — предложил Андрей.
— Хорошо.
— На чем ехать?
— На трамвае.
— Пойдем.
Привокзальная площадь бурлила. Сновали приезжие и отъезжающие, проводники и носильщики, мотылялся туда-сюда небольшой цыганский табор, вальяжно топтались голуби.
На остановке Андрей и Юля втиснулись в трамвай, он тронулся, дребезжа и позвякивая. Оба молчали. Андрей чувствовал странное: будто вибрации, из которых он соткан, переходят на другую частоту, атомы, из которых образовано его тело, в эти секунды перемещаются, словно кто-то ловко и быстро собирает кубик Рубика, и тут же, на глазах, образуются ровные матовые стороны — желтая, красная, зеленая.
Приехали. Общежитие медицинской академии, где училась Юля, находилось почти рядом с трамвайной остановкой — за маленьким парком. Краснокирпичная пятиэтажка щедро утыкана балконами, и почти на каждом «нюхали воздух» беззаботные юнцы — болтали, курили, читали. Андрея тут же накрыло воспоминание о таких же балконных посиделках, о ночах над чертежами, о поцелуях в коридорах общаги.
За тяжелой дверью оказалась застекленная клетушка, где сидела похожая на сову старушка-вахтерша. Шагая следом за Юлей, Андрей спиной чувствовал пристальный взгляд. Они миновали несколько лестничных пролетов, затем Юля свернула в коридор и вскоре остановилась перед закрытой дверью. Андрей машинально взглянул на номер — 405.
— Вот… Все. Спасибо, что помог.
— Вот уж не за что, — хмыкнул Андрей.
— До свидания.
— До свидания.
Андрей спустился вниз, еще раз ощутил между лопатками взгляд совы-вахтерши и вышел на улицу. Нужно было ехать домой.
Предосенье щедро раздавало свои милости. Безбашенная синь неба сменилась полупрозрачной серо-голубой пастелью. Тоненькие нити паутинок цеплялись за воздух, в котором плавал запах дыма и древесины. Казалось, наконец-то в жизнь, как в мозаику, встроился недостающий фрагмент, и теперь все правильно, хорошо, а будет еще лучше.
Андрей открыл дверь в квартиру и отчего-то поежился. Удивился, было, что дочь его не встречает, обычно десятилетняя егоза кидалась на шею с визгом — потом вспомнил, что Машка в лагере до тридцатого августа. По коридору фланировала жена с телефонной трубкой у щеки. Кивнула, бросила: «Привет», — и пошла дальше, чирикая в трубку об очередном архиважном. Андрей проводил взглядом синий халат в ромашках, колышущийся под ним Ольгин зад, вздохнул и принялся разуваться.
В бухгалтерии царил особый кабинетный уют. С виду все строго: столы да компьютеры, но на подоконнике — за жалюзи — ворох разноцветных журналов, пустая ваза для цветов, там же прячется чайник, а в тумбочках ждут своего часа веселенькие кружки.
— Оля, чай пить будем? — предложила одна из обитательниц кабинета.
— Будем, Танечка, будем, — со вздохом согласилась вторая.
— А ты чего такая? Нет, ты чего такая второй день? Случилось что-нибудь?
— Не знаю. Может, нет еще, а может, уже и да… Подожди.
Ольга взяла с подоконника пустой чайник, вышла и вскоре вернулась уже с полным. Пристроила его на подставку, щелкнула кнопкой и вновь села за стол. Уложила подбородок на сведенные вместе кулачки.
— Ну? — сделала внимательное лицо Танечка.
— Кажется, мой загулял, — сообщила Ольга.
— Ка-а-ак?! — Танечка, благодарная слушательница, эмоций не сдерживала.
— А так. Он бегать по утрам начал, представляешь, Тань?
Чайник щелкнул, отключившись.
— Представляю… А, может, он просто так начал? Ну, там, спорт, футбол с мужиками?..
— Ага, если бы… Он смотрит теперь. По-другому как-то смотрит, понимаешь, Тань? И что-то думает все время, думает. Недавно сказал, что ему халат мой не нравится…
Ольга вдруг до слез, до горлового спазма, обиделась на Андрея. Как будто только ему тридцать девять, как будто только ему вдруг открылось страшное: раньше все было в горку, а теперь с горы. С ней тоже что-то такое происходит, ей тоже трудно, она тоже не знает, кто она — будущий пожилой человек или… Или что?
— Оля, ну смотри… — Татьяна взяла с подоконника один из лежащих там журналов. — Смотри. Вот, в «Метрополитене», я прямо вчера читала…
Татьяна быстро перелистала страницы, нашла нужную и принялась зачитывать с выражением:
— «
Поделиться книгой: