Кайвалья

И сейчас в отчаянии она отбрасывала кисть и шла на кухню заварить чай. Но и тут призрак Макса поджидал ее, прислонившись к косяку и с улыбкой спрашивая – будет ли она снова как бабушка макать овсяное печенье в кружку с бордовой тьмой каркадэ.

Когда она подошла к окну, то увидела нечто по-настоящему странное. Там внизу стоял на тротуаре Макс – настоящий и живой, рядом с большим изображением золотистого лотоса, обведенного белым, и махал ей рукой с зажатой в ладони огромной кисточкой, выпачканной краской. Увидев, что Иша смотрит на него, он отбросил кисть и жестом показал, что хочет подняться. Она отстранилась от окна и когда снова глянула туда, Макса уже не было. Остался только огромный лотос, раскинувший золотые лепестки на серой, шероховатой поверхности асфальта. и белая надпись: «Иша навсегда».

Он сразу крепко обнял ее, как только дверь раскрылась, и, поцеловав в щеку, тихо попросил: «Пожалуйста, поехали ко мне, хочу тебе кое-что показать». Она ничего не отвечала, но что-то внутри переворачивалось и пело.

И дальше – трамвай, солнце, старые шрамы на светлой коже. Знакомая дверь на последнем этаже старого дома, с которого который год медленно сползает штукатурка и крошится красивыми, широкими паутинами трещин, обнажая красное мясо кирпичей. Незнакомый приятный аромат, раздающийся из-за двери, который она с удовольствием вдыхает, пока Макс возится с ключом. У него их целая огромная связка, которая давно не помещается в карманы, только в отдельную черную сумку через плечо – круглый железный обруч, а на нем старинные, резные, брякающие друг об друга ключики. Наконец, он находит нужный, и дверь с легким скрипом растворяется, заставив Ишу удивленно ахнуть – вся комната заставлена большими прозрачными банками, в которых гордо стояли настоящие лотосы. Даже вечно заваленный стол был освобожден под их нежную и благоухающую красоту.

– Откуда у тебя столько лотосов? – удивленно спросила Иша. Макс прошел в комнату и повернулся к ней:

– Я расскажу тебе за бокалом вина.

Сейчас Иша могла наконец увидеть, что происходило, пока Иша-в-прошлом сидела на полу, облокотившись на постель, и ждала, когда Макс принесет вино, удивленно разглядывая лотосы. Она прикоснулась к одному пальцами – мягкие и тяжелые розовые лепестки слегка пружинили под нажатием.

Иша пошла за перегородку. Макс достал бокалы, один был с надтреснутым основанием, и его приходилось придерживать, чтобы он стоял прямо. На широком подоконнике стояла еще одна банка, без воды, и в ней она увидела нечто удивительное – изящный лотос из золота, на лепестках которого поблескивали темно-красные рубины. Он осторожно открепил один из них и бросил в бокал с отколотым основанием. Макс чуть поболтал его – вино зашипело и запузырилось, словно туда кинули шипучую таблетку, и пошел с бокалами к Ише-в-прошлом.

«Выпил яд, и его горло посинело».

Та с улыбкой пила вино, любовно глядя на Макса, когда вдруг ее глаза неожиданно закрылись. Макс снова ловко, как в трамвае, перехватил ее ослабшую руку с бокалом в руке, отнес его к ванне и вылил – темные брызги живописно легли на блестящую белую эмаль.

Вернувшись в комнату, положил тело, обмякшее словно тряпичная кукла, на постель и… Стало темно, Иша теперь ничего не видела. Тьма была непроглядная, вязкая, давящая на глаза. Однажды в подъезде выключили свет, и было также темно – как будто материализовался открытый космос, в котором паришь, нигде не находя прибежища.

Снова свет. Утро. Теперь она помнит, с каким трудом разлепила тогда глаза. Казалось, что в них насыпали песка – так было неприятно. На полу из-за фанерной перегородки медленно разливалась большая лужа. Иша-в-прошлом сползла с постели и попыталась встать. Это получилось не сразу, но как только тело обрело равновесие, она быстро пошла за перегородку. Там, в розовой воде, боком лежал обнаженный Макс, его голова с мокрыми, потемневшими и спутавшимися волосами свесилась с изголовья ванны, а одна рука торчала вверх. Она была почти целиком перерезана на запястье, и оттуда ползли тягучие красные линии. Золотой лотос поблескивал на его бледном боку, который поднимался над темной водой, словно странный остров. Иша закричала и, отпрыгнув от ванны, поскользнулась в луже воды, упав, в ужасе поползла к постели. Там в сумке лежал ее телефон. Она звонила Стасу. Потом снова к ванной – ее шатало, и смотреть на эти неловкие движения было больно.

Она схватила Макса за запястье, словно желая остановить так неумолимое движение крови, и рыдала, прося его очнуться. Тогда ее невыносимо тошнило, в висках как будто были забиты гвозди, а в глазах что-то сильно резало, но она этого почти не замечала…

– Хватит, пожалуйста, хватит, – сказала Иша вслух, тихо всхлипывая.

Снова темно. Все лицо мокрое.

«Макс, столько времени я думала, что виновата в твоей смерти. Я не знаю. Темно, здесь так темно».

Опять он. Его лицо. Он входит в странное здание, вот комната с книгами и резиновыми игрушками. Все покрыто толстым слоем пыли. Похоже, это Треугольник. Макс открывает дверь в стене… Он уже не Макс, а огромный демон из книги Асури…

…Голова. Так больно. Я больше не хочу, остановите. О., пожалуйста, вытащи меня отсюда. Я не хочу больше…

Ее вдруг сковало ознобом, пробегающим по телу, словно электрические разряды, и отбросило обратно в темноту. Как будто физически кто-то встряхнул ее за плечи, и уже через мгновение она стояла перед дверью с номером 108.

Откуда-то снизу раздался голос О.:

– Иша, скорее, нам нужно ехать! Автобус уже пришел. Твои вещи у меня!

Секунду Иша стояла в растерянности, а потом побежала вниз, по скрипучей деревянной лестнице. У О. на голове было короткое каре зеленого цвета.

Иша с удивлением посмотрела на нее и хотела спросить что-то, но О. коротко бросила, кидая ей рюкзак:

– Это парик. Пойдем, мы опаздываем. Ключ я еще вчера отдала. Сейчас рано, хозяин спит, а вот автобус уже ждет, скорее!

Иша схватила свой рюкзак, и они быстро побежали на улицу. Пока они сбегали вниз по бетонным ступенькам, О. крикнула ей:

– Ты вышла, Иша! Ты вышла из Комнаты!

Они прыгнули в пустой автобус с маленькими обшарпанными сиденьями, который тут же, пыхтя и пошатываясь, вдумчиво побрел по извилистому серпантину дороги, с силой прижатой к скалам. К вечеру они добрались до Ришикеша.

Иша ощущала, что ее переполняют сильные чувства и неизвестная сильная энергия клокочет во всем организме. Взглянув на О., она увидела, что подруга находится в таком же состоянии. Громко смеясь, привлекая внимание местных, они шли по тихим вечерним улочкам. Усталости совсем не было. Закинув вещи в свои номера, они вышли в раннюю, свежую темноту вечера и побрели вдоль Ганги в сторону «Офиса».

Они все еще смеялись и смотрели на окружающих широко раскрытыми глазами.

Присев за столик у входа, они заказали по большому стакану имбирного напитка с медом и по две самосы с овощами, а потом сели лицом к улице и стали смотреть, как молочно-белый теленок с темными подпалинами на боках ходит туда-сюда, как индийцы проходят мимо по своим делам, кидая на них пронзительные взгляды, как кто-то заходит в «Офис»…

Все было как обычно, но странным образом не так. Реальность словно разваливалась на куски, пока они жевали самосы, запивая их горячим, пряным напитком.

– Я чувствую то же самое, Иша, – неожиданно сказала О., – поделись, что ты видела в Комнате?

Иша посмотрела на О., ей казалось, что она не сможет рассказать о том, что видела. Но неожиданно слова сами полились из нее:

– Я видела, как Земля падает в океан и как ее достает оттуда какой-то причудливый зверь. А потом я видела… Мой друг покончил с собой год назад. Я винила себя в этом. Но теперь… – Иша рассказала О. все, что видела и чувствовала.

– Хочешь узнать, что увидела в комнате я? – спросила О., глядя на дольку лимона, плавающую в стакане.

– А ты тоже видела что-то? – Ишу почему-то это удивило.

– Я всегда вижу, но я вижу то, что пригодится тому, кого я привела. Так что скажу просто: тебе нужно поехать в Варанаси и встретиться там с Ясоном.

– С Ясоном? – задумчиво переспросила Иша. Она думала о нем, скучала, но ей было обидно, что он бросил ее одну в Индии.

– Ты скоро встретишься с ним в Комнате, тогда все наладится. Сейчас его мучают воспоминания прошлого не из этой жизни. Он не понимает, что происходит, и страдает. Но это пройдет, когда вы снова встретитесь.

Иша почувствовала себя так, словно плыла куда-то в большой, удобной лодке. Ее как будто что-то плавно раскачивало. Она спрашивала себя: сижу ли я сейчас за столиком в крошечной забегаловке на берегу Ганги или колыхаюсь на прохладных волнах реки, которая несет меня куда-то вдаль под призрачным светом луны?

О. щелкнула пальцами:

– Пойдем, Иша.

Они вышли на улицу, и какое-то время Иша просто стояла, глубоко вдыхая свежий вечерний воздух. Она не сразу заметила, как к ней подошел тот самый теленок, которого они видели раньше, и стал со вкусом жевать ее широкую зеленую штанину.

Иша отпрянула от него, и они быстро пошли по улочке, словно боялись преследования, а затем свернули влево и оказались в небольшом саду. В середине стояла небольшая каменная статуя танцующего Шивы, освещенного тусклым светом лампы. На выходе, у небольшого магазинчика, О. остановилась и попросила у продавца свечу и спички.

– Зачем ты купила это? – спросила Иша, но та молчала. Тогда Иша тоже попросила свечу.

Они шли по улице, с двух сторон тянулись высокие каменные заборы, и вдруг все фонари разом погасли. Стало очень темно. О. достала спички. Серная головка чиркнула по шероховатой коробке, прыснула искрой и сразу погасла.

– Дай я, – тихо попросила Иша, и О. молча передала ей коробок.

Вторая спичка разгорелась, и маленький огонек жадно приник к промасленным фитилькам тонких свечек. Девушки медленно двинулись к Ганге, бережно оберегая в ладонях трепетное пламя.

– Ты знаешь, это мне напоминает фильм «Ностальгия» Тарковского. Там тоже герой со свечкой в руках ходил, правда, вдоль бассейна с целебной водой.

Тем временем они уже вышли к гхату, вымощенному черно-белыми плитками. На противоположном берегу горел одинокий фонарь, роняя холодный свет на темно-бурые ступени. Девушки присели у края площадки, расчерченной черно-белыми клетками плитки, и поставили свечки на самую нижнюю ступеньку, сокрытую водой. Покапав три капли себе на голову, Иша сложила ладони и сделала легкий поклон реке, а потом села на холодную плиту и прикрыла глаза.

Внутри, в середине груди, сначала пульсировало, а затем начало расползаться по телу теплое и сладкое ощущение. Она не могла объяснить себе, что это, но ей было очень хорошо и спокойно.

Перед глазами расплывались, скрючивались и распрямлялись ритмичные зеленоватые линии – это было похоже на танец. Вдруг линии рассеялись, и перед внутренним взором возник большой лотос с красными капельками на лепестках.

А за ним – лицо Макса. Он выглядел спокойно и улыбался, но вдруг улыбка стала сходить с губ, а откуда-то сверху на лицо стала литься вода. Воды было много, она заливала все и брызгала в стороны, исчезая где-то в кромешной тьме. Макс исчез – теперь Иша видела лицо космического гиганта.

Потом все погасло, и в этой темноте светилось небольшое пятнышко. Приблизившись, оно оказалось белым быком с кривыми рогами и горбом, свернутым набок…

Открыв глаза, Иша увидела, что лежит на жесткой постели в своем номере. Рядом лежала О.:

– Иша, дорогая, я рада, что ты очнулась. Ты потеряла сознание, и мне пришлось позвонить Диме. Он помог донести тебя до твоего номера. А я решила остаться рядом и подождать, когда ты придешь в себя. С тобой все в порядке? – в голосе О. сквозило искреннее беспокойство, и она внимательно смотрела на Ишу, пытаясь понять, действительно ли с ней все хорошо.

– Пожалуй, да, – Ише была приятна эта забота, – но теперь я просто хочу поспать. Если можешь, оставайся, я буду рада. Завтра я поеду в Варанаси.

Услышав это, О. улыбнулась.

Глава 13. Хара переходит

1. Новое тело

С трудом доплелась она до прозрачной реки, возле которой на сером влажном песке, прикрыв глаза, сидел Дед. Он пел очистительные мантры, и это немного успокаивало ментальную дрожь, которую испытывал ее ум. Хара никогда не могла и подумать, что без физического тела так трудно. Раньше она несколько раз выскальзывала из тела в медитации, но тонкая серебряная ниточка, которая связывала тонкую и грубую материю, никогда не разрывалась. Ее знобило, трясло от любого дуновения ветра, она чувствовала себя так, словно с нее сняли кожу, обнажив все нервы. Ее терзали голод и жажда, но сколько она не пыталась прикоснуться к воде или пище – ничего не получалось, ее руки просто проскальзывали сквозь предметы.

Но при этом она словно превратилась в один большой нерв и, казалось, что любое дуновение ветра приносит боль.

– Почему мне так плохо? – спросила она Деда. – У меня же нет тела, почему я чувствую себя так, словно меня пытают?

Он ответил не сразу, сначала допел мантры, а потом, приоткрыв глаза, посмотрел на нее:

– Твое тонкое тело, состоящее из ума, разума и чувств, ощущает эту боль. Это такое наказание, Хара. Я стараюсь сделать для тебя все что можно. Вот уже семь дней я подношу освященную пищу, и благодаря этому Псы ушли. И тебе становится немного полегче, так ведь?

Хара ничего не ответила, только слегка кивнула. До этого разговора она не знала, сколько прошло времени с тех пор, как ее маленькое тело сгорело дотла в большом костре вместе с телом отца, но ей казалось, что она уже целую вечность бродит по земле в разрывающей на части тоске.

И сейчас ей очень хотелось увидеть его.

– Я думаю, завтра ты сможешь получить новое тело, – услышала она голос Деда как будто издалека. Все вокруг померкло.

2. Рождение

Это так, словно танцуешь на раскаленных углях, кожа на твоих стопах цела, но ты чувствуешь нестерпимо сильный жар, который постепенно, медлительным, но сильным солнцем, накаляющим металлическую крышу летом, поднимается все выше и выше, входит в ткани, опутывает вены, кипятит кровь и ползет-вползает-разрывает. Теперь угли танцуют внутри тебя, и кажется, там больше ничего нет, кроме бушующего огня и кричащих ожогов, но резко, когда ты уже почти не дышишь, в тело входит ледяной ад и режет, колет так, что ты снова чувствуешь каждый орган, каждый миллиметр агонизирующей плоти. Тебе кажется, ты кричишь, но вместо крика из непригодного больше тела выходит жизненная сила, заключенная в тонкую оболочку вместе с умом, разумом и эго, которую не могут видеть твои безутешные близкие.

Теперь летишь, вверх или вниз, непонятно, но очень быстро и все видишь во все стороны, нет больше нелепого ограничения глаз, и это новое необычное впечатление от полета потихоньку вытесняет память о столь дорогом недавно теле. Вокруг темно, но свет кротко вспыхивает как ангельское откровение. Ты вдруг еще раз видишь лицо, очень ярко, до каждой клеточки, даже при жизни ты не знал так хорошо этого лица. Так одиноко и страшно тебе или ей, ты даже не можешь осознать это, потому что все слилось в моменте, но нет, теперь различаешь, что это она плачет и кричит сейчас подбитой птицей, и еще мгновение нужно, чтобы когда-то милое лицо, которое радовало, вдохновляло, влюбляло в себя, растворилось навсегда. Вспышка, другая, свет искрится и льется, пульсирует, живет, вонзается со всех сторон. Но подожди немного. Скоро станет очень тихо, очень темно, очень-очень. Наверное, все теперь закончилось. Памяти больше нет, мыслей больше нет, сознания больше нет…

Тесно. Влажно, вокруг темно, нет, вот темно-красное, мягкое, приглушенные звуки булькают, бабахают, грохочат. Руки, небольшие ручки, недоразвитые еще, тыкаешь ими вокруг в жидкость, как беспомощный космонавт, и попадаешь в мягкое, бьешь ножкой, и мягкое пружинит обратно, встречает с той стороны что-то твердое, и звук грохочет, падает словно гора, ты еще не привык, чуть позже он будет литься плавнее, и можно будет даже различить слова, которые обращены к тебе…

Реальность – это сон? Ну как сказать, в какой-то мере да, но в то же время нет. Жизнь как сон, который обрывается со смертью, а смерть – сбрасывание старых одежд тела и переход в новую жизнь. Какой она будет, определяют желания и поступки. Кто-то познает счастье на сказочных райских планетах, что располагаются вверху вселенского яйца, иные – беспредельную боль в адах, что располагаются внизу. Кто-то вернется на Землю, где вечно пребывает баланс из наслаждений и боли.

Не всегда дается человеческое тело, не всегда. Мириады микробов, растений, насекомых, птиц и зверей тоже получают душу. Даже горы… Но тебе повезло, так что, пожалуйста, теперь используй тело правильно.

Давай лети, малыш.

… Воздух давит на тело. Невидимый поток обволакивает и начинает выталкивать его из мягкого и привычного места в тесное, сдавленное со всех сторон отверстие. Головой утыкаешься в это и, едва дыша, чувствуешь, как тебя выдавливает все больше и больше в эту мягкую и мокрую, скользкую тесноту. От ужаса глаза и рот закрыты, залеплены и запечатаны, кажется, это конец. Пока сквозь веки не проникает свет и что-то хватает, вытаскивает в холодное место и несет куда-то маленькое, орущее тельце, кладет на что-то мягкое и теплое, приятно пахнущее…

Глава 14. Память Асури

Утро.

Недавно я видела очень яркий сон. Двое сидят на берегу реки. Они держатся за руки. Я не вижу их лиц, но чувствую, что они мне знакомы. Я никогда не была в этом месте. Река сияет. И эти двое сияют.

Вижу яблоко на песке и поднимаю его. Кусаю, а оно рассыпается мелким песком и струится сквозь мои пальцы. Небо становится темным, и падают звезды. Я чувствую, будто во мне бьются два сердца.

Это казалось настоящей жизнью, пока я не проснулась. Было еще темно, и яркая планета светила в наше окно. Я с трудом села на постели и почувствовала, что она мокрая. На полу тоже было мокро. Я поняла, что приближается время рождения моей малышки.

День.

Я чувствую себя плохо. Дурные предчувствия не отпускают. Небеса темнеют. Джагай, чтобы развлечь меня, играет на флейте.

* * *

День.

Джагай сидел на постели и играл на флейте. Нежная, задумчивая мелодия лилась из небольших отверстий, но не успокаивала, а только лишь тревожила сердце Асури. Когда-то она со смехом и поцелуями просила: «Сыграй мне милый, Джагай» и кружилась, словно легкая пылинка в струе света, танцевала только для него в любовном забытьи. Тогда он прекращал играть, завороженный точными движениями Асури, и они смотрели друг на друга жадно, словно в тот первый раз, после свадьбы, когда солнце лежало горячими пятнами на деревянном полу, ароматный дымок благовоний извивался и таял в нагретом воздухе, а они были в доме одни. Тогда Джагай подошел к ней и аккуратно откинул сари с ее головы. Состриженные волосы Асури отрастали, но были теперь не иссиня-черными, но странного цвета: серого, а ближе к вискам совсем белого. Он стал нежно гладить ее по волосам, смотря в глаза – в них, глубоких словно океан, стояли слезы. Он повторял ее имя и раздевал, нежно целуя. Неожиданно она оказалась совершенно обнаженной, что вдруг поразило его. Тогда они легли на постель, лаская друг друга, чувствуя сладостные любовные волны, которые, казалось, омывали их возбужденные тела.

Но сейчас все было иначе.

Хотя за окном сиял и пел солнечный день, земля снова начала сотрясаться. Картина, на которой был изображен огромный лев с человеческим телом, зашаталась и упала со стола на пол. Асури кинулась ее поднимать, но встать не смогла. Ноги не слушались. Ей показалось, что она птица с двумя подбитыми крыльями. Птица, потерявшая возможность подняться в возлюбленное небо.

– Мне страшно, – прошептала Асури. Ребенок снова беспокойно шевелился внутри, толкался ножками в живот, и она чувствовала себя полностью беззащитной куклой, которая должна сдаться на милость всесильной судьбы, но отчаянно не желает этого, сопротивляясь изо всех сил. Джагай обнял ее, и она уткнулась головой в его грудь, одной рукой сжимая амулет-львенка на шее, а другой обнимая и гладя его по спине.

– Ты чувствуешь его? – он кивнул, потому что боялся – в его голосе она услышит предательски подступающие слезы. Джагай перевел дух. Он знал – нужно быть сильным сейчас.

– Послушай, любимая, что бы ни случилось, мы еще встретимся, слышишь? Я найду тебя, в какой бы вселенной ты ни оказалась, кем бы ни родилась…

Он не успел договорить. Земля задрожала, раздался оглушающий звук, похожий на вой, словно где-то завыл огромный раненый зверь. Опустилась невероятная тьма, и, прежде чем они успели закричать, вода поглотила все: сминая и расплющивая города, леса вокруг, маленькую хижину, три замерших человеческих сердца…

Глава 15. Ясон в городе сновидений

Он вышел из отеля, даже не позавтракав. Голова прошла, и яркое впечатление от сна отступило под давлением реальности. Короткая улочка выводила на гхаты – там жители расстилали длинные цветастые полотна выстиранных тканей. Бородатый мужчина, стоя по пояс в коричневатой воде Ганги, чистил зубы и сплевывал в реку. Задумчивый буйвол, склонив голову, покачивался на красноватых ступенях словно большой корабль. Его черная гладкая кожа лоснилась на ярком солнце. Ясон достал камеру и сделал несколько снимков.

Река неторопливо несла свои воды влево, и Ясон пошел по гхатам, наблюдая незатейливый и простой быт жителей Варанаси, которому было пять тысяч лет. Кто-то стирал в реке, несколько бородатых мужчин курили ганжу и призывно махали Ясону руками. Другие жевали бетель и сплевывали на красноватые ступени ярко-алую слюну.

Когда Ясон проходил через места кремаций, к нему бросилось несколько местных, крича, чтобы он не снимал. Он и не собирался, просто притормозил, когда увидел торчащие худые ноги из громадного дровяного костра. На главной набережной был нарисован огромный Шива в желтой шкуре. На лбу красовался вертикальный глаз, а в руке он держал большой трезубец. По реке скользили длинные лодки. На другом берегу было пусто, и Ясон стал представлять, что на самом деле там призрачный город для тех душ, которые оставили тела здесь.

Присев на ступеньки у желтой стены, он достал тетрадь и записал на коричневатых хлопковых страницах:

«Varanasi… Багровый фонарь освещает задумчивый одинокий автобус.

Громадный белый буйвол с горбом и отпиленным рогом шествует мимо меня и смотрит стеклянными шарами глаз. Все как во сне, в картинке на твоем внутреннем экране.

Коровы, запутанные в электрических проводах, – сомнамбулы, медленно плывущие в прохладных волнах ночи.