Месье Террор, мадам Гильотина

Несмотря на острую боль в ушибленной кисти, Александр лихо вскочил на парапет и, расставив руки, прошелся по нему танцевальным шагом. Эх, не будь Сена такой холодной и грязной, от радости сиганул бы прямо в воду!

Так, а с булочником что? Мягко говоря, Бригитта прохладно относилась к своим жиличкам, могла и оговорить их. Вот только вдова пекаря подтвердила, что дамы и впрямь сильно задолжали ее покойному супругу. Ну и что? Разве только они одни?

Александр спрыгнул с парапета и поспешил на площадь перед церковью Сен-Жан-ан-Грев. Вдова Нодье на днях вновь открыла хлебную лавку, и, как всегда, перед выходившим на улицу широким окном пекарни переминались усталые женщины в чепцах и шалях. Смеха и шуток почти не осталось, никто больше не решался обсуждать новости. Упомянешь нехватку хлеба, отсутствие кофе, чая и сахара, суд над жирондистами, казнь королевы – и окажется, что внимательнее всех тебя слушал агент министерства внутренних дел.

– Гражданин Ворне! – молодая пригожая толстушка окликнула Александра из начала очереди.

– Жанетта! – он принялся протискиваться к кухарке. – Голубушка, да ты все хорошеешь! Я буду вынужден вызвать нашего истопника на дуэль.

Женщины сомкнули ряды:

– Куда? Стой как все! Гражданин, куда прешь без очереди?!

– Милые, я ведь не за булками, я вон за той пышечкой! – Александр указал на круглолицую Жанетту. – Она же от меня по всему Парижу бегает, я ее с трудом настиг. Тетеньки, не дайте ей убежать, жестокосердной!

Как обычно, его наглая улыбка и чертики в зеленых глазах растопили сердца парижанок. Ему удалось пробиться к стряпухе:

– Голубушка, стосковался я по тебе!

– Ну-ну, гражданин Ворне, я честная женщина!

– Так и я к тебе с самыми честными намерениями!

Жанетта подмигнула окружающим:

– Видали, гражданки? Не смотрите, что я крива, беззуба, горбатенькая и ногу подволакиваю, вон какой красавец за мной бегает!

Женщины засмеялись, осыпали ухажера бесстыжими советами и предложениями.

– Жанетта, дорогая, у меня самые серьезные намерения узнать от тебя кое-что о твоих хозяйках.

Жанетта захохотала, ткнула его локтем в бок:

– Ну так я и знала! О мадемуазель Бланшар и не мечтайте.

– Чем же я для нее плох?

– А чем хорош-то? Может, вы делегат какой-нибудь секции? Нет? Тогда хотя бы член Парижской коммуны? Тоже нет? – Жанетта пробилась к прилавку: – Для мадам Турдонне как обычно, голубушка Розали.

Вдова Нодье приветствовала ее улыбкой и протянула Жанетте круглый четырехфунтовый каравай грубого помола:

– Двадцать су, – вынула из-под прилавка деревянную бирку, сделала на ней ножом зарубку.

Александр остолбенел от изумления: бирка была новая, всего с парой зарубок.

– Передайте мадам Турдонне мою благодарность. А вам чего? – булочница повернулась к Александру.

Ей пришлось переспросить. Наконец он пришел в себя, вспомнил заготовленный хитрый заказ:

– Меня гражданка Планель просила купить ей деревенский, – протянул экю. Времена, когда батон стоил шесть су, давно стали легендарными.

Булочница сразу потеряла любезную улыбку, холодно процедила:

– Гражданка Планель у меня не покупает. – Через его голову позвала: – Марго, твои буханки!

Стоявшая сзади покупательница тут же оттеснила Александра от прилавка. Он отошел, растерянно озираясь. Насмешница Жанетта уже исчезла, так и не объяснив романтические предпочтения мадемуазель Бланшар. Да небось просто пошутила. Главное, что стряпуха снова берет для хозяйки хлеб в лавке Нодье, булочница передает мадам Турдонне свое почтение, той заново открыт кредит. Все это значит только одно: соседки уплатили долг. Следовательно, причина для доноса на булочника исчезла. Неудивительно, что дамы оскорбились, когда он принялся обвинять их в судьбах мадам Жовиньи и пекаря.

Зато Планелихе, мерзкой, лживой, злобной Планелихе, от лавки Нодье отказано.

ОН НЕССЯ ДОМОЙ, не замечая дороги, почти бежал. Какой отличный день! Счастье бродило в душе теплым вином и грело, как котенок за пазухой. Пробегая мимо старого вяза у Сен-Жерве, Александр не выдержал, подпрыгнул, сорвал лист с ветки, а вяз в отместку окатил его холодным ливнем.

Теперь дядюшка нипочем его не остановит. Как бы ни ворчал Василий Евсеевич, как бы ни ругал распущенных парижских девиц, сколько бы ни выдумывал, что мадам Турдонне сорвала план спасения королевы, Александр больше ничему не поверит! Дядя досадовал на провал своей миссии, вот и искал виноватых. Если бы соседка и в самом деле была доносчицей, внезапно появившегося и никому не известного спасителя королевы уже давно арестовали бы. Эти дамы – две совершенно невинные, несчастные, беспомощные женщины в ужасных обстоятельствах. Просто в Париже постоянно и везде происходят чудовищные события, и бедных старорежимных аристократок самих кружит щепкой в том водовороте. Но с этого дня у мадемуазель Бланшар появится заступник. Необходимо было увидеться с ней как можно скорее, повиниться, помириться, помочь дамам. И если он будет выслушан ласково… кто знает?

В парадном наткнулся на сидящую за стойкой консьержа домовладелицу. Не удержался и, вытрясая воду из двойных отворотов сапог, заявил:

– Мадам Планель, а соседки-то наши свой долг булочнице выплатили!

Планелиха поджала губы, будто затянула перед наглым нищим шнур в кошеле:

– А чего удивляться? Небось новый дружок теперь их содержит.

Александру тошно было расспрашивать, но Бригитта углубилась в свое вязание, и пришлось прыгнуть в темную ловушку ее ответа:

– Какой новый дружок?

С достоинством женщины, обреченной собственными нравственными совершенствами на непорочный образ жизни, Планелиха охотно пояснила:

– Да таскается тут к ней один комиссар из коммуны, на дикого кабана похожий. Эбертист, с вот такущей дубиной ходит! – изобразила руками нечто объемом с воздушный шар братьев Монгольфье.

Санкюлотов с дубинами в Париже было полным-полно, сегодня даже слуги воображали себя золотой молодежью и вооружались гигантскими тростями и наглостью.

– Какой комиссар? Как его зовут?

– А я не спрашивала, – злорадно ухмыльнулась Бригитта. – Мне-то что? Я в чужие дела отродясь не совалась, своих выше головы.

Встряхнула бесформенное рукоделие, нахмурилась и с крайне сосредоточенным видом, будто евклидову теорему доказывала, принялась накидывать петли, считая каждую вслух.

XII

ВОЗВРАЩАЯСЬ С ПОЛНЫМ ведром от уличной колонки, Франсуаза наткнулась во дворе на топчущегося медведем санкюлота с несуразно огромной дубиной.

Он хрипло окрикнул ее:

– Привет и братство, гражданка! Где тут Габриэль Бланшар проживает?

Даже не поклонился, красный колпак с головы не содрал. Челюсть квадратная, глаза наглые, тон самоуверенный. Раб, ставший царем.

– Зачем она вам?

Подошел, осклабился, показав в наглой ухмылке щербатые зубы:

– А ты небось тетка ее, а? Не волнуйся, гражданка, намерения у меня самые честные. Я делегат секции Арси.

Франсуаза не сразу сообразила, что он имел в виду. Потом поняла и оторопела. Он что, сошел с ума? Для этого убийцы она растила дочь покойной Жанны? Для одного из этих палачей девочку учили манерам, живописи, музыке, танцам и итальянскому? Видно, на ее лице отразились эти мысли. Санкюлот нахмурился, сжал вскинутую на плечо дубину так, что костяшки пальцев побелели:

– Я что, недостаточно хорош для нее, по-твоему? Тогда так и скажи.

Она вскинула подбородок, сузила глаза:

– Не в вас дело, – поколебалась, но клин клином вышибают: – Моя племянница находится под личным покровительством члена Комитета общественной безопасности, знаменитого художника, гражданина Жака-Луи Давида. Поэтому для всех будет лучше, если вы оставите ее в покое.

Перехватила тяжелое ведро другой рукой и пошла к двери.

Он злобно крикнул ей вслед:

– Для тебя, тетка, лучше не будет, не надейся!

Франсуаза даже не обернулась.

Дома подглядела из-за занавески: делегат секции Арси еще некоторое время пошатался по двору кругами, но вскоре ему надоело, он закинул дубину на плечо, вышел за ворота и грузно затопал вверх по улице. Кряжистый, сгорбившийся, косматая башка в дурацком колпаке торчит прямо из сутулых плеч – вылитое чудовище из страшной сказки.

XIII

АЛЕКСАНДР ДОБРАЛСЯ ДО дома уже в сумерках. Из парадной двери навстречу вынырнула знакомая мужская фигура. Сразу узнал эти острые плечи и длинную голову в шляпе с трехцветным плюмажем, хотя теперь, поздней осенью, многие горожане кутались в темные и плотные плащи. Опять этот гвардеец! Ладно в ломбарде, но в их доме! Наверняка снова караулил Габриэль. Александр уже считал себя обязанным вступиться за беззащитных дам.

Одним прыжком догнал злоумышленника, крепко ухватил за локоть:

– Кто такой? Что здесь делаешь?

Тот вздрогнул, оступился, попытался вырваться, но Александр держал цепко, даже дернул противника на себя. Гвардеец не удержался, поскользнулся, упал, тут же поднялся и помчался вниз по улице. Александр догнал бы его в два счета, но из складок черного плаща выскользнул белый бумажный листок, пролетел по брусчатке, шмякнулся в лужу и начал стремительно темнеть. Воронин стряхнул с записки влагу, сунул ее за пазуху и побежал за гвардейцем.

Развевающийся плащ снова заметил уже только на Гревской набережной под колеблющимся светом редких фонарей. От мысли нападать на солдата революции посреди людной улицы пришлось отказаться. Даже если сам народный ополченец не вооружен, патриоты тут же придут ему на помощь, и Александр очутится в застенках Консьержери. По счастью, хозяин плаща не останавливался и не оглядывался. Стараясь оставаться вдалеке, Воронин последовал за трехцветным плюмажем на левый берег и углубился в путаницу кривых и смрадных улочек Латинского квартала. Стало совсем темно, резко похолодало, ноги скользили на опавших листьях. В предместье Сен-Жермен гвардеец нырнул под арку высокого элегантного дома во внутренний переход Торгового двора, свернул направо в крошечный садик и несколько раз постучал в дверцу, над которой горел масляный фонарь. Воронин вжался в тень подворотни. Стук был условным: сначала два удара, после паузы три и в конце еще один раз, погромче. Наконец дверь распахнулась. В трепещущем свете лампы Александр успел заметить грузного большеголового человека в длинном красном сюртуке. Он остолбенел. Это сплюснутое, бульдожье, изрытое оспой лицо и львиную гриву с одного взгляда узнавала вся Франция. То был один из вождей революции, бывший министр юстиции, основатель Революционного трибунала и Комитета общественного спасения – знаменитый Жорж Дантон. За гвардейцем захлопнулась дверь.

ПОШЕЛ СИЛЬНЫЙ СНЕГ, первый в этом году. До полуночи Александр трясся в темном углу пассажа в своем тонком рединготе, притоптывая, обхватив себя руками, следя за неясной тенью гостя в окне и проклиная его вместе с Дантоном. Потом сдался, побежал домой. Вредный снегопад словно ждал этого – сразу прекратился.

Дома рассмотрел оброненную гвардейцем записку. Выцветшие и расползшиеся от воды письмена еще читались. Это был список заглавных букв со стоящими напротив цифрами. Похоже, это были инициалы. Например, ФдТ могло обозначать Франсуазу де Турдонне. Может, он и за ней следил. А что еще ему было в их доме делать? Планелиха божилась, что никакого национального гвардейца в глаза не видела и, кажется, в виде исключения говорила правду. А ЦР наверняка был Цезарем Рюшамбо, недаром этот странный хранитель порядка и ростовщик приятельствовали. Напротив букв ЦР стояло число 100, у ФдТ – 60. Остальные инициалы Александру ничего не говорили. Вот разве что замыкавшие список буквы ЖД, рядом с которыми красовались внушительные 500.

Что ж, трибун революции Жорж Дантон и должен стоить дороже всех прочих.

XIV

ЖАНЕТТА ЯВИЛАСЬ К Ворне с опозданием. Грохнула на пол корзины со снедью, развязывая шаль, расстегивая шубу на вате, объяснила:

– Прошу прощения, задержалась я. Гражданина Рюшамбо убили и лавку его ограбили. Там народ собрался, полицию ждут.

Цезаря Рюшамбо? Приятеля гвардейца, фигурирующего в его списке? Александр схватил редингот, через три ступени слетел вниз. Во дворе Планелиха что-то крикнула вслед, но он отмахнулся: потом, потом! Помчался к ломбарду, чуть не падая, скользя на вчерашнем снегу и замерзшей грязи.

На улице Мортеллери стояла полицейская карета, вокруг зеваки обменивались соображениями. Утоптанный снег около входа в подвал был розовым от разнесенной башмаками крови.

Постовой мушкетом преградил Александру дорогу:

– Куда? Стой здесь, гражданин.

Воронин попробовал через его плечо заглянуть в подвал, но капрал отпихнул его от темной лестницы. Александр подошел к кучке женщин в стеганых полосатых юбках и овечьих тулупах, украшенных огромными триколорами. Галантно поклонился.

– Прекрасные дамы, что стряслось с несчастным Рюшамбо?

Кумушки обрадовались молодому кавалеру и свежим ушам, наперебой принялись рассказывать:

– Убили старика.

– Я так и знала, что этим кончится.

– Он и деньги, и драгоценности у себя держал.

– Застрелили и ограбили!

– Как же ограбили? У него же пистолет был, и он всегда за запертой решеткой сидел, – недоумевал Александр.

Тетки топали ногами, похлопывали себя по бокам, чтобы согреться, и наперебой делились неведомо откуда выведанными подробностями преступления:

– Так решетка оказалась нараспашку! Сам, значит, какому-то лихому человеку открыл. А тот его застрелил его же пистолетом.

– Небось кто-то свой был, вот Рюшамбо ему и открыл.

– У Рюшамбо своих не было!

– Не скажи. Все-таки честный человек был. Бессердечный, но порядочный: денье не уступит, но чужого тоже не возьмет.

– Не такой уж и бессердечный. В прежнее время я его часто в церкви видала.

– Ну, может, Господу доверял, но кроме него – никому.

– Зря вы так. Когда печатали только крупные ассигнаты, Рюшамбо их на свои мелкие билеты людям обменивал.

– За комиссионные.

– Ну и что? Я тоже рыбу на рынке бесплатно не раздаю. Многие только благодаря его билетам и выжили. Ассигнатом в сто ливров сыт не будешь, а их никто не брал: ни в булочной, ни на рынке с них сдачи нет. И других денег ни у кого не было. А у Рюшамбо и серебро, и золото имелось. Его билеты везде в квартале принимали, потом их у него же на настоящие деньги меняли.

– Он и тут наживался.

– Ну, не без этого. Деньги – тоже товар. Кто-то и ими должен торговать.

Воронин обернулся к жандарму, сторожившему вход в подвал: