Месье Террор, мадам Гильотина

Отправляясь в Консьержери, Воронин был готов ко всему, даже к аресту, но не к появлению этой дамы. Он невольно шагнул в сторону, одернул камзол, как-то неловко согнулся в вынужденном полупоклоне. Она-то тут откуда? Сразу вспомнил рассказы племянника о странном свидании младшенькой соседки с убийцей Марата, о старухе де Жовиньи, о пекаре. Очень подозрительные дамочки, и, похоже, эта проныра неслучайно приплелась в Консьержери!

Мишонис, выходя, замешкался, и Василий Евсеевич мог бы поклясться, что Турдонне сунула в ладонь тюремщика звякнувший мешочек. Прикормила, значит, всеядную скотину. Теперь на него полагаться опасно. Как быть?!

За ширмой Мишонис завел оживленный разговор с жандармами. А у Василия Евсеевича, наоборот, язык к гортани прилип. Один неосмотрительный поступок, одно лишнее слово – и у Фукье-Тенвиля наконец-то найдется, за что послать вдову Капет на плаху. Молчание становилось нестерпимым. Похоже, даже ушлая соседка растерялась.

– Месье, я полагаю, вас так же, как и меня, привело сюда любопытство?

Оглянулась на стражу. Не иначе как догадалась, что дело нечисто. Сейчас окликнет Мишониса.

Ворне крякнул, потер бородку, промямлил нечто неопределенное:

– Пока своими глазами не увидишь, не поверишь.

Но королева, несмотря на годы словесных придворных баталий, не сумела или сочла ниже своего достоинства соблюдать конспирацию. Милостиво кивнула гостье и, судорожно сжимая медальон на груди, спросила:

– Мадам, что с моими детьми? – под сморщенными черепашьими веками в выпуклых, тусклых и покрасневших глазах, как в проталинах, выступила влага.

Восьмилетнего Шарля-Луи отдали грубияну и невежде кожевнику Симону, чтобы тот вырастил из законного короля Франции истинного санкюлота, а четырнадцатилетняя Мари-Тереза, мадам Руаяль, томилась в Тампле одна-одинешенька. Мадам Турдонне знала об этом вместе со всей остальной Францией, но почему-то, оглядываясь на Ворне, принялась щебетать неправдоподобную придумку о том, как детям хорошо и в каком прекрасном здравии они находятся. Зачем лжет-то?

– Есть ли какие-нибудь новости?

Новостей было полным-полно, и все они, разумеется, самые безотрадные: федералистские восстания в провинциях – последняя надежда старорежимников, в том числе и королевы, – захлебывались одно за другим, уже в июле был жестоко подавлен мятеж в Нормандии, недавно сдался Марсель. Потерпела полное поражение попытка жирондистов собрать в Кальвадосе армию под командованием генерала Вимпфена. Дошедший до крайности озверевший плебс требовал «хлеба и террора», и триумвират Робеспьера, Кутона и Сен-Жюста тем охотнее кормил террором, чем меньше мог накормить хлебом. Но обо всем этом коварная Турдонне ни словом не обмолвилась.

– Мадам, на рынках торговки, прослышав, для кого привратница Консьержери готовит еду, наперебой отдают ей бесплатно лучшие куски.

– Мадам Ришар очень добра ко мне. Благодаря ей я не голодаю. Она позаботилась о постельном белье для меня, даже отдала мне собственную подушку в кружевной наволочке.

На сострадание мадам Ришар, жены надзирателя, больше всего рассчитывал и Василий Евсеевич. Несмотря на все перемены, простую женщину потрясло, что бывшая властительница Франции превратилась в одну из узниц Консьержери. Щедрость посланника русской государыни и доброе сердце тюремщицы могли бы спасти несчастную.

Но у мадам Турдонне дурной совет наготове:

– Возможно, она готова угодить вам в мелочах, мадам, но нельзя забывать, что гражданка Ришар и ее супруг много лет служат тут тюремщиками. Они преданы властям.

Ах, мерзавка! Узница и так безжизненная, словно снулая рыба, а она ее еще больше запугивает.

Королева беспомощно оглянулась на Ворне:

– Месье утверждает, что…

Василий Евсеевич замигал отчаянно, королева все-таки сообразила, неловко поправилась:

– Мадам Ришар приносит мне книги. В Тампле я вышивала, а здесь у меня все забрали. Перья, бумагу, карандаши, спицы, иголки… – знаменитый своей мелодичностью голос королевы опять стал бесцветным, как и ее волосы. – Я читаю о путешествиях.

Турдонне кинула на Василия Евсеевича колючий взгляд, кисло посоветовала узнице:

– Мадам, умоляю вас, не позволяйте никому втереться к вам в доверие и втравить вас в какую-нибудь непоправимую беду. Воспользовавшись вашим неведением, ваши враги будут пытаться заставить вас нарушить тюремные распорядки или законы республики. Не доверяйте не только мадам Ришар, не доверяйте никому.

Ах, гадина! Она бы еще пальцем на посланника самодержицы всероссийской показала! Василий Евсеевич не выдержал:

– А почему мадам должна доверять вашему совету?

Франсуаза Турдонне сощурила свои и без того крохотные глазенки:

– А вы бы предложили мадам нарушать законы республики?

Донесет Мишонису, как пить дать донесет! Королева положила дрожащую руку на горло. Воронин старался хотя бы взглядом намекнуть ей, чтоб не слушала невесть откуда взявшуюся предательницу и доносчицу а слушала бы своего спасителя, прибывшего во Францию с риском для жизни – его и племянника, который дорог ему, как сын. Но глаза Марии-Антуанетты снова остекленели, уставились в пространство, знаменитая габсбургская нижняя губа выпятилась еще сильнее. Вдова Капет обмякла и вновь стала совершенно безучастной.

Зато жандармы заметили, что посетитель в камере замешкался. Охранники получали от Мишониса свою часть мзды за визиты, но эти деньги не оправдывали риска. Один из них высунулся из-за ширмы, грубо окликнул Василия Евсеевича:

– Эй ты, хватит таращиться! Посещение окончено! Вон отсюда!

– Оставь его, Дюфресне! – одернул приятеля подкупленный Ворониным Жильбер. – Твой ход!

– Как бы собственную голову не проиграть, – злобно ответил Дюфресне.

Воронин поклонился узнице и, тяжело опираясь на трость, двинулся к выходу. Оставаться здесь дальше было бессмысленно. Самое главное он сказал. Успел только услышать отчаянный полушепот соседки:

– Мадам, умоляю, не доверяйте этому человеку! Это провокатор. Его послали, чтобы раздобыть против вас улики.

Пожал плечами. Спорить безнадежно и опасно.

НА НАБЕРЕЖНОЙ ПРИШЛОСЬ присесть на тумбу. Одышка замучила. Сена шлепала свою грязную желтую пену о серый камень, как прачка простыню. Свидание с ее величеством прошло хуже некуда. Выследила его эта прохиндейка Турдонне. Воспользовалась тем, что растерянная узница полностью доверилась ей, и враждебно настроила королеву к ее единственным спасителям. И стражу подкупила. Мишонис теперь ненадежен, а вдобавок и один из жандармов, Дюфресне, начеку. Увы, провалился тщательно подготовленный побег. Какая жалость! Столько денег выброшено на ветер, понапрасну он в этот Консьержери по жаре тащился, зря датских дипломатов уломал, зря покидал дорогое Рогачёво, зря матушку-императрицу обнадежил, старый дурак! Выходит, собой и Сашкой только ради того рискнул, чтобы процитировать королеве ее собственные старые письма!

Ну что ж, он свое дело сделал, поручение государыни добросовестно попытался выполнить, на все теперь воля Господня. На все, да не на все. Сашка-то, болван доверчивый, вконец молодой соседкой охмурен. Погубят его мерзавки. А вот этого Василий Евсеевич не допустит. Одно дело – французская королева, и совсем, совсем другое – родная кровь, единственный племянник.

IX

ВРЕМЯ, ПРОВЕДЕННОЕ В Париже, Александр твердо намеревался посвятить наблюдению за необыкновенными историческими событиями, а по возможности и участию в них. События вершились в Национальном дворце, во Дворце правосудия, в ратуше, на площади Революции, но, вместо того чтобы созерцать в храмах новой власти восходящую зарю человечества, Александр каждое утро слонялся по комнатам, прислушиваясь к шагам Габриэль над головой, до тех пор пока не хлопала дверь на верхней площадке и не сыпалась дробь ее сабо по ступенькам. Девушка мелькала в воротах, и только томящий запах вереска повисал на лестнице. Александр напоминал себе о мадам де Жовиньи, о доносе на булочника и клялся выяснить всю подноготную.

Василий Евсеевич маету племянника замечал и не одобрял. С некоторых пор он преисполнился к соседкам неприязни.

Сегодня не выдержал, высунулся из-за газеты:

– От этих дам подальше держись. Это из-за них твой дядюшка перед всем миром и государыней нашей опозорился.

– О чем это вы, Василь Евсеич?

– О том о самом. Если бы эта жеманная кривляка Турдонне не вмешалась, королева Франции уже в Санкт-Петербург в удобном возке катила бы. А я бы на камзоле место для ордена готовил.

– Так вот зачем вы сюда прибыли!

– Затем, чтобы с порученным мне простым делом не справиться и матушку нашу всесветлейшую и всемилостивейшую расстроить. Старый дурак. Вот зачем.

– А каким образом мадам Турдонне вам помешала?

– Каким! Уж не знаю, откуда ей все стало известно, но выследила меня, зараза. В первый же раз, как я посетил королеву, тотчас появилась в Консьержери, не позволила мне с ее величеством даже словом обменяться. Мало того, в глаза обвинила меня, что я изменщик и предатель, полностью застращала бедняжку и сумела-таки убедить ее мне не доверять. Уж не знаю, чего она ей наплела, но в следующий мой визит королева даже слушать меня отказалась, сразу громко позвала тюремщиков. Не иначе как Турдонне наврала ей с три короба.

– Жалко, что вы сразу про королеву не рассказали. Мадам Турдонне еще в августе, в самом начале нашего знакомства, бросила мне странную фразу: «Все ваши планы насчет королевы известны». Я тогда решил, что она что-то путает, а потом забыл.

Василий Евсеевич взволновался:

– Кому наши планы известны? Каким образом? Донесут ведь.

– Василь Евсеич, не донесут. Они сами нас боятся, знают, что я видел мадемуазель Бланшар с убийцей Марата. Это никаким доносом о сомнительном визитере у королевы не замажешь. Я постараюсь выяснить о них побольше.

Дядюшка брезгливо вытер испачканные типографской краской пальцы о платок.

– И так видно, что за птицы. Не все, Саня, могут принять повороты фортуны с достоинством. Даже некоторые дворяне на все готовы, лишь бы выжить. Если Турдонне арестуют, она меня покрывать не станет. Хорошо бы от них избавиться, да как?

– Это вы о чем, дядя?

– О том, что упречь их надобно. С доносчицами только двумя средствами можно бороться: или самим на них донести, или собственной рукой суд вершить.

– Я вам что, Шарлотта Корде? – разозлился Александр.

Помешивая чай, дядя с философской покорностью логике заметил:

– Вот-вот. Отсутствие правосудия не только невинных губит, оно и виновных мешает наказывать.

– Будь она мужчиной, я бы ее на дуэль вызвал, – встряхнул головой Александр. – А так мы бессильны. Доносить я ни на кого не стану, и убить женщину у порядочного человека рука не подымется.

– Конечно, Саня, конечно, я понимаю, – слабым и дрожащим голосом произнес дядюшка, чашка жалобно звякнула о блюдце. – Ты обо мне вообще не переживай. Я только об одном попрошу тебя: когда меня арестуют, ты не мешкай, тут же беги отсюда подальше.

– Пока я здесь, живыми нас не возьмут.

Александр пошел перезаряжать пистолеты. Судьба дяди уже встревожила не на шутку, но как спасти его, не погубив при этом понапрасну странных соседок и не порушив собственной чести, он придумать не мог.

X

ТЕТКА ПОСЛЕДНИЕ ДНИ была сама не своя. Каждое утро изучала газеты, а прочитав, уже ни о чем другом и не говорила. Выхватывала свежий выпуск из рук разносчика, словно надеялась обнаружить там сообщение о восстановлении монархии и возвращении дворянскому сословию всех его исконных прав и привилегий. В газетах, разумеется, публиковали совсем другое: принят декрет о всеобщей мобилизации; по требованию черни террор поставлен на повестку дня; все аристократы занесены в проскрипционные списки; Марсель пал; якобинец Тальен безжалостно очищает Бордо от роялистов и старорежимных; после принятия обязательного максимума цен исчезли последние продукты и созданы отряды для изъятия у крестьян продовольствия по фиксированным ценам. Месяцы переименовали в какие-то нивозы, плювиозы и вантозы; вместо недель ввели декады; арестовали еще шестьдесят пять жирондистов – депутатов Конвента; защитников Лиона истребили, а восставший город приговорили к разрушению.

Габриэль газет не читала. Какой смысл изводить себя революционными кошмарами, раз от тебя все равно ничего не зависит? У нее своих неприятностей хватало. Хотя бы дома нужно ограждать себя от ужасов внешнего мира. Но тетка, похоже, без газетного яда уже и жить не могла. Вот и сейчас зачитывала вслух проклятый «Монитор», левой ногой раздраженно качая в воздухе расшитую туфельку.

– Ну, дожили: теперь будут арестовывать каждого, кто не сумеет доказать свою преданность революции. Еще бы! У аристократов и эмигрантов все поотбирали, неприсягнувших священников сослали, но почему-то, несмотря на такие действенные меры, ни хлеба, ни мяса, ни сахара не прибавилось. – Виконтесса скорее от новых башмачков или от сытного обеда откажется, чем от колкости. – Отцы нации приняли спасительный декрет о подозрительных. Это, конечно, в кратчайший срок обеспечит процветание и довольство.

Внезапно туфелька замерла. Габриэль не выдержала:

– Ну что? Что там, мадам?

Франсуаза не ответила. Отбросила газету и ушла в спальню. Габриэль подобрала мятые листы, расправила. Быстро нашла, что напугало тетку жандармы Дюфресне и Жильбер донесли властям о готовящемся заговоре, целью которого было освобождение из заключения вдовы Капет. Ведется расследование, арестованы тюремщик Ришар и его жена, чиновники полиции Франсуа Данже и Жан-Батист Мишонис, пять членов Парижской коммуны и помощник прокурора коммуны Клод-Франсуа Моэлль. Заключенную номер 280 допросили, перевели в другую камеру, назначены новые надзиратели. В груди запрыгала ледяная жаба мерзкого сковывающего ужаса.

Виконтесса свернулась в своей постели калачиком, натянув одеяло на голову. Габриэль присела на край кровати.

– Мадам, признайтесь, вы имеете какое-то отношение к этому заговору?

Тетка глухо простонала:

– Оставьте меня. Это я во всем виновата. Я не смогла спасти ее.

Габриэль не выдержала, сдернула одеяло с головы тетки.

– Да черт с ней! Это она больше всех на свете виновата в нашем отчаянном положении!

– Мне она не причинила ни малейшего вреда!

У Габриэль от злости брызнули слезы.

– Причинила! Всем нам причинила! Всей Франции. Своей надменностью, своей глупостью, своим легкомыслием! Это она заставляла рохлю короля увольнять каждого толкового министра, она злила голодных людей своими малыми трианонами и алмазными ожерельями! Била любую протянутую ей руку, пренебрегала Лафайетом! Кто говорил: лучше смерть, чем помощь этого отвратительного Мирабо? – Габриэль передразнила немецкий акцент австриячки. – Это Мария-Антуанетта противилась всем планам эмиграции, обвиняла дворянство в разорении королевства и всячески выказывала презрение народу. Это она довела дело до казни короля.

– Народ ей за всех и вся уже стократно отомстил. А ко мне она всегда была незаслуженно добра… – Франсуаза всхлипнула. – Когда Арман скончался, она назначила мне пенсион. Только благодаря ее щедрости я смогла оставаться в Версале и даже забрать вас ко двору.

Воспоминание о заботах тетки смягчило Габриэль, но королеве она по-прежнему ничего прощать не собиралась. От пенсиона давно ни единого экю не завалялось, а Франсуаза за несколько любезных слов продолжала чувствовать себя во всем обязанной прежней благодетельнице.

– Я про этот Версаль больше не желаю слышать! Где сейчас этот двор? Та щедрость ей ничего, абсолютно ничего не стоила! Ради вашего пенсиона она не пожертвовала ни единым пирожным, ни единым платочком! Разве вы не видите, что народ отринул монархию?!

– Народ и меня отринул, мне в Сену прыгнуть, что ли? – виконтесса слегка струхнула от неожиданной ярости племянницы.

– Не вам, а ей! Это она виновата в том, что нам нечего есть, что мы гонимы, беззащитны и трясемся от страха!

– Я не трясусь от страха, – простонала тетка в подушку:

– А я трясусь! Трясусь! Я хочу жить! – У Габриэль от ярости хлынули слезы. – Я не хочу на гильотину из-за того, что Мария-Антуанетта не желала мириться с конституционным правлением. Из-за нее этот омерзительный Жак-Луи Давид дышит мне в шею. И я должна это терпеть. И этого мерзкого Шевроля тоже!

Тетка растерялась, только глазами хлопала.

Габриэль вытерла слезы:

– Пусть австриячка будет мученицей, пусть с высоко поднятой головой поднимется на эшафот. Мне все равно. Я боюсь только за нас с вами.

Гулко, сквозь сморкание и всхлипы, Франсуаза пролепетала:

– У меня не было другого способа бороться с этой революцией.

– Ах, мадам, пока королева жива, революции и войны не закончатся. Мария-Антуанетта для санкюлотов – как нож в ране. Чтобы рана зажила, нож надо вынуть. Этот ужас вокруг длится только потому, что люди боятся реставрации ненавистных Бурбонов еще больше, чем власти якобинцев.

Франсуаза лишь съежилась. Злость Габриэль отошла, зато прихлынула мучительная жалость: всего год назад локоны виконтессы еще не покрывал иней седины. Она протянула тетке носовой платок.

– Ладно, мадам, успокойтесь. Расскажите, что вы натворили и по чьему указанию действовали.

Франсуаза покачала головой:

– Я не могу назвать его имя.

– Та-а-ак. А он поклялся вас не называть? Он арестован?

– В газете он не упоминается. Там только стражники и администрация. Ни с кем из них я никогда о побеге не говорила. Я только передавала королеве, что произойдет и на кого она может рассчитывать.