Воспоминания комиссара-танкиста

Герой Советского Союза генерал-лейтенант инженерных войск Дмитрий Михайлович Карбышев запомнился мне настоящим ученым, педагогом, коммунистом. Позже я понял, что он был еще и солдатом, и героем – в самом высоком смысле.

Немало интересного и доброго можно сказать о наших наставниках той поры. Имена людей, которые нас учили, не раз еще встретятся на страницах моего рассказа.

Конечно, учеба в академии была делом не только увлекательным, но и нелегким, очень напряженным. Мы получали громадный объем знаний на лекциях и семинарских занятиях, в лабораторных работах, приобретали практические навыки на занятиях по оперативно-тактической, технической и стрелковой подготовкам. Много внимания уделялось полевым поездкам, лагерной учебе. Тогда как раз впервые за историю академии была апробирована такая форма обучения, как зимняя лагерная учеба. Выезжая в район Солнечногорска, мы занимались вождением танков в сложных зимних условиях, лыжной подготовкой, стрельбой. В лагерях на скуку и холод жаловаться не приходилось…

В период учебы мне вновь пришлось принимать участие в военных парадах на Красной площади. Первоначально слушатели академии выезжали на парад на мотоциклах. Мы освоили ТИЗы – разновидность «Харлей-Дэвидсона»[35]. Надо сказать, что подготовка к таким «моторизованным» парадам было нечто страшное. Конечно, на площади все выглядело очень и очень красиво. Мы ехали на средней скорости, тщательно соблюдали равнение, все на нас смотрели с восторгом. Но чего стоила нам эта красота! Никаких специалистов-механиков не хватило бы на то, чтобы отрегулировать и поддерживать в боеготовном состоянии эти капризные машины. Все приходилось делать самим. Ведь, не дай бог, не оберешься потом позору, если на площади твой мотоцикл зачихает, слишком сильно задымит или вообще остановится! Между нами бытовала такая шуточка: «Трудно сказать, кто на ком ехал – я на мотоцикле или он на мне». Нелегкое это было дело. Да и на Красной площади также приходилось быть предельно внимательным: все время держи ухо востро, чтобы не остановиться, не свалиться, не потерять равнения, чтобы мотор не заглох.

Тренировались на мотоциклах мы много, и не только в период подготовки к парадам. В те времена наша армия была основательно оснащена мотоциклами, поэтому командир, тем более выпускник нашей академии, должен был виртуозно управлять двухколесными машинами. А первоначальное обучение проводилось на… велосипедах. Нас учили управлять велосипедом одной рукой, что было намного труднее, чем управлять мотоциклом – центр тяжести у него значительно ниже. Очень много занимались мы мотоциклетным делом в лагерях – помню, однажды во время занятия я превысил скорость и чуть было не оказался вместе со своей мощной машиной в озере Сенеж. Не знаю, чем бы это могло кончиться. Но, в общем, мотоциклом нас научили владеть хорошо.

К сожалению или к счастью, но на мотоциклах на Красную площадь наш курс выезжал лишь единожды, а потом, по каким-то причинам, эта практика была пересмотрена, и мы стали проходить перед Мавзолеем в пешем строю…

Вообще, волей случая, наш курс был какой-то экспериментальный. Сокращение срока обучения совсем не означало, что программа была пересмотрена в сторону ее уменьшения. Наоборот, она была насыщена, дополнена новыми разделами, в том числе – авиационной стажировкой. Это оказалось одним из самых ярких моментов для слушателей. Стажировка была чрезвычайно интересной, необычной и, как потом показала служба, очень нужной. Мы получали навыки в частях тяжелой авиации, в Кировограде, на аэродроме, где базировались тяжелые бомбардировщики ТБ-3[36].

Программа была разнообразной. Главным образом мы находились в воздухе – совершали разведывательные полеты, в том числе и длительные. Так, из Кировограда летали аж к Черному морю. Но вот этим полетом, который на тогдашней технике не авиатору было нелегко выдержать, наше знакомство с Военно-воздушными силами завершилось. А начиналось оно полетами на маленьких разведывательных машинах Р-5 и Р-Z[37]. Самолеты эти были двухместными: летел летчик и один из нас в качестве летнаба – летчика-наблюдателя. «Обкатывали» нас основательно. Мы сдавали зачет и получали официально квалификацию.

Зачетный полет летнаба проходил таким образом: на аэродроме слушатель получал задание, карту и вымпел. В воздухе было необходимо следить за правильностью маршрута полета и руководить летчиком. Хотя пилоты и вели нас точно по курсу, но как-то управлять их действиями было нужно, никто не хотел заработать на земле упрека от командира корабля, что, мол, этот слушатель летал со мной в качестве пассажира. Молчал всю дорогу.

Но просто пролететь по маршруту – это было не главное. Находясь в воздухе, нужно было составить карту маршрута танковой бригады. Определить ПСАБы – пункты сбора аварийных машин, места, где ставить регулировщиков, наметить рубежи, с которых танкистам следовало бы посылать донесения, и т. п. В общем, за время полета нужно было сделать очень и очень многое. Причем только за время полета. Всякая доработка карты по возвращении, равно как и чья-либо помощь, исключались напрочь. Закончив выполнение задания, нужно было все нанести на карту, сложить ее, спрятать в вымпел и сбросить его над аэродромом. После этого самолет заходил на посадку.

На стажировке пришлось нам выучиться всяким «вспомогательным летным дисциплинам» – таким, как укладка парашюта, прыжки с парашютной вышки и так далее. Присмотрелись мы и к летной жизни, к совершенно особенному быту аэродромов. Да и превосходный, сытный летный паек по достоинству оценить тоже успели.

Но главное – мы получили основательную практику, те навыки, которые помогли нам в службе не только в мирное время, но и в годы Великой Отечественной войны. Помню, как много тогда довелось мне летать на самолетах: получалось намного быстрее, чем по земле, да и удобнее, а в мирное время – легче из-за травмированного позвоночника. Полеты любой длительности я переносил нормально, не боялся ни воздушных ям, ни бурь. Однажды, когда пришлось мне лететь куда-то на маленьком, хрупком, но очень маневренном, вертком По-2[38], нас атаковали вражеские истребители. Быть беззащитным в воздухе – дело страшное. К счастью, втолковали нам железное правило: в полете не мешать летчику, не давать ему советов. Вот и сидел я молча, а пилот снизил высоту до минимума, шел буквально по оврагам, между деревьями. Мне казалось, что мы оба слились воедино с самолетом… Как понимает читатель, нам удалось уйти от врага. Перенести такое испытание помог мне опыт академической авиационной стажировки.

К сожалению, после нас такую практику прошел еще только один курс – и все.

Вообще, любые стажировки, выезды в войска становились важными этапами обучения. Особенно запомнилось мне прохождение практики в частях Киевского военного округа в 1938 году. Как раз тогда там проводились крупные учения.

Мы, два молодых капитана – Борис Михайлович Третьяков и я – прибыли в бригаду полковника Михаила Ефимовича Катукова[39]. Стажироваться мы должны были на должностях помощников начальника оперативного отдела – оперотдела. Знакомясь с нами, Катуков, человек настойчивый, предприимчивый, с хитрецой, начал разговор очень доброжелательно:

– Вот вы, ребята, как понимаете, должны заработать соответствующую характеристику. Хорошую характеристику. Так учтите, если замечу, что филоните, приехали «абы постажироваться», то такой характеристики не получите. Понятно? Ну а если вы будете относиться к службе так, как полагается, а я уверен, что вы добросовестные товарищи, – постарался он «подсластить пилюлю», – то все, что в наших силах, мы сделаем для вас должным образом. И самое главное, вы приобретете по-настоящему большую практику. Все ясно?

– Так точно! – дружно ответили мы.

Действительно, чего тут было непонятного?

Тем временем подготовка к учениям разворачивалась. Они должны были быть «флаговыми», без привлечения большого количества войск – типа командноштабных. В этой связи на нас навалили астрономическое количество всякого рода документов, плановых таблиц и тому подобной «канцелярии». К нам тащили абсолютно все, что надо было писать, составлять, рассчитывать. Мы с Борисом сидели как проклятые. Наше затворническое положение скрашивала лишь очень хорошая кормежка. Катуков лично заботился о том, чтобы не подорвать наши молодые силы, чтобы мы смогли выполнить весь титанический объем работ. Но он, совершенно неожиданно, просчитался.

Двух усердных и усидчивых капитанов-«академиков» скоро заметили, и мы стали «разработчиками» в оперотделе штаба механизированного корпуса. Михаил Ефимович энергично возмущался, но что он мог поделать?

Вскоре мы выехали на учения, но тут произошло опять неожиданное: нас «повысили» вновь, забрали в штаб округа. Теперь мы оказались в руководстве этими же учениями. Работа была очень напряженной, но вместе с тем необыкновенно интересной.

Когда настала пора уезжать, то в штабе округа нам предложили:

– Оставайтесь-ка у нас. Подготовлены вы хорошо, зачем лишнее время за партой просиживать? Не пожалеете!

– Знаете, нам все же хотелось бы закончить обучение, а уже потом… – начали робко возражать мы.

– Ничего, товарищи, поезжайте, а мы вас оттуда отзовем! Округ у нас боевой, приграничный, кадры нужны. У вас в академии это тоже хорошо понимают. Так что прощаемся ненадолго – ждите вызова! – «утешили» нас.

Кстати, когда мы прощались с Катуковым – а это прощание было очень сердечным и теплым, – он нас также приглашал оставаться в его бригаде.

– Я всегда был высокого мнения о нашей академии и ее выпускниках, – сказал полковник. – Вы лишний раз убедили меня в правильности подобного вывода. Характеристики вам будут самые лучшие! Надеюсь, что потом приедете в нашу бригаду.

Вернувшись в Москву, мы с Третьяковым очень волновались: вдруг действительно нас отзовут. Не хотелось оставаться недоучками из-за своей же старательности. Поэтому мы подали рапорты по команде с просьбой дать нам возможность завершить курс обучения, а потом направить туда, куда потребует Родина. Может быть, это сыграло определенную роль: несмотря на пришедшие заявки из штаба, теперь уже Киевского Особого военного округа, мы с Борисом так и остались слушателями.

Между тем приближалось время сдачи государственных экзаменов, защиты дипломной работы. Диплом я решил защищать на английском языке. Подготовиться к этому мне помогала наш ведущий преподаватель иностранного языка Наталья Кировна Медведкова. Замечательный педагог, она впоследствии до конца своей жизни находилась на преподавательской работе, длительный период возглавляла коллектив кафедры иностранных языков академии. Наталья Кировна имела и настоящую боевую биографию: участвовала в Гражданской войне, была машинисткой в штабе Михаила Васильевича Фрунзе в Туркестане.

Но в последний момент вдруг решили, что диплом мы защищать не будем. Наталья Кировна очень по этому поводу переживала за меня: уверенная в должном уровне моей подготовки, она искренне жалела напрасно затраченных трудов.

Госэкзаменов у нас было три: основы марксизма-ленинизма, тактика и техника. Вроде немного, но какой объем материала требовалось усвоить!

Тактика, например, состояла из экзамена письменного и экзамена устного. Письменно решалась задача для танковой дивизии с разработкой всех необходимых документов, с нанесением на карту обстановки и решения; устный экзамен – вопросы по всей программе.

За словом «техника» стоял конгломерат различных предметов: танковое дело, автоподготовка, стрелковое и артиллерийское оружие, средства связи.

К экзаменам готовились добросовестно. Учебное подразделение разделилось на подгруппы по несколько слушателей в каждой. Определялось, кому какие вопросы готовить, потом каждый это делал самым тщательным образом, а затем консультировал товарищей. Мы занимались пятеркой: Третьяков, Лунев, геройски погибший в боях на границе летом 1941 года, Корнилов, Ермаков и я. Иногда присоединялся к нам секретарь парторганизации Чернев, человек очень занятой, которому мы заданий не давали, но помогали всячески.

К слову, как раз в это время на вооружение поступил новый стабилизирующий прицел для танковой пушки, который вошел в билеты отдельным вопросом. В последний момент мы изучили этот прицел, тщательно его рассмотрели, вызубрили. И надо же случиться, что именно этот вопрос стоял первым в вытянутом мною билете! Все бы ладно, но как раз перед моим ответом в аудиторию вошел председатель госкомиссии – командующий войсками одного из военных округов. Докладывал я в его присутствии. Рассказав все, подвел итог:

– Капитан Колосов на первый вопрос ответ закончил!

– Вопросы к Колосову имеются? – спросил председатель подкомиссии.

Все молчали. Я ждал, переходить к следующему вопросу или еще что-то дополнять? Вдруг командующий изрек примерно следующее:

– Я этот прицел тоже изучал. Мне мои инженеры рассказывали, рассказывали. И я ничего не мог понять. Вот сейчас я выслушал этого капитана. И теперь знаю прицел. Вот как надо рассказывать-то! Поставьте ему отлично и больше ничего не спрашивайте!

Так удалось мне разделаться с экзаменом по технике. Успешно, хотя и не так легко, сдал и другие экзамены – тоже на отлично.

Вообще, наш курс успешно справился с «госами». Все выпускники были аттестованы на штабную работу. Оставалось ждать приказа о выпуске и распределения к местам службы…

Все же так получилось, что приказ пришел как-то неожиданно, а еще более неожиданным оказалось для некоторых из нас его содержание. Так, мы с Третьяковым вместо Киевского Особого военного округа были назначены адъюнктами на кафедры нашей академии. Он – на оперативно-тактическую, я – истории военного искусства. Прощай, желанная работа в войсках!

Почти все остальные убывали в приграничные округа. Именно они во главе штабов танковых дивизий, в штабах мехкорпусов приняли первый ожесточенный удар гитлеровцев утром 22 июня 1941 года. Танкисты стояли насмерть… Светлая память о наших товарищах – выпускниках Военной академии механизации и моторизации РККА навсегда сохранится в наших сердцах, в сердцах офицеров-танкистов сегодняшних дней…

Выпуск был впечатляющим: это был второй такой торжественный выпуск, первый состоялся в позапрошлом, 1937 году. Проходил он в Кремле. Командиры – выпускники академий сначала собрались в Большом Кремлевском дворце, где с приветствием перед нами выступил Председатель СНК В.М. Молотов. С докладом об итогах выпуска выступал начальник Военной академии РККА имени М.В. Фрунзе генерал М.С. Хозяин. И.В. Сталина на торжественной части не было – он появился несколько позже.

Сам прием – его «неофициальная» часть – проходил в различных залах Кремля. Центральным был Георгиевский зал: там находилось правительство, оттуда по внутреннему радио транслировались все выступления.

Мы с Борисом оказались в Грановитой палате, с интересом наблюдали за всем происходящим вокруг. Вот в наш зал вошел Маршал Советского Союза Буденный. Конечно, мы все его бурно приветствовали. Встав на кресло, Семен Михайлович сказал:

– Товарищ Сталин убыл с приема и приказал вам передать: «Если кто хочет петь – пой, кто хочет пить – пей, но умеренно, кто хочет плясать – пляши. Словом, действуйте по убеждению».

Действительно, все «действовали по убеждению»: веселились и радовались от души, но абсолютно никто не позволил себе ничего лишнего.

На другой день снова был торжественный сбор, на этот раз уже в самой академии. Нас приветствовал начальник Автобронетанкового управления РККА генерал Д.Г. Павлов[40]. Затем был зачитан приказ, согласно которому наши с Борисом Третьяковым имена были занесены на Доску почета академии. Нам также сокращался срок прохождения службы в капитанском звании, да еще мы, как и ряд других наших товарищей – отличников учебы, награждались ценными подарками.

Итак, академия закончена. Впереди ждала новая служба, причем такая, о какой мне в ту пору и не думалось.

Был май 1939 года.

Глава 4. Неожиданное назначение

Нельзя сказать, чтобы я обрадовался своему распределению. Научная работа меня не привлекала – хотелось в войска, к людям, к боевой технике. Тем более что в штабе КВО нам были даны определенные авансы… Казалось обидным: наши сокурсники идут в войска, и лишь мы двое, да еще Павел Бараев, который учился по программе трех с половиной лет, оставались в адъюнктуре.

О решении нашей судьбы нам сообщили еще до официального объявления распределения. Мы с Борисом тут же обратились к командованию факультета с просьбой это дело пересмотреть, однако наше руководство тут же переадресовало нас на кафедры. Меня принял начальник кафедры истории военного искусства комбриг Александр Иванович Милковский.

– Произошла какая-то путаница, ошибка! – заявил я уверенно. – Я никогда не помышлял о науке. Я командир. Имею опыт штабной работы. А диссертацию просто не смогу написать!

– Подождите, товарищ Колосов! – прервал меня полковник Саввин, курировавший наш курс. – Если мне не изменяет память, вы активно работали в нашем научном кружке…

– Так ведь почти все слушатели занимаются в кружках, – возразил я. – К тому же каждому командиру следует знать историю армии, историю войн прошлого. Но это ведь только прикладная дисциплина, а главное – сегодняшний день. Мое место – в войсках!

– Ну что ж, ваша позиция мне понятна, – подвел итог Милковский. – Все же подумайте как следует над нашим предложением. По-моему, вам стоит согласиться.

Слова эти я воспринял только как подобающий для такого случая совет и надеялся, что моя твердая позиция сыграла решающую роль. Однако просчитался. Как уже говорил, мы остались при академии. Ну а раз так, пора возмущений миновала, наступило время всерьез браться за работу.

Довольно скоро я понял, что мне по-настоящему повезло. Прежде всего повезло с коллективом кафедры, в который я попал. Это было очень сильное педагогическое и научное подразделение, возглавляемое комбригом Милковским – человеком очень эрудированным, знающим дело и с большой любовью к нему относившимся. Он читал слушателям курс истории Первой мировой войны. К сожалению, в академии он работал недолго: в первое присвоение генеральских званий в 1940 году по неизвестной мне причине чин генерала не получил и вскоре куда-то убыл. Лекции Милковского запомнились тем, что комбриг для каждой из них подбирал очень интересные малоизвестные примеры. Мы знали: того, что он рассказывает, в учебниках не найти, поэтому всегда внимательно слушали, тщательно конспектировали его лекции.

Полковник Саввин был участником Гражданской войны. Он и вел занятия по этой теме…

Следующий из основных курсов – по Русско-японской войне – вел немолодой уже полковник Снежков, сам участник той войны. Он служил в конном отряде генерала П.И. Мищенко, прославившемся дерзким рейдом по японским тылам в мае – июле 1905 года.

В общем, почти все преподаватели кафедры обладали не только богатым педагогическим, но и боевым опытом, у них было чему поучиться. То, что они сами являлись участниками событий, о которых рассказывали, значительно повышало наглядность занятий, вызывало особый интерес слушателей.

С первых дней я начал интенсивную подготовку к сдаче экзаменов кандидатского минимума. Пришлось вновь браться за изучение курсов марксистско-ленинской философии, истории оперативного искусства, истории Древнего мира, Средних веков, новой и новейшей. Поначалу казалось, что предстоит повторять пройденное, но вскоре стало ясно: то, что изучали раньше, было некой схемой, основой будущих фундаментальных знаний. Теперь следовало копать вглубь, основательно иметь дело с серьезными научными трудами, а не учебниками.

Для адъюнктов проводились лекции и консультации. Лекции были в основном установочные, доминировала самостоятельная работа. В процессе изучения литературы, знакомства с различными материалами и документами нужно было постепенно определить тему будущей кандидатской диссертации. Но с этим нас – а всего на кафедре оказалось три или четыре адъюнкта – не торопили. Главной задачей начального этапа была сдача экзаменов.

Впрочем, определенную отдачу от нас требовали уже с первых дней обучения для того, видимо, чтобы адъюнкты не почувствовали слишком много свободы, не начали по древней школярской привычке откладывать все «на потом». Почти сразу же дали темы первых научных работ. Надо же было так случиться, что мне поручили готовить реферат по Бородинской битве. Сейчас, полвека спустя, я уже боюсь точно назвать его тему, довольно смутно помню содержание: нужно было, как мне кажется, расписать обстановку перед сражением, оценить соотношение сил, расположение сторон, объяснить цели и задачи, которые каждая противоборствующая армия перед собой ставила. Затем подробно расписать ход сражения, сделать выводы.

Материалов на эту тему было немало, так что более-менее прилично подготовить такой реферат было задачей не самой сложной. Конечно, я и предполагать не мог, что этот случайный эпизод окажется тематически связанным с будущим двадцатилетним периодом моей жизни – временем, когда я руководил музеем-панорамой «Бородинская битва».

Вскоре мне был определен научный руководитель будущей диссертации – молодой преподаватель Котин. Мы начали совместную работу, однако продолжалась она недолго и прервалась совершенно неожиданно…

В начале 1940 года, в один из зимних дней, меня вызвали к комиссару академии Михаилу Антоновичу Антонову. Это был человек воистину легендарной судьбы. Болгарский революционер, он в годы Гражданской войны оказался в Советской России, сражался против белогвардейцев и интервентов. В послевоенное время Антонов работал в Наркомате по военным и морским делам, был помощником маршала К.Е. Ворошилова. С этой должности перешел в нашу академию. Революционер-интернационалист, человек, умудренный богатейшим жизненным опытом, очень рассудительный, внимательный к людям, он пользовался огромным уважением преподавательского и постоянного состава академии, был буквально боготворим слушателями.

Михаил Антонович меня знал: во время учебы я был членом партбюро факультета, активно сотрудничал с редакцией многотиражной газеты академии. Кстати, в ту пору ее возглавлял призванный на военную службу недавний выпускник Харьковского института журналистики Виктор Порфирьевич Судак – очень инициативный, творческий журналист. Это он, в частности, придумал назначать для выпуска каждого номера так называемых сменных редакторов. Работой актива по подготовке одной газеты руководил один из слушателей, следующего – другой… То, что нам пришлось «повариться в газетной кухне», впоследствии позволило командирам-танкистам лучше понимать заботы и нужны военных газетчиков, по-настоящему использовать возможности армейской печати. Меня же Виктор старался привлекать к работе почаще, учитывая мой опыт руководства комсомольской прессой Петропавловска, равно как и то, что я был внештатным замредактора многотиражной газеты в «Калиновке».

Наш разговор с М.А. Антоновым получился непродолжительным, вроде бы даже незначительным. Мол, как служба, нравится или нет, как отношения с руководством, есть ли претензии, не нужна ли помощь…

– Рад, что все хорошо. – Комиссар протянул мне на прощание руку. – А вам сейчас нужно съездить в управление кадров Главного политуправления. Там вас ждут.

– А зачем? – недоуменно спросил я, хотя знал, что такие вопросы в армии не приняты.

– Там объяснят, – ответил Антонов. – Поезжайте!

Меня принял один из инструкторов.

– Капитан Колосов… – посмотрел он в свои бумаги. – Еще до призыва вступили в партию, были на комсомольской работе, избирались на выборные партийные должности…

– Так точно, – подтвердил я, несколько недоумевая.

– Хорошо. Не сомневаюсь, что с таким опытом вы успешно справитесь с обязанностями комиссара танковой бригады. Готовьтесь принимать новую должность!

Подобная категоричность меня удивила. Никто не спрашивает моего согласия, никто о том даже и не намекал ранее.

– Извините, но у меня на это нет никакого желания…

– Оно и не требуется! – отрезал мой собеседник. – А если вы так категорически не согласны, то лучше прямо сейчас положите на стол партийный билет!

Слова эти обескуражили меня и возмутили. Я – сын рабочего-коммуниста, расстрелянного белыми, сам рабочий, комсомольский работник, студент по комсомольской путевке, коммунист, военный по партийному набору, командир передового подразделения, выпускник-отличник академии – и вдруг со мной говорят словно бы со случайным человеком в рядах партии большевиков. Я ответил грубо, но по-иному сказать не мог:

– Не вы мне партбилет давали, не вам я его и отдам!

А кадровик вдруг обрадовался:

– Вот такие комиссары нам и нужны! Теперь уже в отношении вас не может быть никаких сомнений!

В ходе последующего разговора, проходившего в спокойной обстановке, мне было сказано, что я планируюсь на должность комиссара бригады, которой командовал Д.Д. Лелюшенко. Что ж, это несколько меняло дело: опять служить с Дмитрием Даниловичем было моей давней мечтой.

Все еще обуреваемый противоречиями: и к ДД хотелось, хотелось в войска, но и вновь менять квалификацию не было особого желания, – вернулся я в академию, к Антонову. Доложил ему о разговоре в управлении кадров, ничего не утаил.

– Нет, к Лелюшенко вы не поедете, – вдруг огорошил меня наш комиссар. – Я сейчас разговаривал с кадрами по телефону: вы остаетесь в академии, только теперь на политработе.

Час от часу не легче!

Михаил Антонович умел убеждать строптивых. Неторопливо, спокойно объяснил он мне, что принято решение о моем назначении комиссаром командного факультета – того самого, что я окончил всего полгода назад.

Дело было в следующем. Комиссаром факультета был весьма опытный товарищ – М.А. Давидович, командир – намеренно не говорю «политработник» – с большим стажем практической работы, знаток техники. Но как комиссар он явно не тянул – люди к нему обращались неохотно. В свое время на партсобрании один из коммунистов охарактеризовал его грубо, но метко:

– Давидович – хороший мотоциклист, но хреновый комиссар!

Дело было в том, что раньше Давидович не имел никакого опыта политико-воспитательной работы, да и по личным своим качествам комиссарской должности не очень соответствовал. М.А. Антонов давно хотел его заменить – и остановил выбор на моей кандидатуре…

– Но ведь я никогда не был политработником! – вновь пытался сопротивляться я. – Не знаю, что, как, зачем…

– Не волнуйтесь. У нас много опытных политработников, они вам помогут. Мои двери для вас всегда открыты, – по-отечески успокаивал меня Антонов. – Нам нужен комиссар с высшим образованием, подготовленный в военном отношении. Такой, чтобы пользовался авторитетом среди слушателей и постоянного состава, чтобы мог руководить. У вас есть определенный опыт. Мне известна и ваша влюбленность в военную историю – вы сможете продолжать работу над диссертацией…

Комиссар рисовал заманчивые перспективы, а что можно было сказать в ответ мне, «несмышленышу»?

– Слушаюсь! – по-уставному отчеканил я, все же понимая, что закончилась моя штабная, а теперь и моя научная деятельность…

И оказался прав: куда там было заниматься наукой на напряженной комиссарской работе! А жаль…

И вот я – комиссар своего родного факультета. Людей, которые им руководили, знал я достаточно хорошо, однако знал с точки зрения подчиненного.

Начфаком в ту пору был генерал-майор Николай Денисович Веденеев – некогда кавалерист, участник Гражданской войны, исключительно смелый человек. На его мундире алел орден Красного Знамени. У нас ходила легенда, что орденов могло быть два, но Николай Денисович предпочел, чтобы во второй раз его наградили не орденом, а кожаной курткой. Это было вполне в духе времени. После Гражданской войны он стал танкистом, командовал мехполком кавалерийской дивизии, а потом перешел в академию. Генерал Веденеев в Великую Отечественную войну прошел командиром танкового корпуса, стал Героем Советского Союза.