Ложное впечатление (в сокращении)

Джеффри Арчер

Ложное впечатление

Сокращение романов, вошедших в этот том, выполнено Ридерз Дайджест Ассосиэйшн, Инк. по особой договоренности с издателями, авторами и правообладателями.

Все персонажи и события, описываемые в романах, вымышленные. Любое совпадение с реальными событиями и людьми — случайность.

9/10

Виктория Уэнтворт в одиночестве сидела за столом, за которым в свое время Веллингтон и шестнадцать его офицеров ужинали накануне отъезда в Ватерлоо.

В тот вечер генерал сэр Гарри Уэнтворт сидел по правую руку от Железного Герцога. Он командовал левым флангом, когда поверженный Наполеон уехал с поля боя, чтобы отправиться в ссылку. Благодарный монарх даровал генералу титул графа Уэнтворта, который семья гордо носила с 1815 года.

Именно эти мысли кружились в голове у Виктории, когда она во второй раз читала заключение доктора Петреску. Перевернув последнюю страницу, она с облегчением вздохнула. Решение всех ее проблем отыскалось буквально в последнюю минуту.

Дверь в гостиную бесшумно отворилась, и Эндрюс, который, проделав путь от второго лакея до дворецкого, служил уже трем поколениям Уэнтвортов, ловко убрал десертную тарелку Виктории.

— Спасибо, — поблагодарила она и, дождавшись, когда он дойдет до двери, спросила: — Все ли подготовлено для вывоза картины?

Заставить себя произнести имя художника было выше ее сил.

— Да, миледи, — ответил Эндрюс. — Картина будет отправлена, прежде чем вы спуститесь к завтраку.

— И все ли подготовлено к приезду доктора Петреску?

— Да, миледи, — повторил Эндрюс. — Мы ожидаем доктора Петреску в среду около полудня, я уже сообщил на кухню, что доктор Петреску будет обедать с вами в зимнем саду.

— Спасибо, Эндрюс, — сказала Виктория.

Дворецкий отвесил легкий поклон и тихо закрыл за собой тяжелую дубовую дверь.

Когда доктор Петреску приедет, самая заветная семейная ценность будет на пути в Америку. Хотя этот шедевр уже не вернется в Уэнтворт-Холл, знать об этом будут только ближайшие родственники.

Виктория сложила салфетку, встала из-за стола, взяла заключение доктора Петреску и вышла из гостиной в мраморный зал. Она остановилась у лестницы, чтобы полюбоваться портретом кисти Гейнсборо, на котором в полной рост была изображена Кэтрин, леди Уэнтворт. На ней было великолепное платье, которое выгодно оттенял комплект из бриллиантового колье и серег. Виктория дотронулась до мочки уха и улыбнулась, подумав, что столь экстравагантные серьги в то время могли счесть весьма вызывающими.

Глядя прямо перед собой, она поднялась в спальню по широкой мраморной лестнице. Ей было стыдно смотреть в глаза предкам, изображенным на полотнах Ромни, Лоренса, Рейнолдса, Лели и Неллера. Виктория понимала, что уронила честь своей семьи. Она уже смирилась с тем, что должна написать письмо сестре и сообщить ей о принятом решении.

Арабелла всегда была мудрой и здравомыслящей. Если бы любимая сестра-близнец родилась на несколько минут раньше, а не позже, она бы унаследовала поместье и, несомненно, разрешила бы проблему много успешнее.

Виктория закрыла дверь спальни и положила заключение доктора Петреску на стол. Перед тем как надеть шелковую ночную сорочку, оставленную горничной в изножье кровати, она несколько минут расчесывала волосы. Не имея более никакой возможности уклониться от ответственного шага, она села за письменный стол.

Уэнтворт-Холл

10 сентября 2001 года

Моя дорогая Арабелла,

Я слишком долго медлила с написанием этого письма, поскольку ты менее всех заслуживаешь получить столь грустное известие.

Когда папочка умер и я унаследовала поместье, я не сразу узнала об истинных размерах его долгов. Боюсь, моя неопытность в ведении дел вместе с грабительским налогом на наследство только усугубили проблему.

Я думала, что выход можно найти в еще больших займах, но от этого все стало только хуже. Однако теперь я рада сообщить тебе, что решение найдено.

В среду я встречаюсь с…

Виктория услышала, как открылась дверь спальни. Она удивилась тому, что кто-то из прислуги решился войти без стука.

Она обернулась и обнаружила рядом с собой незнакомую женщину, худенькую и невысокую, ростом ниже даже самой Виктории.

Незнакомка улыбнулась, и Виктория улыбнулась в ответ, прежде чем заметила в руках у женщины нож.

— Кто… — начала Виктория, когда женщина схватила ее за волосы и оттянула голову назад.

Виктория ощутила на шее прикосновение тонкого, острого как бритва лезвия. За долю секунды нож перерезал ей горло, словно ягненку на бойне.

Виктория была еще жива, когда женщина отрезала ей левое ухо.

9/11

Анна Петреску тронула кнопку будильника на столике у кровати. Высветилось 5.56 утра. Всю ночь она провела в размышлениях о том, что ей следует делать, если Фенстон не захочет принять ее рекомендации. Она выключила будильник, спрыгнула с кровати и прямиком направилась в ванную. Там, чтобы окончательно проснуться, она простояла под холодным душем немного дольше обычного. Ее последнего парня — одному Богу ведомо, как давно это было, — забавляло то, что она принимает душ перед утренней пробежкой.

Анна натянула белую футболку и синие шорты, застегнула молнию спортивной куртки, на которой до сих пор виднелось выцветшее «П» на месте отпоротой синей буквы. Анна не хотела демонстрировать, что в свое время входила в команду по бегу Пенсильванского университета. В конце концов, это было девять лет тому назад. Всунув ноги в кроссовки, она прицепила ключ от квартиры к тонкой серебряной цепочке на шее.

Анна закрыла свою четырехкомнатную квартиру на два замка и вызвала лифт. Спустившись в вестибюль, она улыбнулась своему любимому портье, который поспешил открыть ей дверь.

— Доброе утро, Сэм, — поздоровалась Анна, выбежала из Торнтон-Хаус на 54-ю Восточную улицу и направилась к Центральному парку.

По будням она всегда делала круг по Южному кольцу. По выходным, когда лишние несколько минут не имели значения, пробегала более длинный круг в десять километров. Сегодня эти минуты значение имели.

Брайс Фенстон тоже встал еще до шести утра, поскольку и у него была назначена ранняя встреча. Принимая душ, он слушал утренние новости.

«Еще один ясный солнечный день, ветер слабый, юго-восточный», — щебетал женский голосок, когда он выходил из душа. Серьезный мужской голос сообщил, что индекс «Никкей» в Токио поднялся на четырнадцать пунктов, а гонконгский «Хан сен» опустился на один. Биржевой индекс лондонской «Файнэншл таймс» пока не решил, куда двигаться ему. Фенстон подумал, что на курс акций «Фенстон-банка» ни то, ни другое сильно не повлияет, так как о его удачном ходе знали только два человека. С первым он сегодня завтракал в семь часов, второго увольнял в восемь.

Без двадцати семь Фенстон был уже одет. Он взглянул на отражение в зеркале — ему бы хотелось быть сантиметров на пять повыше ростом и на те же пять сантиметров потоньше в талии. Впрочем, это можно поправить — нужны только хороший портной да пара ботинок со специальными стельками. Еще ему бы хотелось снова отрастить волосы, но время не пришло, слишком много эмигрантов из Румынии могли бы узнать его.

Хотя отец Фенстона был трамвайным кондуктором в Бухаресте, всякий предположил бы, что безукоризненно одетый мужчина, спускающийся по ступенькам роскошного особняка на 79-й Восточной улице, родился где-нибудь в Верхнем Ист-Сайде. И только очень хороший наблюдатель заметил бы в мочке его левого уха маленький бриллиант — изыск, который, по мнению Фенстона, выделял его среди более консервативных коллег.

Он расположился на заднем сиденье своего лимузина и рявкнул:

— В офис.

Он нажал кнопку на подлокотнике, и между ним и водителем с легким жужжанием вырос дымчато-серый экран. Фенстон взял с соседнего сиденья номер «Нью-Йорк таймс». Когда лимузин повернул на ФДР-драйв, он изучал финансовый раздел, а когда остановился у Северной башни, добрался до некрологов. Ни одна газета не напечатает до завтрашнего дня тот некролог, который нужен ему, но, справедливости ради, следовало заметить, что никто в Америке и не знал, что она мертва.

— В половине девятого у меня встреча на Уолл-стрит, — бросил Фенстон шоферу, когда тот открыл ему заднюю дверь. — Заберете меня в четверть девятого.

Водитель кивнул, и Фенстон прошествовал в вестибюль. Хотя в здании было девяносто девять лифтов, только один поднимался без остановок к ресторану на 107-м этаже.

Минуту спустя Фенстон вышел из лифта. Метрдотель с легким поклоном проводил его к столику. Фенстон не удивился, что Карл Липман уже был на месте. За десять лет, что тот работал на Фенстона, он ни разу не опоздал.

Фенстон сверху вниз посмотрел на человека, который тысячу раз доказал, что нет такой мерзости, на какую бы он не пошел ради своего хозяина. Но ведь один только Фенстон и предложил Липману работу, когда тот вышел из тюрьмы. Отсидевшим за мошенничество адвокатам не приходится рассчитывать, что их возьмут на приличное место.

Фенстон сразу приступил к делу:

— Теперь Ван Гог наш, и встает вопрос, как нам избавиться от Анны Петреску, не вызвав у нее подозрений.

Эндрюс предупредил на кухне, что понесет наверх ее светлости поднос с завтраком, как только отправят картину. Но бронированный фургон опоздал на сорок минут, а нахальный молодой водитель не хотел уезжать, пока его не угостили кофе с печеньем. Эндрюса успокаивало лишь то, что ее светлость не проснулась до того, как водитель наконец-то уехал. Эндрюс бросил последний взгляд на поднос и вышел из кухни, чтобы отнести завтрак своей госпоже.

Перед тем как открыть дверь спальни, он тихо постучал свободной рукой. Увидев, что ее светлость лежит на полу в луже крови, он охнул, уронил поднос и подбежал к телу.

Хотя было ясно, что леди Виктория погибла несколько часов назад, Эндрюс решил сначала сообщить о трагедии наследнице поместья, а уж потом связаться с полицией. Он вышел из спальни, закрыл дверь на ключ и первый раз в жизни бегом помчался по лестнице.

Когда позвонил Эндрюс, Арабелла Уэнтворт разговаривала с покупателем. Положив трубку, она извинилась, объяснив, что ей надо немедленно уйти. Арабелла перевернула табличку с «ОТКРЫТО» на «ЗАКРЫТО» и заперла дверь своего антикварного магазина через несколько секунд после того, как Эндрюс произнес «чрезвычайные обстоятельства». Таких слов она не слышала от него последние сорок девять лет.

Через четверть часа Арабелла остановила свою малолитражку на гравийной дороге у Уэнтворт-Холла, где ее поджидал Эндрюс.

— Мне так жаль, миледи, — только и сказал он и повел новую хозяйку вверх по широкой мраморной лестнице.

Арабелле удалось сохранить сознание при первом взгляде на тело сестры. Посмотрев на тело снова, она ухватилась за столбик балдахина. Засохшая кровь была везде — на ковре, на стенах, на письменном столе. Сделав над собой усилие, Арабелла, пошатываясь, подошла к телефону на столике у постели, подняла трубку и набрала 999.

— Экстренная помощь, с какой службой соединить?

— С полицией, — ответила она.

Арабелла положила трубку. Ее взгляд упал на письмо, начинавшееся со слов «Моя дорогая Арабелла». Она схватила письмо и, засунув его в карман, нетвердым шагом вышла из комнаты.

Анна пробежала мимо Музея современного искусства и повернула направо к Седьмой авеню. Секундомер на запястье она запустила, лишь оказавшись в Центральном парке. Анна думала о предстоящей в восемь утра встрече с боссом.

Она была удивлена и обрадована, когда Брайс Фенстон предложил ей место всего через несколько дней после того, как она ушла из отдела импрессионизма в «Сотбис», где считалась вторым специалистом. Тамошний шеф четко дал ей понять, что, признав свою ответственность за срыв продажи крупного собрания, которое досталось их главному конкуренту, «Кристис», она отрезала себе все пути к продвижению по службе. Анна потратила месяцы, чтобы склонить одного клиента выбрать «Сотбис» для продажи семейной коллекции, и, поделившись этим секретом с любовником, наивно полагала, что тот его сохранит. Любовник как-никак был адвокатом.

После того как имя клиента было обнародовано в разделе искусств «Нью-Йорк таймс», Анна потеряла и любовника, и работу. Сообщение газеты о том, что доктор Анна Петреску ушла из «Сотбис», «попав в немилость», также не пошло ей на пользу.

Брайс Фенстон был постоянным посетителем всех крупных торгов, на которых выставлялись полотна импрессионистов, и не мог не знать Анну.

Фенстон, наравне со Стивом Уинном, Леонардом Лаудером и Такаши Накамурой, был известен как один из главных коллекционеров импрессионизма. То, что начинается как невинное хобби, иногда перерастает в одержимость. У Фенстона были картины всех знаменитых импрессионистов, кроме Ван Гога, и одна мысль об обладании полотном великого голландца действовала на Фенстона как инъекция чистого героина.

Прочитав в «Нью-Йорк таймс», что Анна уходит из «Сотбис», Фенстон сразу предложил ей место в правлении своей компании с гонораром, говорившим о том, насколько серьезно он относится к пополнению своей коллекции. К тому же он настойчиво напоминал ей, что, как и она, бежал в Америку от тиранического режима Чаушеску.

Как только Анна приступила к работе, Фенстон принялся ее испытывать. Больше всего его интересовали ее знания о старинных коллекциях аристократических семейств. Его зацикленность на чужих коллекциях ставила Анну в тупик, пока она не узнала, что политика компании Фенстона в том и состоит, чтобы предоставлять крупные ссуды под произведения искусства. Немногие банки соглашаются принимать подобные залоги. Во-первых, банкиры не знают этого рынка, а во-вторых, произведения искусства приходится особым образом хранить, страховать, а зачастую продавать в конце концов, на что уходит много сил и времени. «Фенстон-банк» был редким исключением.

По указанию Фенстона Анна отправилась в Англию, чтобы оценить коллекцию леди Виктории Уэнтворт, которая обратилась в банк за весьма крупной ссудой. Коллекция Уэнтвортов оказалась типично английской. Ее собирал второй граф — аристократ-оригинал с изрядным вкусом. Он покупал полотна своих соотечественников — Ромни, Уэста, Констебла, Стаббса и Морленда. Также он приобрел великолепный образец творчества Тёрнера — «Закат над Плимутом».

Третий граф не проявлял никакого интереса к живописи, и коллекция пылилась до тех пор, пока его сын, четвертый граф, потратив почти год на путешествие по Европе, не возвратился в Уэнтворт-Холл с работами Рафаэля, Тинторетто, Тициана, Рубенса, Гольбейна и Ван Дейка. Но превзошел своих предков, сам того не желая, пятый граф, Чарльз. После насыщенного уик-энда в Париже любовница уговорила его купить картину неизвестного тогда художника. Вернувшись в Англию, Чарли Уэнтворт убрал картину с глаз долой в одну из гостевых спален. Это был «Автопортрет с перевязанным ухом», полотно, которое многие ценители искусства сегодня относят к лучшим работам Ван Гога.

Анна еще раньше предупредила Фенстона, чтобы он с осторожностью подходил к покупке работ Ван Гога. Она рассказала ему, что в частных коллекциях имеется несколько подделок, а одна или две даже хранятся в крупных музеях. Однако, изучив документы о происхождении «Автопортрета», Анна могла с уверенностью сказать председателю, что эта изумительная картина действительно принадлежит кисти Ван Гога.

Для поклонников творчества Ван Гога «Автопортрет с перевязанным ухом» был венцом творенья. Мастер оставил тридцать пять автопортретов, но, после того как отрезал себе левое ухо, написал всего два. Второй портрет был выставлен в лондонской Галерее Куртолда.

Анна провела в Уэнтворт-Холле десять дней, которые оставили только приятные воспоминания. Вернувшись в Нью-Йорк, она сообщила правлению, что, если когда-либо продажа картин станет необходимостью, вырученные деньги с лихвой покроют ссуду «Фенстон-банка» в тридцать миллионов долларов. Хотя Анну не интересовало, зачем Виктории Уэнтворт понадобилась столь крупная сумма, во время своего визита она часто слышала от нее сетования по поводу безвременной кончины «дорогого папы», ухода на покой надежного управляющего поместьем и сорокапроцентного налога на наследство.

Обязанности Анны не выходили за рамки оценки коллекций потенциальных клиентов и представления письменных заключений на рассмотрение правления. Ее никогда не привлекали к составлению контрактов. Этим занимался исключительно Карл Липман, штатный юрист банка. Однако Виктория обмолвилась, что «Фенстон-банк» берет с нее шестнадцать сложных процентов. Анна быстро сообразила, что сочетание чужих долгов, наивности и некомпетентности в финансовых делах и было источником процветания «Фенстон-банка». Казалось, банк только радует неспособность клиентов выплачивать долги.

Пробегая мимо карусели, Анна ускорила шаг. Она уже решила, что ей придется уволиться, если в это утро председатель не сможет принять ее рекомендации относительно коллекции Уэнтвортов. Она научилась мириться с тщеславием Фенстона и даже терпеть его внезапные вспышки ярости, но не могла потворствовать тому, чтобы вводили в заблуждение клиента, особенно такого простодушного, как Виктория Уэнтворт.

— Когда мы узнаем, мертва она или нет? — спросил Липман.

— Я жду подтверждения сегодня, — ответил Фенстон.

— Хорошо, мне нужно будет связаться с ее адвокатом и напомнить ему, что в случае смерти при подозрительных обстоятельствах, — Липман выдержал паузу, — любые соглашения переходят под юрисдикцию адвокатуры штата Нью-Йорк.

— Странно, что никто из них никогда не выдвигает возражений против этого пункта в контракте, — заметил Фенстон, намазывая маслом вторую булочку.

— С чего бы им возражать? — спросил Липман, потягивая кофе. — В конце концов, они же не могут знать, что вот-вот умрут.

— У полиции есть основания для подозрений?

— Нет. Вы никогда не встречались с Викторией Уэнтворт, не подписывали контракт, даже не видели картины. Пока полицейские признают, что у них нет подозреваемого, могут пройти годы.

— Хватит и пары лет, — сказал Фенстон. — К тому времени проценты по займу вырастут более чем достаточно, чтобы я гарантированно получил Ван Гога и распродал остальную коллекцию, не потеряв первоначального вложения.

— Хорошо, что я прочитал заключение Петреску вовремя, — заметил Липман. — Если бы леди Уэнтворт согласилась с рекомендациями Петреску, мы ничего бы не смогли предпринять.

— Верно, — согласился Фенстон, — но теперь нам надо придумать, как избавиться от Петреску.

Арабелла в одиночестве сидела в гостиной, ей ни до чего не было дела. На столе перед ней стояла чашка с остывшим чаем «Эрл Грей». На гравийной площадке были припаркованы несколько полицейских машин и карета «скорой помощи». Люди в форме и белых халатах сновали туда и обратно.

В дверь тихо постучались. Арабелла подняла глаза и увидела в дверном проеме главного суперинтендента Рентона, своего старого друга. Она поднялась с дивана, чтобы поприветствовать суперинтендента, ее глаза были красны от слез. Рентон снял форменную фуражку, украшенную серебряным галуном, поцеловал Арабеллу в обе щеки и подождал, когда она снова сядет. Он опустился в кожаное кресло с подголовником и выразил Арабелле самые искренние соболезнования. Он знал Викторию много лет.

Арабелла поблагодарила его и тихо спросила:

— Кто мог сотворить подобное, особенно с таким невинным существом, как Виктория?

— Боюсь, на этот вопрос нет очевидного ответа, — заметил главный суперинтендент. — Вы в состоянии поговорить со мной?

Арабелла кивнула.

— Я должен был бы спросить, имелись ли у вашей сестры враги, но, потому как я знал ее лично, могу ответить сам, что это не представляется возможным. Должен, однако, спросить, знали ли вы о каких-либо трудностях Виктории? В деревне ходили слухи, что после смерти батюшки ваша сестра унаследовала большие долги.

— Не знаю, — призналась Арабелла. — После того как я вышла за Ангуса, мы приезжали сюда из Шотландии только летом. Эти слухи дошли до меня только после смерти мужа и моего возвращения в Суррей. Виктория отрицала, что есть какие-либо трудности, но ведь она обожала отца, он, по ее мнению, вообще никогда не допускал ошибок.

— Вы не могли бы припомнить хоть что-нибудь, что может пролить свет на…

Арабелла встала и, ничего не объясняя, подошла к письменному столу. Взяв забрызганное кровью письмо, которое нашла на столе у сестры, она протянула его Рентону.

Главный суперинтендент прочитал послание.

— У вас есть соображения относительно того, что Виктория имела в виду, написав «решение найдено»?

— Нет, но, возможно, я смогу ответить на этот вопрос, переговорив с Арнольдом Симпсоном.

— Что-то мне не верится, — заметил Рентон.