Лазоревый мундиръ: Душекрад

— Не вздумайте, — резко ответил Герман. — Молчите и не вызывайте его ни в коем случае. Я это делаю для того, чтобы ваше инкогнито не посыпалось.

Ермолова подобному резкому ответу от подчиненного не возмутилась — впрочем, возмущаться было и не к месту. Вместо этого она взяла его руку в свою и легонько сжала.

— Ну, что, вы посовещались с супругой? — спросил Паскевич с усмешкой. — Вот уж чье мнение об условиях дуэли очень важно.

— Я все еще жду от вас ответа, — Герман пожал плечами. — Мои условия я вам предоставил.

— В таком случае, они приняты, — Паскевич кивнул. — Пройдемте. Господа, разойдитесь, пожалуйста. Думаю, вам куда приятнее будет вернуться к прежним занятиям.

Однако вопреки его реплике, к прежним занятиям почти никто не вернулся. Еще бы: поединок не каждый день увидишь, а для оргии еще вся ночь впереди, хоть и короткая, июньская. Толпа однако расступилась, пропустив Германа и Паскевича на боковую аллею, приведшую к лужайке, используемой, должно быть, обычно для игры в крокет.

Здесь горский князь вместе с Плещеевым принялись расчищать площадку, помогал им всклокоченный, одетый в испачканную тогу «сенатор», вызвавшийся быть Германовым секундантом.

— По сигналу оружие к бою и сходитесь, — объявил торжественно Плещеев и достал белоснежный платок. Герман положил на землю свою сеть и трезубец, встал напротив Паскевича, тот смотрел на противника напряженно и оценивающе, сжимая и разжимая кулаки. Наконец, Плещеев церемонным жестом подбросил платок, и едва тот коснулся земли, как между пальцами Паскевича появилась переливающаяся всеми цветами шпага.

Герман тоже свел пальцы и призвал сияющий луч, вот только у Паскевича он вышел длиннее на пару пальцев. Хищно улыбнувшись, тот стал приближаться к Герману, но не прямиком, а немного боком, словно охотник, который обходит дичь.

Герман принял защитную позицию. Фехтовать его немного учил в детстве отец, но фехтование на бесплотных лучах — совсем не то же самое, что на тяжелых тренировочных рапирах.

Паскевич хищно вытянул острие своей шпаги вперед. Герман отлично понимал, что на стороне неповоротливого князя опыт в обращении с магией, а также почти безграничная сила. Его же козырь — это ловкость и быстрота. Навязать ему обмен ударами, загонять его, заставить устать. Эх, куда лучше бы дело пошло с обычными шпагами, которые чего-то весят. С этой же штукой противник нескоро устанет.

Делать было нечего, и Герман, приблизившись, попробовал осторожно атаковать. Небольшой разведывательный тычок едва не стоил ему жизни: Паскевич ловким приемом поймал его на противоходе, и острие его шпаги прошло всего в полувершке от головы Германа.

Он тут же отскочил назад, выставив шпагу перед собой. Нет, с наскока тут было не подобраться.

Следующим атаковал уже Паскевич. Сияющее острие его шпаги едва не ткнулось Герману в живот, лишь природная ловкость позволила ему вовремя уйти с траектории удара, однако ее не хватило на то, чтобы достать противника ответным выпадом.

Следующие несколько минут превратились в череду сплошных уколов, взмахов, пируэтов, прыжков. Герман отбивался достойно, благо молниеносной реакцией Паскевич не обладал. Он потел, хмурился, бурчал под нос ругательства, но достать верткого противника не мог. Однако и каждая попытка Германа атаковать встречала уверенный отпор. Более опытному фехтовальщику достаточно было порой лишь слегка пошевелить кистью, не перегружая свое обрюзгшее тело, чтобы отвести удар сияющего клинка.

При столкновении шпаг на траву сыпались голубоватые искры. Лучи казались бесплотными, но стоило им столкнуться, как они тут же превращались в твердые клинки, которыми можно было попытаться продавить соперника. Герман попробовал это сделать, однако встретило мощный отпор, и сам едва не потерял равновесие. Силищу с виду заплывший жиром Паскевич демонстрировал недюжинную.

Несколько минут спустя, Герман осознал, что дело тут нечисто. Слишком легко двигался толстяк, слишком проворно свистела в его руке шпага. Это была магия — не иначе. «Северный ветер» — так называлось заклинание, дарующее проворство, и всякий князь, конечно, имел к нему доступ. Собственно, для этого и князем было быть необязательно, это вторая ступень, даже не баронская.

Формально это не нарушало условий дуэли. Никакого оружия, кроме дворянской шпаги, Паскевич не применял. Нельзя было закричать, чтобы остановили бой — это было бы признанием поражения.

И вместе с тем, Герман чувствовал, что уставать-то понемногу начинает уже он. А вот соперник его, хотя и обливался потом, и дышал уже тяжело, а вот проворства на удивление не утрачивал и инициативы не упускал. Пару раз опалесцирующее острие шпаги едва не проткнуло Германа насквозь, а один раз пронеслось над самой головой, так что он даже почувствовал противный запах опаленных волос.

Еще сильнее настораживало то, что в пальцах, держащих шпагу, он стал ощущать тянущую боль, словно в перетруженной мышце. Это было странно: он не мог так устать за такое короткое время, даже если бы в его руках была настоящая шпага, а не бесплотный луч. И тем не менее, рука его медленно, но верно наливалась свинцовой тяжестью. Похоже, шпага пила из него силы. И он не знал, сколько сумеет еще продержаться.

Еще один удар, еще, еще. Теперь Герман уже почти не думал о нападении, сосредоточившись лишь на том, чтобы не пропустить смертельный укол. Противник же его выглядел так, словно начинает входить во вкус. На красном лице его появилась злорадная гримаса.

— Сдавайтесь… молодой человек, — проговорил он с азартом. — Дело ваше дрянь, а так… хоть цел уйдете…

— Благодарю покорно! — Герман отразил очередной укол и чуть отвел руку в сторону, чтобы дать ей немного отдохнуть. — Не нуждаюсь… в вашем сочувствии.

На секунду он встретился глазами с Ермоловой стоявшей в первом ряду. На ее лице была написана безумная надежда, смешанная со страхом. Обычная уверенность в себе покинула майора — она стояла бледная и нервно теребила пальцами подол туники, словно гимназистка на экзамене. Рядом с ней стояла баронесса — тоже бледная, но по другой причине. На ее губах играла улыбка, с которой всамделишная римлянка могла бы наблюдать за гладиаторским боем.

Замешкавшись всего на секунду, глядя на эту улыбку, Герман едва не пропустил очередной удар. Шпага прошла в каком-нибудь дюйме от его лица, он отшатнулся, поскользнулся на влажной от вечерней росы траве, грохнулся на землю, перекувырнулся, ушел от очередного тычка шпаги, оставившего в земле дымящуюся дыру, вскочил на ноги, и только после этого обнаружил, что его шпага, мигнув несколько раз, исчезла.

Герман почувствовал, как покрывается холодным потом.

— А ведь говорил я тебе, барин, не лезь ты в это во все, лучше бы, право слово, фефелу эту в кусты бы оттащил, может, она со связями какими, — проговорил где-то в отдалении сердобольный голос Внутреннего Дворецкого. «Фефела» кстати, тоже стояла тут же, в первом ряду. За время дуэли она пару раз посылала Герману воздушный поцелуй.

Несколько судорожных движений успевшими наполовину онеметь пальцами никак не исправили положение. Сила покинула его, оставив один на один с разозленным соперником.

— Что, силенок не хватило? — произнес то с ухмылкой. — А нечего было портить вечер тем, кто выше тебя. А ну, на колени тварь!

С этими словами он взмахнул шпагой, и она, немного удлинившись, пронеслась прямо над головой Германа, едва не задев его волосы. Он пригнулся, но на колени, все-таки, не пал, а ушел в кувырок, надеясь достать князя и ударить ногами. Это, впрочем, был уже жест отчаяния, никаких шансов завершить поединок чем-либо, кроме собственной смерти или позора, у него не осталось.

Ударить, впрочем, не вышло, князь с легкостью увернулся и нанес удар, который обжег Герману плечо. От острой боли тот вскрикнул, кинулся в сторону, как вдруг почувствовал под своей рукой какой-то канат… нет, это была сеть. Та самая тяжелая сеть ретиария, которую он бросил на землю в начале поединка. Раздумывать было некогда: Герман схватил сеть и запустил ею в Паскевича.

Тот попытался ее отбросить, однако вместо этого запутался, заметался, размахивая шпагой и с трудом держась на ногах. Усиленная магией ловкость теперь сыграла с князем злую шутку: он совершенно потерял контроль над своим телом и вопил, размахивая руками, словно пойманная в клетку крыса. В одном месте шпага прожгла сетку, поляну окутал дурно пахнущий дым от горелой пеньки, но освободиться это князю не помогло.

Герман вскочил на ноги и что было силы пнул барахтающегося в сети князя ногой. Тот грузно повалился на траву, запрокинув вверх ноги. Белая тога его задралась, и ввиду отсутствия под ней панталон, взору собравшимся предстало все, что под ней обреталось.

Паскевич неуклюже попытался встать, но Герман отправил его на землю новым пинком. Он почувствовал, как пальцы, все еще тяжелые, вновь наливаются силой. Несколько движений щепотью, и в них снова вспыхнул луч, упершийся князю в грудь. По толпе пронесся взволнованный шепот, послышались выкрики. Кто-то из дам требовал немедленно прекратить, пара мужских голосов, напротив, выражали одобрение.

— Это нарушение! — рявкнул горец. — Нельзя! Он поднял оружие. Это бесчестье!

— Еще одного слово о бесчестьи, — проговорил Герман, вытирая кровь со щеки. — И вы будете драться со мной следующим. Назовите ваше имя!

Горец налился кровью, но молчал.

— А я дуэльный кодекс знаю не хуже вашего, — продолжал Герман. — В кодексе сказано, что любая из сторон может использовать для защиты элементы своего костюма, в каковом она явилась на место дуэли, если только костюм не представляет собой кирасу или иную броню. Трезубец и сеть — это элементы моего костюма, маскарадного. Никто здесь не скажет, что это не так.

— Браво, — произнесла баронесса со сдержанной улыбкой. — На этом я полагаю поединок оконченным.

— Но позвольте! — воскликнул, с трудом поднимаясь с земли, Паскевич. — Я имею право требовать немедленного продолжения!

— А я, как хозяйка дома, имею право выставить вас вон, — спокойно ответила фон Аворакш. — Думаю, будет лучше, если мы оба не станем злоупотреблять нашими правами.

— Вам не потребуется злоупотреблять вашими, — прошипел Князь, потирая колено. — Потому что я покидаю ваш дом немедленно, и ноги моей больше здесь не будет. А вас… на вас я найду управу, госпожа сводня.

— Еще одно слово, и вы покинете мой дом быстрее, чем рассчитываете, — ответила баронесса голосом, в котором было что-то от рассерженной кошки, готовой выпустить когти. Герман смотрел на нее завороженно. В ярости она была еще красивее, и толпа, кажется, тоже не сводила с нее глаз. Сама же она явно наслаждалась такой реакцией толпы.

Паскевич в самом деле не произнес больше ни одного слова, а направился к воротам, возле которых стояли в ряд кареты. Следом за ним отправились Плещеев с горцем.

— Что ж, кажется, вы герой вечера, — произнесла баронесса, обернувшись к Герману. — Пойдемте, похоже, нам будет, о чем поговорить.

— Это может быть ловушкой, — прошептала ему оказавшаяся за его спиной Ермолова.

— А может быть, и нет, — сказала с усмешкой баронесса, которая, вроде бы, не должна была этой реплики услышать, но вот ведь, услышала. — Пока не попробуете, не узнаете, господин корнет.

Глава пятнадцатая, в которой происходит разговор в ночи

Они шли по залитой лунным светом аллее, окруженной старыми темными вязами. Впереди в лунном свете ярко вырисовывалась беседка из белых столбов, настолько тонких, что, казалось, они вот-вот подломятся, не удержав массивный купол. Баронесса вошла в нее, села на небольшую плетеную скамеечку, положила ногу на ногу, слегка поправила платье и указала Герману на другую скамейку, напротив.

— Присаживайтесь.

Он осторожно сел на краешек, глядя на нее с некоторой опаской и шевеля пальцами. Те, кажется, снова начали наливаться силой и, возможно, сейчас он мог бы призвать шпагу снова. Вот только надо ли?

Чуть поодаль от скамейки он заметил нечто вроде мягкого матраса, прикрытого шелковым покрывалом, расшитым черными узорами, напоминающими паутину. В самом деле, что ли, она принимает здесь тех, кого хочет соблазнить? При этой мысли в голове Германа нарисовались картины, одна другой притягательнее. Однако он сделал усилие, чтобы их отогнать. Напомнил себе, что он все еще на службе.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Лицо баронессы, бледность которого подчеркивал падавший сквозь ветви жасмина лунный свет, было загадочным и расслабленным. Улыбка, застывшая на полуоткрытых губах, озадаченной.

— Ну, рассказывайте, — проговорила она, сложив руки на груди. — Кто вы такой?

— Что же именно вам интересно?

— Мне интересно все. Жизнь удивительно скучна. Вы не находите?

— Не нахожу, — ответил Герман, потерев обожженную руку. — Моя жизнь совсем не кажется мне скучной. Особенно в последний месяц.

— О, тем более, расскажите, — она улыбнулась.

— Лучше вы расскажите, — Герман перегнулся к ней и уставился прямо в глаза. — Есть одна вещь, которая меня в вас чрезвычайно интересует.

— Что же это за вещь?

— В каких отношениях вы были с покойным князем Вяземским?

Она в ответ тонко рассмеялась, откинувшись на спинку скамейки.

— Ну, что ж, можете тогда не отвечать на мой вопрос. Вы своим на него ответили — теперь я знаю, и кто вы, и как попали на маскарад. Департамент контроля магии, верно? Отдельный корпус жандармов?

Герман смутился.

— Что же вместо вас не прислали того симпатичного эльфа? Впрочем, вы тоже ничего.

— Благодарю, — Герман усмехнулся. — Однако вы, все-таки, на вопрос не ответили.

— Что ж, ну давайте представим, что я сижу у вас в кабинете, вся такая напуганная, на прикрученном к полу табурете, а вы важно уселись за стол и задаете вопросы. Вам ведь такой способ общения наверняка по нраву?

— Не знаю, не пробовал, — Герман с улыбкой развел руками. — Я служу по этой части совсем недавно.

— Наверняка, наверняка, — баронесса махнула рукой. — Иначе для чего бы вы пошли в жандармы? Ладно, поиграем в эту игру. Вы хотели услышать о Вяземском? Извольте. Константин Гаврилович был моим… ну, «другом» — пожалуй, слишком громкое слово. Приятелем — скажем так. Он тоже очень любил маскарады — впрочем, у него они выходили поскучнее. С размахом, но без… пикантности, которую вы могли оценить сегодня.

Герман невольно вспомнил сладострастную улыбку римской матроны. Что ж, пикантности сегодня было просто через край, что и говорить.

— Так вот, — продолжала фон Аворакш, положив подбородок на тонкие пальцы ажурной перчатке, — он любил маскарады, и… как там у этого вашего знаменитого поэта: «Давал три бала ежегодно и промотался наконец». Он совершенно не умел считать деньги. Заключал невыгодные сделки. Связывался не с теми людьми. Все время влипал в какие-то сомнительные обороты. Я, как могла, удерживала его от этого, но что я могу…

— Вы хотите сказать, что из-за этих-то оборотов его и убили? — уточнил Герман. Он сразу вспомнил, что говорил о князе Пудовский: «Очень непрактичный человек». Кажется, суровый промышленник и испорченная баронесса были об убитом совершенно одного мнения.

— Не совсем так, — баронесса слегка погладила подбородок тонкими пальцами. — Я полагаю, что вечная нужда в деньгах толкнула Константина Гавриловича в какую-то совсем уж дрянную историю, выходящую за рамки обыкновенной коммерции, даже незаконной. Он заглянул в какую-то такую бездну, в которую даже мне не хотелось бы заглядывать. А эта бездна в ответ взглянула на него. Понимаете, молодой человек?

Это «молодой человек» покоробило Германа. На вид баронесса была моложе него, совсем девица, но он, конечно, хорошо понимал, насколько обманчивой может быть внешность, особенно когда имеешь дело с вампиром.

— Вы говорите, что князь не умел считать деньги, — медленно проговорил он. — Но ведь вы и сами совсем не похожи на человека, который умеет их считать.

Она тонко улыбнулась.

— Если я не похожа на тусклого бухгалтера в засаленных нарукавниках, — проговорила она, — это вовсе не значит, что мои финансы в плачевном состоянии. Вы видели сегодняшний вечер? Я его даю не на заемные деньги. И больше вам скажу: в отличие от покойного князя я умею не только спускать деньги на подобные забавы, но и наживаться на них.

— Каким же образом?

— О, есть множество способов. Каждому, кто здесь побывает, я стараюсь подарить незабываемые впечатления, а значит, он уже немножечко в долгу передо мной. А раз есть долг, то человек его рано или поздно отдаст — уж я позабочусь об этом.

— Вы говорите о шантаже? — догадался Герман.

Баронесса сморщила бледный носик.

— Фи, как вульгарно вы меня поняли, — проговорила она. — Впрочем, иногда бывает и так. Но подчеркиваю: только иногда. Я предпочитаю получать деньги так, чтобы оставаться другом для того, кто их дает.

— Для чего же вы мне все это рассказываете?

— Чтобы впечатлить вас, — она лукаво улыбнулась и чуть наклонила голову. — Мне удалось?

— Признаться, да, — Герман улыбнулся ей в ответ.

— А вы впечатлили меня, — ответила она. — Это было очень храбро — бросить вызов Паскевичу. Хотя и весьма недальновидно. Это далеко не последний человек.

— Я тоже не из последних, — ответил Герман.

— Я вижу, — она кивнула. — Однако опасайтесь того, чтобы быть среди первых. Там очень одиноко и очень страшно. Словно на вершине огромной горы: весь мир у твоих ног, но некому тебя согреть.

Герману подумалось, что уж ее-то, наверняка, согреть некому, потому что когда ты мертв, то разве уж тут согреешься.

— А каково это, быть вампиром? — спросил он после недолгого молчания.

— В самом деле, хотите узнать, каково это? — баронесса слегка раздвинула губы, продемонстрировав пару клыков, немного выделявшихся среди прочих зубов.

— Я… скорее теоретически, — Герман почувствовал, как по телу прошла дрожь.

— О, спасибо, хотя бы, что вы не начали читать мне мораль: дескать, как же это так, вы из живых людей кровь пьете, как нехорошо. Знаете, те, кто оказываются здесь, нередко пытаются нечто подобное начать мне объяснять. И от этого мне всегда становится скучно.

— А много кто здесь уже оказывался? — спросил Герман негромко.

— Не слишком много. Но, кажется, никто не пожалел, — она протянула к нему пальцы и легонько коснулась его щеки. Герман сделал над собой усилие, чтобы не отстраниться. Даже сквозь тонкую ткань чувствовалось, что пальцы ее очень холодные.

— И все же, это, должно быть, накладывает отпечаток, — произнес он, чувствуя, что от волнения начинает нести чушь. — Пить кровь, питаться силой, выпитой из других…

— Ах, бросьте, — баронесса вяло взмахнула рукой. — Многие считают таких, как я, исчадиями ада, но отчего-то никто не задается простым вопросом: так ли уж велика разница между мной и какой-нибудь вашей княжной, которая точно так же пьет силу из своих крепостных? Разве то, что она при этом не кусает их в шею, делает ее образ жизни в меньшей степени паразитическим?

— Но привилегии дворянства неразрывно связаны с их долгом… с их бременем… — не вполне уверенно повторил Герман те слова, что многажды слышал и в гимназии, и со страниц газет. — Владение крепостными дается не для того, чтобы вечно почивать на лаврах, оно совмещено с обязанностью защищать людей… в том числе, тех самых крепостных… если опять нагрянет Черная Орда…

— Вы сами-то в это верите, Герман? — спросила она, чуть наклонив голову. — В то что кто-то забрал себе власть над чужими душами исключительно ради того, чтобы их защищать? А не ради самой власти? О, не заставляйте меня в вас разочаровываться.