«Не кто иной, как Антоний, возвел меня на престол, и я открыто признаю, Цезарь, что я воздал ему за это всеми возможными услугами. Я без колебаний заявляю, что несомненно воевал бы против тебя на стороне Антония, если бы этого не предотвратили аравийцы. Тем не менее я послал ему все подкрепление, какое мог послать, и много тысяч мешков зерна. И даже после его поражения при Акции я не оставил своего благодетеля: поскольку посылать ему войска больше не имело смысла, я дал ему лучший из всех возможных советов, именно: я сказал ему, что есть только один способ избавиться от его несчастий, и это смерть Клеопатры. Я обещал ему деньги, стены для защиты, войско и мое деятельное участие в войне с тобою — если бы только он убил ее. Но безумная страсть к Клеопатре и Бог, даровавший победу тебе, сделали его глухим к моим призывам. Я потерпел поражение вместе с Антонием, и его падение заставляет меня положить царский венец к твоим ногам. Я пришел к тебе, уповая на то, что мое безупречное поведение будет залогом моей безопасности, и веря, что ты захочешь удостовериться не в том, чьим другом, а в том, каким именно другом я был».

2. На это Цезарь ответил ему следующее: «Ты в полной безопасности, и престол сегодня принадлежит тебе более, чем когда бы то ни было. Ведь ты, выказавший такую верность по отношению к другу, заслуживаешь того, чтобы управлять многочисленными подданными. Постарайся теперь быть столь же верным тем, на чью долю выпала удача. Я же предсказываю блестящее будущее тому, дух которого столь высок. Очень хорошо, что Антоний слушал не тебя, а Клеопатру, ведь благодаря его безрассудству мы приобрели тебя. Как кажется, я уже в долгу перед тобой, ибо Квинт Дидий сообщает мне, что ты послал войска, чтобы помочь ему справиться с гладиаторами. И я немедленно издаю указ, провозглашающий твое неоспоримое право на престол. Также и в будущем я буду стараться выказывать тебе благоволение, так что ты ничего не потеряешь с потерей Антония».

3. Обратившись к царю со столь благосклонными словами, Цезарь возложил ему на голову венец, а затем издал указ, которым объявлял о своем решении и где выражал свое высокое мнение о том, кому он столь великодушно даровал свою милость. Ирод же, смягчив Цезаря дарами, попытался вступиться за Алексу, друга Антония, просившего о милосердии. Однако гнев Цезаря не терпел противодействия, и он сурово разбранил Ирода за его заступничество.

Когда позднее Цезарь по дороге в Египет посетил Сирию, Ирод впервые принимал его со всем царским великолепием, ехал рядом с ним, когда тот объезжал свои войска около Птолемаиды, и устроил для него и всей его свиты пир, сопровождавшийся, кроме того, и щедрым угощением для всего остального войска. Наконец, он позаботился, чтобы отряды Цезаря, которые должны были пройти пустыней к Пелусию и обратно, в изобилии снабжались водой и не нуждались ни в чем. У Цезаря и его приближенных сама собой возникла мысль о несоразмерности величины царства Ирода его щедрости. Поэтому по прибытии Цезаря в Египет (Клеопатры и Антония к тому времени уже не было в живых) он осыпал Ирода почестями и присоединил к его царству отторгнутые Клеопатрой области. Сверх того, он пожаловал ему еще и Гадер, Гиппон и Самарию вместе с прибрежными городами — Газой, Анфедоном, Яффой и Стратоновой Башней. Наконец, он подарил Ироду 400 галлов, бывших телохранителей Клеопатры, ставших теперь телохранителями Ирода. Причиной этого великодушия было не что иное, как щедрость того, на кого оно изливалось.

4. По прошествии первой Актиады Цезарь добавил к царству Ирода Трахон, прилегающий к нему Башан и Хавран. Вот как это произошло. Земли Лисания арендовал некий Зенодор, который все время посылал из Трахона в Дамаск разбойников. Жители Дамаска стали искать защиты у Варрона, правителя Сирии, и умоляли его довести жалобы об их плачевном положении до сведения Цезаря. В ответ Цезарь распорядился уничтожить это разбойничье гнездо, и Варрон, собрав свои войска, очистил местность от негодяев и лишил Зенодора права владения этими землями. Но чтобы эта область больше никогда не смогла стать источником нападений на Дамаск, Цезарь позднее передал ее Ироду. Когда же спустя 10 лет он вторично посетил эту провинцию, он сделал Ирода прокуратором всей Сирии с правом отменять решения других прокураторов. А после смерти Зенодора Ирод получил также и всю область между Трахоном и Галилеей. Еще больше говорит об Ироде то, что по степени расположения к нему со стороны Цезаря он уступал лишь Агриппе, а ведь Агриппа стоял ниже одного лишь Цезаря.

Начиная с этого времени Ирод поднялся до самых вершин процветания. Одновременно возрастали его добродетели, а его несравненная щедрость не знала границ в делах благочестия.

XXI

1. На 15-м году своего правления он заново отстроил Храм, вдвое увеличив его площадь, при этом он не считался ни с какими расходами и достиг несравненного великолепия. В особенности это проявилось в больших колоннадах, полностью охвативших Храм и возвышающуюся над ним с севера крепость. Колоннады были полностью построены заново, что же касается крепости, то на ее перестройку Ирод затратил огромные средства: по роскоши она не уступала дворцу и была названа в честь Антония Антонией. Дворец самого Ирода был возведен в Верхнем Городе: он состоял из двух выделявшихся как размерами, так и красотой строений, по сравнению с которыми даже Храм выглядел невзрачным. Эти строения были названы Иродом в честь его друзей — Кесарион и Агриппион.

2. Однако их память была увековечена Иродом не в одних только строениях, ведь его честолюбивая щедрость распространялась на целые города! Так, в Самарии он обнес построенный им город великолепной стеной длиной в 20 стадиев и поселил в нем 6 тысяч жителей, каждый из которых был щедро наделен землей; посреди города им был воздвигнут огромный храм Цезарю с священным участком вокруг него длиной в полтора стадия. Он дал городу имя Себастия и наделил жителей особыми привилегиями.

3. А некоторое время спустя, когда Цезарь даровал ему новые земли, он и там, в месте под названием Панейон, что у истоков Иордана, воздвиг храм из белого мрамора и посвятил его своему покровителю. В местности этой находится гора, вершина которой скрывается за облаками, а ниже по склону этой горы расположена пещера, выход из которой скрыт растительностью; внутри же пещеры — отвесный обрыв, глубина которого не известна никому: он заполнен стоячей водой, и ни один отвес еще не достиг дна этой впадины, какой бы длины ни была веревка. У подножия пещеры бьют источники, которые иные считают истоками Иордана. Точное изложение этого будет дано ниже.

4. А в Иерихоне между крепостью Кипра и зданием дворца он построил другие дворцы, лучшие и более удобные, назвав их в честь некоторых из своих друзей. В самом деле, я не могу припомнить во всем его царстве ни одного подходящего для этой цели места, где бы Ирод ни отдал дань почитания Цезарю. А после того как его собственная страна была уже полна его приношениями Цезарю, он распространил их на всю провинцию, воздвигая Кесарию в одном городе за другим.

5. Ирод обратил внимание на город Стратонова Башня, расположенный на берегу моря. Город находился в упадке, однако его великолепное местоположение давало возможность щедрости Ирода извлечь из него пользу для себя. Он заново отстроил этот город из известкового камня и украсил его дворцом несравненной роскоши, и ни в каком другом месте величие его духа не выразило себя с такой полнотой.

Город лежит в середине пути между Дором и Яффой. До сих пор на всем этом берегу не было гавани, и всякий плывущий вдоль финикийского берега в направлении Египта должен был плыть в открытом море под постоянной угрозой юго-западного ветра, и ветер этот, даже если он не очень силен, гонит на скалы волны такой величины, что, когда они откатываются от берега, все море далеко вокруг страшно бурлит. Однако щедрость и честолюбие царя оказались сильнее природы, и он построил гавань, размерами своими превышающую Пирей, с глубокими рейдами в бухтах.

6. Место было чрезвычайно неудобным для строительства, но Ирод столь победоносно преодолел все трудности, что море не могло оказать никакого воздействия на мощное сооружение, в красоте которого вместе с тем не было ни малейшего намека на преодоление препятствия.

Сначала он отмерил упомянутую площадь для гавани, а затем опустил в море на глубину в 20 саженей каменные глыбы, самые большие из которых были 50 футов в длину, 9 в глубину и 10 в ширину, а некоторые даже и больше. Когда основание поднялось до уровня воды, он возвел над ним дамбу шириной в 200 футов: половина дамбы предназначалась для того, чтобы разбивать силу волн, и потому называлась Волнорез, а другая половина поддерживала идущую кругом каменную стену. Вдоль стены были размещены мощные башни, самая заметная и красивая из которых называлась в честь пасынка Цезаря — Друзион.

7. Был там и ряд арочных бухт, где могли сойти на берег прибывшие в порт моряки, а перед бухтами — круговой каменный вал, образующий широкий проход для тех, кто сходит с кораблей. Гавань была обращена к северу, так как в этой местности северные ветры самые мягкие, а при входе в нее с обеих сторон возвышались по три колоссальные статуи, поднятые на колонны. Те из них, что были по левую руку от входящих в гавань кораблей, поддерживались мощной башней, а те, что по правую, — двумя скрепленными вместе и поставленными вертикально камнями, так что они были даже выше, чем башня на противоположной стороне. К гавани примыкали дома, также из известкового камня, и все городские улицы были расположены на равном расстоянии одна от другой и выходили к гавани. На лежащей прямо против входа в гавань возвышенности стоял храм Цезарю исключительной величины и красоты. В нем находилась колоссальная статуя Цезаря, ничуть не уступающая статуе Зевса Олимпийского, на которую она и была предназначена походить, и статуя Рима, не уступавшая Гере Аргосской.

Ирод посвятил город провинции, гавань — тем, кто плавает в этих водах, а честь своего нового творения — Цезарю, и имя, которое он дал городу, было Кесария.

8. Все остальные строения — театр, амфитеатр, рынок — также были построены с размахом, достойным имени города. Кроме того, царь учредил там четырехгодичные игры, назвав их также в честь Цезаря, и удостоил первое состязание, состоявшееся в 192-ю Олимпиаду, своим личным даром, который состоял из очень ценных наград, причем царская щедрость простерлась не только на победителей, но и на тех, кто занял второе и третье места. Еще Ирод восстановил Анфедон, приморский город, разрушенный во время войны, и переименовал его в Агриппион. Преданность его своему другу Агриппе была столь велика, что он даже велел высечь его имя над воздвигнутыми им в Храме воротами.

9. Если когда-либо человек был преисполнен родственных чувств, то этим человеком был Ирод. В память своего отца он основал город, выбрав место на красивейшей в царстве равнине, изобилующей реками и деревьями; город получил название Антипатрида. Кроме того, он заново укрепил господствующую над Иерихоном крепость, сделав ее несравненной по мощи и красоте; он посвятил крепость своей матери и дал ей имя Кипра. В честь своего брата Фацаэля он воздвиг в Иерусалиме башню, носящую его имя; устройство и внушительные размеры этой башни будут описаны нами ниже. Еще он назвал именем Фацаэля город, основанный им в долине на север от Иерихона.

10. Обессмертив таким образом свою семью и друзей, Ирод позаботился также и об увековечении собственного имени. Так, в выходящих в Аравию холмах он построил крепость и назвал ее в свою честь Геродион. Тем же именем он назвал искусственный холм в форме женской груди, расположенный в 60-ти стадиях от Иерусалима. Это место было изукрашено им тщательнее, чем какое-либо другое: он окружил вершину холма круглыми башнями, а в середине воздвиг столь великолепный дворец, что, наряду с роскошным убранством внутренних помещений, его наружные стены, перекрытия и крыши являли собой картину безграничной роскоши. Не считаясь с расходами, Ирод доставил туда обильные запасы воды; 200 ступеней белейшего мрамора вели к вершине холма. Хотя насыпь и была искусственной, она обладала весьма внушительными размерами. Вокруг ее подножия он возвел еще строения, предназначенные для размещения утвари и приема гостей, так что по своей самодостаточности холм этот мог считаться городом, а по своим очертаниям — дворцом.

11. Возведя это множество построек в собственном царстве, он распространил свою щедрость и за его пределы. Городам Триполю, Дамаску и Птолемаиде он построил гимнасии, Библсу — стену, Бериту и Тиру — залы, колоннады, храмы и рынки, Сидону и Дамаску — театры, приморской Лаодикее — акведук, Ашкелону — бани, роскошные фонтаны, окруженные аркадами четырехугольные дворы, отличающиеся как размахом строительства, так и искусством отделки, и есть места, где он насадил леса и разбил сады. Многие города получили от него в подарок землю, как если бы они принадлежали его собственному царству, другие — как, например, Кос — он обеспечил доходами, позволяющими им круглый год содержать гимнасиарха, так чтобы эта должность никогда не пустовала. Всех нуждающихся он снабжал зерном. Родосу он неоднократно давал деньги на постройку кораблей, а когда там сгорел храм Аполлона, из собственных средств восстановил его, сделав еще более пышным, чем прежде. Что можно сказать о его дарах ликийцам и самосцам или о щедрости, с которой он удовлетворял нужды всех ионийских областей? А разве не полны приношениями Ирода даже Афины и Спарта, Никополь и мисийский Пергам? И разве он не вымостил на 20 стадиев полированным мрамором широкую улицу в сирийской Антиохии, до того избегаемую жителями из-за обилия на ней грязи, и разве не защитил ее от дождей колоннадой из конца в конец?

12. Могут возразить, что благодеяниями наслаждалась лишь небольшая часть каждого из облагодетельствованных им народов. Зато то, что он сделал для элейцев, было даром не только всей Греции, но и всему населенному миру, вплоть до самых отдаленных его частей, куда достигает слава Олимпийских игр. Ибо когда он увидел, как из-за недостатка средств игры приходят в упадок и как вместе с ними уходит последнее, что осталось от древней Эллады, он не только возглавил это четырехлетнее собрание, которое застал на своем пути в Рим, но и снабдил его средствами на будущее, достаточными для того, чтобы его участие в этом деле никогда не стерлось из памяти. Мы будем продолжать до бесконечности, если только возьмемся перечислять уплаченные им за других долги и налоги, как, например, в том случае, когда он освободил Фацаэлис, Баланею, а также киликийские городки от части лежавшего на них ежегодного налога. Вместе с тем ему приходилось отчасти сдерживать свою исключительную щедрость из страха возбудить к себе зависть или вызвать подозрения в том, что, делая для этих городов больше, чем их собственные правители, он руководствуется какими-то тайными замыслами.

13. Телесная сила Ирода равнялась силе его ума. Он всегда был первым в охоте, в первую очередь благодаря своему искусству верховой езды. Был случай, когда за один день он подстрелил 40 диких зверей — ведь Иудея изобилует кабанами, оленями и дикими ослами. И в борьбе не было ему равных; во время состязаний многие бывали поражены точностью, с какой он бросает дротик, и постоянством, с каким его стрелы находят цель. В придачу к телесным и умственным достоинствам он был еще и баловнем удачи: ведь на его долю выпало очень мало поражений, да и те, которые были, произошли не по его вине, но из-за опрометчивости его воинов или вследствие измены.

XXII

1. Однако за все это внешнее процветание судьба покарала его ужасными бедствиями в собственном доме. Источником всех его несчастий была страстно любимая им женщина. Ведь еще в начале царствования он развелся с женой, уроженкой Иерусалима по имени Дорида, на которой женился в бытность свою простым подданным, и вступил в брак с Мирьям, дочерью сына Аристобула Александра. Она-то и стала причиной раздоров в его доме, раздоров, которые возникли давно, но особенно обострились после его возвращения из Рима.

Прежде всего, ради своих детей от брака с Мирьям он изгнал из города рожденного Доридой сына Антипатра, позволив ему возвращаться лишь на время праздников. Затем он обвинил в заговоре и казнил деда своей жены Гиркана, когда тот возвратился из Парфии. Ведь Гиркан был взят в плен Барзафарном при парфянском вторжении в Сирию, однако впоследствии освобожден благодаря ходатайству сочувствовавших ему соплеменников по ту сторону Евфрата. И если бы только Гиркан внял их совету, не перешел бы через реку и не отдался в руки Ирода, то не погиб бы без всякой вины. Однако его искушал брак внучки с Иродом, и, полагаясь на этот брак и не будучи в состоянии противиться желанию вернуться на родину, он влекся навстречу собственной смерти. Он вызвал расправу Ирода не тем, что в действительности посягал на престол, но тем, что престол принадлежал ему по праву.

2. От Мирьям у Ирода было пятеро детей — две дочери и три сына, младший из которых умер в Риме, где он воспитывался. Двое старших сыновей получили царское воспитание — как ввиду благородного происхождения их матери, так и потому, что родились уже после провозглашения Ирода царем. Но главной причиной такого его отношения к ним была страстная любовь Ирода к Мирьям, которая с каждым днем все сильнее охватывала его. Эта-то любовь сделала Ирода слепым ко всем несчастьям, навлекаемым на него предметом его любви, ибо та ненавидела его столь страстно, сколь страстно он ее любил. Так как она имела основания возмущаться его поведением и так как, благодаря своей власти над ним, могла высказываться свободно, она открыто бранила Ирода за то, как он поступил с ее дедом Гирканом и братом Йонатаном. Ведь и того Ирод не пощадил, хотя он и был совсем мальчиком: на 17-м году жизни Ирод пожаловал ему сан первосвященника, а сразу же после этого казнил из-за того, что, когда тот во время праздника облачился в священные одежды и приблизился к алтарю, весь собравшийся в Храме народ разразился слезами. Той же ночью мальчик был отправлен в Иерихон, где по приказанию Ирода отведен галлами к бассейну и утоплен.

3. За это-то Мирьям и не переставала упрекать Ирода.

Затем ее негодование обратилось на его мать и сестру, которых она непрестанно осыпала оскорблениями. Страсть к Мирьям закрывала уста Ирода, однако женщины были вне себя от ярости и выдвинули против нее ложное обвинение в супружеской измене, так как знали, что это самый верный способ настроить Ирода против жены. Среди прочих лжесвидетельств, приготовленных ими, чтобы убедить Ирода в ее измене, было также и обвинение в том, что она послала Антонию в Египет свой портрет и в безграничной распущенности выставила себя, несмотря на разделявшее их расстояние, на обозрение мужчине, известному страстью к женщинам и способностью к насилию. Это известие как громом поразило Ирода, и страстная любовь его породила не менее страстную ревность. Кроме того, он помнил о той удивительной ловкости, с которой Клеопатра избавилась от царя Лисания и аравийского царя Малку, и потому полагал, что не только его брак, но и самая его жизнь подвергается опасности.

4. Потому, когда Ироду нужно было отлучиться, он оставил Мирьям на попечение Йосефа, мужа своей сестры Шломит, человека надежного и преданного вследствие связывавших их родственных уз, дав тому тайное распоряжение убить Мирьям, если он сам будет убит Антонием. Йосеф же, без всякого дурного намерения, но лишь в стремлении доказать ей страстную любовь царя, который не желает разлучаться с нею даже в смерти, открыл все Мирьям. И когда Ирод, вернувшись и лежа с нею в супружеской постели, многочисленными клятвами заверял ее в своей преданности ей, единственной женщине, которую он когда-либо любил, она воскликнула: «Прекрасно же ты доказал свою любовь тем, что дал Йосефу приказ убить меня!»

5. Поняв, что тайна раскрыта, Ирод пришел в неистовство и заявил, что Йосеф посмел бы разгласить его распоряжение только в том случае, если бы сам был любовником Мирьям. Обезумев от гнева, он выскочил из постели и в бешенстве стал метаться по дворцу. Его сестра Шломит ухватилась за эту возможность оклеветать Мирьям и стала уверять Ирода, что его подозрения относительно Йосефа соответствуют истине. Тогда совершенно потерявший голову и обезумевший от ревности Ирод приказал казнить обоих. Однако гнев скоро уступил место раскаянию, и, тогда как ярость утихла, любовь вспыхнула с новой силой. И столь могуч был огонь его страсти, что он не мог поверить в то, что Мирьям мертва. Разум его помутился до такой степени, что он разговаривал с нею как с живой, пока наконец время не открыло ему ужасную правду и сердце его не преисполнилось отчаянием столь же неистовым, сколь неистова была его любовь.

XXIII

1. Мать завещала свою ненависть сыновьям: зная, что руки отца запятнаны ее кровью, сыновья видели в нем врага еще тогда, когда воспитывались в Риме, но в особенности — после возвращения в Иудею. По мере того как сыновья мужали, это чувство овладевало ими все с большей силой; когда же они достигли возраста, в котором вступают в брак, и один из них женился на дочери своей тетки Шломит, бывшей обвинительницы их матери, а другой — на дочери каппадокийского царя Архелая, они уже более не старались скрывать ненависть. Их дерзость открыла путь клевете, и царю все чаще и чаще стали намекать, что сыновья готовят против него заговор и что тот из них, который был зятем Архелая, заручился поддержкой своего тестя и собирается отплыть в Рим, чтобы обвинить отца перед Цезарем.

Поддавшись на наветы, Ирод призвал своего сына от Дориды Антипатра, чтобы тот стал его оплотом против других сыновей, и всеми возможными способами начал выказывать ему свое предпочтение.

2. Это переполнило чашу терпения обоих братьев: при виде того, как выдвигается сын женщины обыкновенного происхождения, их гордость своим собственным рождением сделала их гнев необузданным и каждая новая обида вызывала у них приступ ярости. Так они толкали царя к еще более враждебному отношению к себе, в то время как Антипатр делал все возможное, чтобы завоевать расположение Ирода. Он тонко льстил отцу и измышлял против братьев всевозможные наветы, распространявшиеся или им самим, или его друзьями. Так в конце концов он лишил братьев всякой надежды на наследование престола, ибо и в завещании, и в публичных высказываниях наследником объявлялся не кто иной, как Антипатр. Наконец во всем царском великолепии Антипатр был послан к Цезарю — в одежде и украшениях царя, только без царского венца. Положение его к тому времени было уже таково, что он был в состоянии возвратить свою мать на ложе Мирьям, и, используя против братьев одновременно два оружия — лесть и клевету, он хитроумно привел Ирода к мысли о необходимости казнить обоих сыновей Мирьям.

3. Итак, Ирод силой отвез Александра в Рим, чтобы обвинить его перед Цезарем в покушении на отравление отца. Получив наконец возможность открыто излить свои жалобы перед судьей, более искушенным, нежели Антипатр, и более уравновешенным, нежели Ирод, обвиняемый обошел почтительным молчанием ошибки отца, однако с тем большим жаром опроверг выдвинутые против него обвинения. Затем он показал, что его брат и товарищ по несчастью невиновен в такой же степени, как и он сам, после чего перешел к разоблачению низости Антипатра и описанию совершенной в отношении его и брата несправедливости. Его помощником была не только чистая совесть, но и сила красноречия, так как он блестяще владел ораторским искусством. В заключение речи он заявил, что если отец убедится в том, что все выдвинутые против него обвинения истинны, то он волен казнить их обоих. Этими словами он поверг слушателей в слезы и до такой степени растрогал Цезаря, что тот снял с него обвинение и заставил отца и сына немедленно примириться, согласившись на том, что сыновья во всем будут подчиняться отцу и что тот волен выбирать себе преемника по собственному усмотрению.

4. На этом царь покинул Рим, по видимости отказавшись от обвинений против сыновей, но на деле все еще сохраняя свои подозрения. Его сопровождал Антипатр, вдохновлявший его ненависть, но из почтения к примирителю не осмеливавшийся открыто проявлять свою враждебность к братьям. Обогнув Киликию, Ирод высадился у Элевсы и был радушно принят Архелаем, выражавшим радость по поводу оправдания зятя и величайшее удовлетворение по поводу их примирения (перед тем он писал друзьям в Рим, чтобы при разбирательстве они заняли сторону Александра). Архелай проводил Ирода до Зефириона и вручил ему подарки стоимостью в 30 талантов.

5. По возвращении в Иерусалим Ирод собрал граждан и, поставив рядом с собой троих сыновей, объяснил причину своего отсутствия и выразил глубокую благодарность Богу и Цезарю за то, что их семейный раздор улажен по справедливости и что его сыновьям отныне даровано нечто гораздо более ценное, чем царский престол, а именно — согласие. «Это согласие, — продолжал он, — скреплю я сам. Цезарь сделал меня господином этого царства и объявил, что право выбора преемника принадлежит мне. Итак, я буду действовать в собственных интересах и в то же время отплачу Цезарю за его милость. Отныне я провозглашаю этих троих моих сыновей царями и обращаюсь прежде всего к Богу, а затем к вам за скреплением этого моего решения. Одному из них царство принадлежит по праву старшинства, двум другим — по праву происхождения. Но мое царство достаточно велико и для большего числа наследников, чем эти трое. Их, воссоединенных Цезарем и ныне провозглашаемых их отцом царями, вы должны защищать и равно и справедливо почитать каждого из них соответственно его возрасту. Ведь если вы будете выказывать по отношению к кому-либо из них больше почтения, чем на это дает право его возраст, вы скорее раздражите того, кто будет вами пренебрегаем, нежели доставите удовольствие тому, кого предпочтете. Я сам выберу для сыновей советников и придворных, которые будут сопровождать каждого из них, и назначу на эти должности таких людей, которые станут залогом сохранения согласия между братьями, ибо мне хорошо известно, что раздоры и взаимное соперничество чаще всего возникают из-за злословия придворных, тогда как если придворные — люди достойные, то они поощряют чувство взаимной привязанности.

Вместе с тем я настаиваю, чтобы не только эти придворные, но и мои собственные военачальники уповали в настоящем только на меня одного, ибо я жалую моим сыновьям не царскую власть, но только сопутствующие этой власти почести. Итак, все услады власти будут принадлежать им, а все ее, зачастую нежеланное, бремя — мне. Пусть каждый из вас примет во внимание мой возраст, мой образ жизни, мое благочестие. Ведь я еще не столь стар, чтобы можно было предвидеть мой скорый конец, не предаюсь невоздержанности, способной прервать человеческую жизнь в самом ее расцвете, и всегда служил Всевышнему с такой преданностью, что у меня есть основания надеяться на долголетие. И поэтому если кто-либо предложит моим сыновьям свои услуги с целью низложить меня, он будет подвергнут самому суровому наказанию не только ради моего блага, но и ради блага моих сыновей. Я ограничиваю проявления почтения по отношению к сыновьям вовсе не из зависти, но из понимания того, что проявления лести искушают юность и толкают ее на опрометчивые поступки. И когда каждый, кто будет приближен к этим юношам, поймет, что, если он будет защищать справедливость, я вознагражу его, но если он будет способствовать раздорам, то даже от того, кому он служит, не получит никакой награды за свое злонравие, — тогда, я полагаю, каждый из них сохранит верность мне и, следовательно, моим сыновьям, ибо их польза состоит в том, чтобы я царствовал, моя же польза — в том, чтобы ничто не поколебало их согласия.

Вы же, дорогие сыновья, обратитесь сначала мыслью к священным законам природы, которые даже диких зверей соединяют узами взаимной привязанности, затем — к Цезарю, причине нашего примирения, и, наконец, ко мне, обращающемуся к вам с мольбой, в то время как мог бы приказывать, и будьте впредь подлинными братьями. Отныне я жалую вас одеянием царей и царской свитой и взываю к Богу, чтобы он скрепил мое решение, если только между вами будет царить согласие». С этими словами он ласково обнял каждого из сыновей и распустил народ, в котором одни от всей души присоединились к его молитве, а другие, те, кто стремился к перевороту, делали вид, что даже не слышали ее.

XXIV

1. Однако братья не оставили своих раздоров и расстались, испытывая даже еще большие подозрения друг против друга: ведь Александр и Аристобул негодовали на то, что Ирод подтвердил права Антипатра как старшего сына, Антипатр же был недоволен уже тем, что братья занимают теперь второе место. Он, впрочем, был слишком хитер, чтобы открыто выражать недовольство, и с необыкновенным искусством скрывал ненависть к братьям. Те же, напротив, гордясь своим происхождением, даже и не думали скрывать подлинных чувств, постоянно распаляемых дурными друзьями, многие из которых были к тому же и тайными соглядатаями. Итак, каждое слово, произнесенное у Александра, тут же повторялось у Антипатра, а затем, уже со сделанными Антипатром прибавлениями, передавалось Ироду, и каждое замечание самого невинного свойства навлекало на юношу беду, а уж если с его уст срывалось какое- либо неосторожное слово, то злые языки многократно преувеличивали его. Антипатр даже нанял людей вызывать Александра на неосторожные беседы; при этом он стремился, чтобы под измышляемой им ложью всегда имелось некоторое истинное основание, так что если подтверждалась истинность хотя бы одного из приписываемых Александру высказываний, то остальное уже не нуждалось в доказательствах. Все друзья Александра либо молчали, либо были подкуплены Антипатром и также не разглашали ничего. Поистине вся жизнь Антипатра может быть по справедливости названа таинством порока!

Все приближенные Александра уступили или подкупу, или лести — излюбленным орудиям Антипатра — и стали его наушниками, передавая ему все слова и действия Александра. Удивительная ловкость Антипатра проявила себя и в том, с каким непревзойденным искусством он добивался, чтобы вся эта клевета достигала ушей Ирода. Причем в то время как другие распространяли эти басни, сам он не переставал играть перед Иродом роль любящего брата. Всякий раз, когда рассказывалось что-то порочащее Александра, на сцене появлялся Антипатр и начинал свое лицедейство: сначала он не оставлял от рассказа камня на камне, а затем тонко подтверждал его, таким образом постепенно распаляя гнев Ирода. В конце концов все оборачивалось к подтверждению заговора, и ничто так не способствовало успеху клеветы, как заступничество Антипатра.

2. Обманутый Ирод постепенно приходил в ярость и с каждым днем выказывал все меньше расположения обоим юношам и все больше — Антипатру. Придворные следовали его примеру, одни по доброй воле, другие — по принуждению, как, например, Птолемей, которого Ирод ценил более всех своих друзей; так же поступали брат и сестра царя и вся его семья.

Антипатр превратился теперь в главного человека при дворе, однако еще более невыносимым для Александра было то, что такое же положение занимала теперь и Дорида, союзница сына во всех его кознях и жесточайшая из мачех, более всего ненавидевшая своих пасынков за то, что их мать происходила из царского рода. Вследствие всех этих событий все стали раболепствовать перед Антипатром в надежде извлечь из этого выгоду и одновременно отвернулись от Александра и его брата: к этому их поощрял приказ царя, запретившего знатнейшим из подданных поддерживать отношения с братьями. А ведь слово Ирода было законом не только в его собственном царстве, но и для его чужеземных друзей, так как только ему одному из всех царей Цезарь дал право требовать от другого государства выдачи своего бежавшего подданного.

Сначала оба юноши пребывали в полном неведении относительно возводимой на них клеветы и продолжали подавать для нее все новые и новые поводы, ведь отец ни разу не сделал им прямого выговора. Однако постепенно, по мере того как холодность его к ним возрастала и каждый незначительный повод становился для него источником раздражения, перед ними забрезжила истина. Антипатр настроил против братьев также и дядю Ферору и тетку Шломит, которой он постоянно льстил и с которой заигрывал таким образом, словно она была его женой. Неприязнь Шломит к племянникам усиливалась еще и из-за жены Александра Глафиры, кичившейся своей родословной и ведшей себя так, как если бы она была госпожой всех обитателей дворца: ведь ее предком по отцовской линии был Темен, а по материнской — Дарий Гистасп. Кроме того, Глафира постоянно насмехалась над низким происхождением сестры и жен Ирода, говоря, что все они были выбраны по внешности, но не по происхождению. Дело в том, что у Ирода было много жен, поскольку еврейский обычай допускает многоженство, и ко всем им он был горячо расположен. И теперь все эти женщины возненавидели Александра из-за надменной кичливости его жены.

3. И без того раздраженная оскорблениями Глафиры, Шломит к тому времени еще и окончательно рассорилась со своим зятем Аристобулом за то, что тот постоянно насмехался над женой за ее низкое происхождение и жаловался, что, в то время как его брат Александр взял в жены царевну, сам он женат на простой женщине. Жена Аристобула, рыдая, пересказала все это своей матери Шломит, добавив при этом, что Александр и Аристобул постоянно угрожают, когда они унаследуют царский престол, посадить матерей своих братьев за ткацкий станок вместе с рабынями, а самих братьев сделать деревенскими писцами, тем самым насмешливо намекая на их усердие в учебе. Шломит была не в состоянии удержаться и пересказала все это Ироду, а поскольку она обвиняла собственного зятя, то Ирод тут же поверил ее рассказу. Другое достигшее ушей Ирода злословие лишь подлило масла в огонь: ему донесли, что оба брата постоянно призывают и оплакивают мать, осыпая при этом отца проклятиями; и еще ему рассказали, что часто, когда он раздает новым женам остатки одежд Мирьям, ее сыновья угрожают им, что вместо царских одеяний они скоро облачатся в рубище.

4. Из-за этих рассказов Ирод стал испытывать страх перед необузданным нравом братьев, однако все еще надеялся, что их пороки могут быть исправлены. Потому перед своей поездкой в Рим он призвал обоих братьев к себе и сначала, как царь, кратко пригрозил им, а затем, как отец, стал их долго увещевать, убеждая любить своих братьев и обещая простить им прошлые провинности при условии, что в будущем они станут вести себя лучше. В ответ братья полностью отрицали выдвинутые против них обвинения, объявив, что они не имеют под собой никаких оснований, и заверили отца, что правдивость их утверждений будет доказана на деле. В то же время они попросили отца положить конец сплетням и меньше прислушиваться к ним, ибо (так сказали они), пока есть кто-то, кто верит всему этому, распространяемой о них лжи не будет конца.

5. Как отец, Ирод был быстро убежден их словами, так что на этот раз они избегли нависшей над ними опасности. Однако теперь, когда им стало известно о враждебном отношении Шломит и ее брата Фероры, их тревога за будущее усилилась. В самом деле, эти двое были опасными врагами, в особенности же Ферора, разделявший с Иродом все знаки царского достоинства, кроме самого венца. Его личный доход составлял 100 талантов, а также ему принадлежали доходы со всего Заиорданья: это был дар от брата, который к тому же добился у Цезаря разрешения назначить Ферору тетрархом и удостоил его царского брака, предложив ему руку сестры своей собственной жены. Когда же та умерла, Ирод хотел отдать в жены Фероре старшую дочь с приданым в 300 талантов, однако Ферора отказался от царского брака из-за любви к рабыне. Это разгневало Ирода, и он выдал дочь замуж за племянника, убитого впоследствии парфянами. Но в скором времени раздражение Ирода прошло, и он простил брату любовное безумие.

6. Много лет назад, еще при жизни царицы, Ферора был ложно обвинен в заговоре с целью отравить Ирода; сейчас вновь появилось множество доносов с тем же обвинением. Хотя Ирод и был самым преданным братом, он постепенно начал прислушиваться к этим сообщениям, и страх охватил его. После того как многие из подозреваемых были подвергнуты пыткам, очередь дошла до друзей Фероры. Никто из них, правда, прямо не признался в заговоре, однако они рассказали, что Ферора вместе со своей возлюбленной собирается бежать в Парфию и что вместе с ним намеревается бежать муж Шломит Костобар, за которого Ирод выдал ее, казнив ее первого мужа за прелюбодеяние. Шломит также не избежала клеветы: ее брат Ферора обвинил ее в том, что она дала обещание выйти замуж за Сулая, опекуна аравийского царя Убдата и злейшего врага Ирода. Она была признана виновной как в этом, так и во многих других проступках, в которых обвинил ее Ферора, и тем не менее царь простил ее, а также снял все обвинения и с самого Фероры.

7. Нависшая над домом Ирода буря сначала настигла Александра и разразилась над его головой со всем неистовством. У царя было три евнуха, ценимых им больше всех остальных, как это видно из возложенных на них обязанностей. Одному было поручено разливать для царя вино, другому — подавать ему кушанья, и третий укладывал его в постель и спал при нем в его покоях. Богатыми подарками Александр склонил этих троих служить ему предметами вожделения. Царь узнал об этом и подверг евнухов пыткам, под которыми они тут же сознались в близости с Александром. Они рассказали также об обещаниях, которыми он ввел их в искушение: по их словам, он уговаривал их не возлагать надежды на Ирода, бесстыдного старика, красящего волосы, хотя и это не помогает ему в желании выглядеть молодым; вместо этого он призывал их обратиться к нему, Александру, который унаследует престол вне зависимости от того, нравится это Ироду или нет, немедленно после этого расправится с врагами и принесет процветание и счастье друзьям, в первую очередь им троим. Они еще добавили, что некоторые из видных граждан тайно предложили Александру свои услуги и что полководцы и другие военачальники втайне от Ирода совещаются с Александром.

8. Эти открытия настолько испугали царя, что он даже не решился немедленно обнародовать их, но сначала разослал повсюду тайных соглядатаев, которые днем и ночью следили за всем, что говорилось или делалось. Все подозреваемые предавались немедленной казни, и несказанное беззаконие охватило дворец. Все оговаривали друг друга, стремясь удовлетворить личную ненависть или вражду, многие использовали охватившую царя жажду крови, чтобы избавиться от собственных врагов. Любая ложь немедленно принималась на веру, и наказание опережало самое клевету. Только что обвинивший другого тут же обвинялся и сам, и обвинитель выводился на казнь вместе со своей жертвой, ибо из-за угрожавшей жизни царя опасности расследование было очень скорым. Ирод до того ожесточился, что был неприветлив даже с теми, кто ни в чем не подозревался, и суров со своими лучшими друзьями. Многие из них были лишены доступа ко двору, и язык его не щадил тех, кого пощадила рука.

В разгар постигшего Александра несчастья прибыл Антипатр, который с помощью своих пособников стал оговаривать брата всеми возможными способами. Его хитроумные измышления и искусная ложь довели страх Ирода до такой крайности, что он был уверен, что Александр уже занес над ним свой меч. Поэтому он внезапно задержал его и заключил в тюрьму, продолжая одновременно с этим пытать его придворных. Многие из них умерли, так и не произнеся ни слова, другие рассказали о том, чему сами были свидетелями, но третьи, не в состоянии переносить пытки, лгали, будто бы Александр и его брат Аристобул состояли в заговоре против царя и ожидали только удобного случая, чтобы убить его во время охоты и бежать в Рим. Царь легко принял на веру неправдоподобный рассказ, так как теперь, когда заключение сына в тюрьму стало выглядеть оправданным, он почувствовал облегчение.

XXV

1. Когда Александр понял, что вера отца в его виновность непоколебима, он решился выйти навстречу опасности и составил обвинение своих врагов в четырех книгах, где признавал существование заговора, но объявлял большинство своих врагов его соучастниками, и в первую очередь Ферору и Шломит; он утверждал даже, что Шломит однажды ночью проникла в его спальню и против его воли заставила его сожительствовать с ней. Эти книги, полные чудовищных разоблачений против первых людей страны, попали в руки Ирода, а вскоре в Иудею спешно прибыл встревоженный судьбой дочери и зятя Архелай. Стремясь помочь им, он выказал замечательную предусмотрительность и искусно свел на нет все угрозы Ирода. При первой же встрече он воскликнул: «Где мой негодник-зять? Дайте мне этого отцеубийцу и я собственными руками спущу с него шкуру и так же поступлю с собственной дочерью! Даже если она и не замешана, она его жена, а значит, под стать ему. Не могу понять, как это ты, ставший жертвой заговора, можешь принимать это с таким спокойствием — если только это правда, что Александр еще жив. Я-то полагал, что он давно уже расплатился за свое преступление, и примчался сюда из Каппадокии лишь затем, чтобы посоветоваться с тобою по поводу дочери, которую выдал за этого негодяя только из-за твоего славного имени. Но сейчас мы должны сообща поразмыслить о них обоих, и, если ты слишком нежный отец и у тебя не хватает духа воздать сыну так, как он того заслуживает, нам следовало бы обменяться местами и каждому выполнить приговор другого».

2. Этими разглагольствованиями ему удалось провести Ирода, хотя тот и был настороже, и Ирод дал ему прочесть составленные Александром книги. Пока они совместно изучали содержание каждой главы, в голове Архелая зародился план, и он стал направлять чтение таким образом, что постепенно стало ясно, что истинным виновником заговора является не кто иной, как Ферора. Видя, что и царь стал склоняться к этому мнению, Архелай воскликнул: «Смотри! А не кажется ли тебе, что не столько мальчик составил против тебя заговор, сколько толпа негодяев составила заговор против мальчика?» И добавил, что не видит причины, по которой Александр мог бы ринуться в пучину такого позора; ведь он уже вкушал царские почести и даже мог надеяться на наследование престола; дурные советники и неразборчивость юности — только это могло сбить его с правильного пути, ведь таким образом впадали в соблазн не только юноши, но и старики, и блестящие дома и целые царства разрушались из-за этого.

3. Убежденный его словами Ирод постепенно переместил свои гнев с Александра на Ферору, который во всех четырех книгах был представлен главным зачинщиком заговора. Ферора, заметив внезапную перемену в настроении царя и растущее влияние на него Архелая и не видя надежды спасти себя достойными средствами, прибег к подлинному бесстыдству: оставив Александра, он воззвал к Архелаю. Тот ответил, что не представляет, как он сможет ходатайствовать за того, кто замешан в столь сомнительном деле (тем самым он делал очевидным участие Фероры в заговоре против царя и переносил на него все нынешние беды Александра), если только Ферора не отбросит все свои увертки и запирательства и не признает себя виновным во вменяемых ему преступлениях и лишь затем попросит прощения у брата, который все еще любит его, — если только Ферора поступит так, то он, Архелай, со своей стороны, готов способствовать ему всеми возможными средствами.

4. Ферора принял его совет и, тщательно приготовившись к тому, чтобы иметь как можно более удрученный вид, облаченный во все черное, распростерся, обливаясь слезами, у ног Ирода и стал взывать к его милосердию — точно таким же образом как он уже проделывал успешно несколько раз в прошлом при сходных обстоятельствах. Он признал себя грязным негодяем виновность которого не подлежит сомнению, он приписал свои поступки тому неуравновешенному и безумному состоянию в какое ввергла его любовь к той женщине. Архелай же, который сам подвел Ферору к тому, чтобы тот стал обвинять и свидетельствовать против себя, сейчас стал заступаться за него и приводить примеры из жизни собственной семьи. Так, например, он задавался вопросом, отчего он сам, терпевший от своего брата гораздо худшее обращение, все-таки никогда не допустил, чтобы месть ослабила связывавшие их узы крови; еще он говорил, что царства подобны тучным людям, у которых из-за избыточного веса то один, то другой из членов всегда бывает воспален, но тем не менее в таких случаях следует прибегать не к ножу хирурга, но к лекарству.

5. Эти и другие доводы такого же свойства смягчили гнев Ирода против Фероры. В то же время Архелай продолжал кипеть от гнева на Александра, настаивая на том, что он должен развести с ним свою дочь и забрать ее к себе. В конце концов он довел Ирода до того, что тот стал заступаться перед ним за сына и вновь просить для него руки дочери Архелая. Архелай же с видом самой обезоруживающей искренности дал ему позволение выдать ее за кого угодно из своей семьи, но только не за Александра, так как превыше всего он ставит сохранение родственных уз с Иродом. Царь ответил, что если Архелай воздержится от расторжения этого брака, то сможет получить его сына в дар; кроме того, мальчик страстно привязан к жене и у них уже есть дети; если бы она осталась с ним, то способствовала бы тому, чтобы он стыдился своих проступков, однако если их разлучат, отчаянию его не будет предела, ибо его безрассудство укрощается лишь тогда, когда он обращен к семейным привязанностям. После долгих колебаний Архелай наконец уступил, примирился с зятем и примирил того с отцом. Он посоветовал, однако, послать Александра в Рим, чтобы там его принял Цезарь, которому уже был послан подробный отчет о случившемся.

6. Итак, уловка, при помощи которой Архелай хотел спасти своего зятя, полностью удалась. После примирения они проводили время в пирах и взаимных приемах, пока наконец Архелай не распрощался с ними. На прощание Ирод подарил ему 70 талантов, усыпанный драгоценными камнями золотой трон, евнухов и наложницу по имени Паннихис. Он одарил также и свиту Архелая, каждого соответственно его положению. По распоряжению царя все его приближенные тоже поднесли Архелаю богатые подарки. Наконец, Ирод и его придворные сопровождали его на протяжении всего пути до Антиохии.

XXVI

1. В скором времени, однако, в Иудею явился человек, способный на гораздо большее, нежели уловки Архелая, человек, который не только положил конец устроенному Архелаем примирению, но и стал причиной погибели Александра. По происхождению он был спартанец и носил имя Эврикл. Он прибыл в страну, влекомый жаждой денег, ибо Греция уже более не удовлетворяла его алчности. Чтобы вернее достигнуть намеченной цели, он преподнес Ироду богатые подарки, немедленно получив взамен гораздо больше того, что дал сам. Однако он не видел пользы в честных дарах, если ему не удавалось через кровопролитие извлечь выгоду из государства. Он очаровал царя славословиями, тонкой лестью и лживыми речами. Быстро постигнув все слабости Ирода, он использовал их во всем, что говорил или делал, и очень скоро превратился в одного из ближайших друзей царя. Ирод же и его двор с радостью выказывали всевозможные знаки внимания этому спартанцу из уважения к его стране.

2. Скоро Эврикл проник во все тайны царского двора, узнал о раздорах между братьями и об отношении отца к каждому из них. И хотя он более всего был в долгу у Антипатра за проявленное тем гостеприимство, он притворился другом Александра, солгав ему, что он давний приятель его тестя Архелая. Вследствие этой лжи он был без колебаний принят Александром как проверенный союзник; Александр ввел его и к своему брату Аристобулу. Так, играя то одну, то другую роль, Эврикл различными путями добился всеобщего доверия; однако излюбленными из его ролей были роль наемника Антипатра и предателя Александра.

Именно: с одной стороны, Эврикл стыдил Антипатра за то, что тот, старший сын, безучастно смотрит, как другие намереваются занять его место; с другой — он порицал Александра, который, будучи сыном и мужем царских дочерей, допускает, чтобы власть досталась сыну простой подданной, тем более что он располагает поддержкой такого влиятельного человека, как Архелай. После того как Эврикл объявил себя другом Архелая, Александр считал его своим советником и доверялся во всем: так, совершенно не таясь, он жаловался спартанцу на Антипатра и на то, что Ирод, убивший их мать, вполне может лишить его с братом ее царства. Отзывчивый Эврикл всем своим видом выказывал сочувствие жалобам. Затем он подстроил так, чтобы Аристобул рассказал ему то же самое, а после того, как ему удалось заставить обоих братьев высказаться против отца, он пошел к Антипатру и пересказал ему весь этот разговор, прибавив еще от себя, будто братья жаждут его, Антипатра, крови и вот-вот бросятся на него с мечом. Поскольку его старания хорошо оплачивались, он постоянно расхваливал Антипатра перед отцом. В конце концов договорились об условиях, на которых Эврикл был согласен погубить Аристобула и Александра, обвинив их перед отцом.

Итак, представ перед Иродом, Эврикл заявил, что он дарит ему жизнь в обмен на великодушие и свет дня — в обмен на гостеприимство. Меч, предназначенный сразить царя, давно заострен, и рука Александра уже занесена, только он, Эврикл, благодаря своему притворному сообщничеству сумел предупредить удар. Он слышал, как Александр говорил, что Ироду недостаточно восседать на принадлежащем другим троне и, убив их мать, расточить ее царство, — нет, он еще старается втащить на трон побочного сына и отдает царство их деда этому ничтожеству Антипатру; но он, Александр, собственной рукой отомстит за души Гиркана и Мирьям, ибо не подобает ему без кровопролития наследовать престол такого отца. Еще он якобы говорил, что каждый день подвергается постоянным придиркам и не может бросить самого невинного замечания, чтобы оно не обернулось против него же. Если разговор заходит о предках, отец тут же выходит из себя и начинает оскорблять его примерно такими словами: «Ну, уж конечно, только Александр у нас благородного происхождения, ведь он думает, что отец его без роду, без племени!» И если он промолчит в ответ, то само его молчание расценивается как оскорбление, если же польстит отцу, то скажут, что он притворяется. И так он никогда не в состоянии угодить отцу, который привязан к одному только Антипатру. Поэтому, если даже его попытка не увенчается успехом, он примет смерть с радостью. В случае же успеха его безопасность будет обеспечена, во-первых, его тестем Архелаем, у которого он легко сможет укрыться, и, во-вторых, Цезарем, которому до сих пор неизвестно подлинное лицо Ирода. Когда он предстанет перед ним, то ему не придется, как в прошлый раз, страшиться присутствия отца и ограничиваться жалобами на собственные несчастья. Прежде всего он предаст гласности бедствия изнемогшего под бременем налогов народа, затем расскажет о роскоши и излишествах, на которые идут эти добытые непосильным трудом деньги, расскажет о том, что за люди обогащаются за его счет и за счет его брата, и перечислит, какими способами некоторые города добились особых привилегий. Он потребует расследования обстоятельств смерти деда и матери и откроет все творящиеся в царстве преступления. После всего этого не будет и речи о том, чтобы обвинить его в отцеубийстве!

3. Завершив эту клеветническую речь против Александра, Эврикл перешел к пространному восхвалению Антипатра — якобы единственного из сыновей, поистине привязанного к отцу и потому являющегося препятствием описанного заговора. Гнев царя, не успевшего еще оправиться от прежних потрясений, не имел границ. Антипатр, вновь воспользовавшись благоприятным стечением обстоятельств, подослал к царю новых соглядатаев, которые обвинили обоих братьев в тайных совещаниях с Юкундом и Тиранном, начальниками царской конницы, отставленными за какие-то провинности. Окончательно потерявший самообладание царь тут же послал обоих на дыбу; они, однако, отвергли все обвинения.

В это же самое время царю было представлено письмо, якобы посланное Александром начальнику крепости Александрион. Письмо содержало просьбу впустить Александра и Аристобула в крепость после убийства ими отца и позволить им воспользоваться оружием и всем остальным. Александр опротестовал подлинность письма, заявив, что это подделка царского письмоводителя Диофанта, человека бесчестного и необыкновенно искусного в подражании любому почерку (всю свою жизнь он занимался подлогами и в конце концов был казнен за подлог). Ирод подверг начальника крепости пыткам, однако не смог получить от него ничего в подтверждение выдвинутых обвинений.

4. По этой причине Ирод счел улики недостаточными и оставил сыновей на свободе, хотя и установил за ними надзор.

Эврикла, проклятие своего дома и устроителя всего этого мерзкого дела, он называл спасителем и благодетелем и наградил пятьюдесятью талантами. Обогатившись таким образом, тот не стал ждать, пока обнаружится истина, и поспешил в Каппадокию, где вытянул деньги и из Архелая, которому бесстыдно представился как примиритель Ирода с Александром. После этого он отплыл в Грецию, где использовал бесчестно добытые деньги на новое зло. Он был дважды обвинен перед Цезарем в подстрекательстве к мятежу в Ахайе и в вымогательстве денег с городов и в конце концов отправлен в изгнание. Так он был наказан за зло, причиненное Александру и Аристобулу.

5. Но сколь отличен от спартанца был Эварест Косский! Один из ближайших друзей Александра, он находился в Иудее в одно время с Эвриклом, и, когда царь изложил перед ним выдвинутые тем обвинения, Эварест заявил под присягой, что никогда не слышал, чтобы юноши говорили что-нибудь подобное. Однако он ничем не мог помочь злосчастным братьям, ибо Ирод склонял свой слух только к злым языкам и был рад только тем, кто разделял с ним подозрения и гнев.

XXVII

1. Суровое обращение Ирода с детьми еще более усилилось из-за Шломит, приходившейся Аристобулу теткой и тещей. Желая, чтобы Шломит разделила опасности, которым подвергается он сам, Аристобул посоветовал ей позаботиться о себе: он сказал, что царь намеревается казнить ее на основании прежнего обвинения, именно, что она, желая вступить в брак с врагом Ирода аравийцем Сулаем, открыла ему тайны царя. Это и был последний удар, швырнувший носимых бурей юношей в пучину гибели, ибо Шломит бросилась к царю и сообщила ему о сделанном Аристобулом намеке.

Этого Ирод уже не мог выдержать и приказал заковать обоих сыновей, поместив их в одиночное заключение. Затем он, не теряя времени, послал к Цезарю военного трибуна Волюмния и одного из своих придворных, Олимпа, с письменной записью рассказа Шломит. Те отплыли в Рим и доставили Цезарю послание Ирода. Цезарь, хотя и сильно опечалился за обоих юношей, не счел нужным посягать на власть отца над сыновьями. Поэтому он ответил Ироду, что отдает решение на его собственное усмотрение, но советует ему собрать своих советников и правителей областей, чтобы произвести совместное следствие относительно предполагаемого заговора; если обвинения подтвердятся, то сыновья заслуживают смертной казни, если же будет обнаружено только намерение к бегству, то стоит ограничиться менее суровым наказанием.

2. Ирод принял это предложение и отправился и Верит — место, указанное Цезарем, — где и собрал совет. Во исполнение письменных указаний Цезаря, впереди восседали римские военачальники Сатурнин и Педаний с советниками. Присутствовали также советники и придворные Ирода, Шломит, Ферора и, наконец, знатные люди всей Сирии за исключением одного только царя Архелая, которого Ирод отклонил как тестя Александра. Царские сыновья, однако, не были доставлены на совет: Ирод был слишком предусмотрителен, чтобы допустить это, ведь он знал, что один только их вид смягчит все сердца, а если еще им будет позволено выступить, то Александр с легкостью опровергнет все обвинения. Поэтому они содержались под стражей в Платане, деревне под Сидоном.

3. Царь поднялся и, как если бы сыновья присутствовали здесь, обрушился на них с обвинениями. Ввиду недостатка улик слабость его доводов о существовании заговора была очевидна. Однако он сделал ударение на оскорблениях, насмешливых речах, глумлениях — обидах более тяжких, чем сама смерть (таковы были его собственные слова), которые ему пришлось вынести от сыновей. Затем он попросил хранивших молчание слушателей пожалеть его за то, что, если даже он и одержит горестную победу над сыновьями, пострадавшей стороной окажется не кто иной, как он сам.

Кончив, он попросил каждого высказаться. Первым выступил Сатурнин — за осуждение, но не за смертную казнь: он сказал, что не ему, трое детей которого присутствуют в суде, голосовать за смертную казнь для детей другого. Оба его легата проголосовали так же, как и он, и их примеру последовало еще несколько человек. Первым, кто высказался за смертный приговор, был Волюмний, и все говорившие после него также отдали голоса за смертный приговор обоим братьям: одни — из желания подольститься к Ироду, другие — из ненависти к нему, но никто — из убеждения в виновности обвиняемых. И теперь вся Сирия и вся Иудея, затаив дыхание, ожидали конца драмы, хотя никто и не предполагал, что жестокость Ирода зайдет так далеко, что он и в самом деле казнит своих детей. Ирод, однако, отвез сыновей в Тир, а оттуда прибыл морем в Кесарию, где стал обдумывать способ приведения приговора в исполнение.

4. Был один старый воин царя по имени Тирон, имевший сына — близкого друга Александра — и сам сердечно любивший обоих юношей. До такой степени охватило его негодование, что разум помутился и он повсюду кричал, что справедливость попрана, истины более не существует, природа — в смятении, жизнь полна беззакония и тому подобное, — все, что может говорить человек, глубоко потрясенный и не заботящийся о собственной жизни. В конце концов он отважно подступил к самому царю: «Нечестивец ты — вот что я думаю о тебе! Восстать на собственную плоть и кровь по наущению подлых негодяев! Не раз и не два приговаривал ты Ферору и Шломит к смерти — а сейчас с их голоса обвиняешь собственных детей! Неужели ты не видишь, что они хотят лишить тебя законных наследников и оставить при одном только Антипатре, выбрав себе царя, которым смогут вертеть, как им будет угодно? Берегись, берегись, как бы однажды войска не возненавидели его за смерть братьев так же, как они ненавидят сейчас тебя! Ведь нет никого, кто не оплакивал бы мальчиков, и многие из твоих военачальников открыто возмущаются твоим поведением». И вслед за этим он назвал имена этих людей. Ирод немедленно распорядился взять их под стражу вместе с самим Тироном и его сыном.

5. Как раз в это время один из придворных цирюльников по имени Трифон, охваченный внезапным безумием, бросился к ногам царя и донес на самого себя. «Я их сообщник! — воскликнул он. — Вот этот Тирон поручил мне перерезать тебе горло во время бритья и обещал, что Александр щедро вознаградит меня за это». Услыхав это, Ирод устроил Тирону, его сыну и цирюльнику допрос на дыбе, и так как Тирон и его сын все отрицали, а цирюльник не имел ничего добавить к уже сказанному, то он приказал пытать Тирона с еще большей жестокостью. Наконец сын, терзаясь за отца, обещал царю рассказать все, если только отец будет пощажен, и после того, как Ирод согласился, подтвердил, что Александр подговорил его с отцом осуществить убийство Ирода. Одни считают, что он сделал это, чтобы прекратить мучения отца, другие — что сказанное им было правдой.

6. Ирод созвал народ, обвинил перед ним военачальников и Тирона и попросил народ помочь ему избавиться от этих людей. Все они, включая цирюльника, были забиты насмерть палками и камнями. Затем Ирод отправил сыновей в находящуюся недалеко от Кесарии Себастию с приказанием задушить их. Приказ был немедленно исполнен, а затем Ирод распорядился отвезти их тела в крепость Александрион и похоронить там рядом с отцом их матери Александром. Таков был конец Александра и Аристобула.

XXVIII

1. Антипатр, ставший теперь неоспоримым наследником, навлек на себя ненависть народа, так как все знали, что именно от него исходила клевета против братьев. Тайный, но ужасный страх наполнял его душу при виде того, как подрастали дети покойных братьев. Глафира родила Александру двух сыновей — Тиграна и Александра, дочь же Шломит Береника родила Аристобулу трех сыновей — Ирода, Агриппу и Аристобула и двух дочерей — Иродиаду и Мирьям. После казни Александра Ирод отослал Глафиру вместе с ее приданым назад в Каппадокию, а вдову Аристобула Беренику выдал замуж за брата матери Антипатра (этот брак был устроен Антипатром для того, чтобы смягчить враждебное отношение к себе Шломит). Подарками и иными знаками внимания Антипатр пытался снискать расположение Фероры; посылая крупные денежные суммы в Рим, он хотел добиться благосклонности друзей Цезаря; также и Сатурнин, и его люди в Сирии без конца получали от Антипатра подарки. Однако подарки только усиливали отвращение к нему, ведь всем было ясно, что за ними стоят не чистосердечные порывы высокой души, но желание заручиться поддержкой в случае опасности. Оттого-то его подарки привели к тому, что те, кто их получал, не стали к нему более расположены, а те, кого он обошел, сделались его злейшими врагами. И тем не менее с каждым днем щедрость его становилась все более расточительной, так как он видел, что царь отвергает его и проявляет все большую заботу о сиротах и что его нежность по отношению к малюткам выдает раскаяние по поводу убийства сыновей.

2. Однажды Ирод собрал своих советников и придворных, поставил перед ними детей и с увлажнившимися глазами начал говорить: «Злой дух похитил у меня отцов этих детей, но сами они вверены моему попечению как вследствие связывающих нас природных уз, так и по причине сострадания, которое вызывает их сиротство. Хотя я и был до сих пор злосчастнейшим из отцов, теперь, по крайней мере, я постараюсь выказать себя любящим дедом и после смерти оставлю их на попечение самых дорогих мне людей. Я обручаю твою дочь, Ферора, со старшим сыном Александра, и таким образом ты естественно становишься его опекуном; твоему же сыну, Антипатр, я даю дочь Аристобула, так что ты станешь отцом сиротке. Ее сестру получит мой Ирод, поскольку его дед с материнской стороны был первосвященником. Пусть моя воля будет исполнена именно таким образом и пусть никто меня не заставляет отступиться от нее. Я молюсь, чтобы Бог скрепил эти союзы на благо моего царства и моих потомков и чтобы Он был более милостив к этим малюткам, нежели к их отцам».

3. В тот миг слезы капали из его глаз, и он соединил руки детей, затем нежно обнял каждого из них и распустил собрание.

Это решение настолько ошеломило Антипатра, что он даже не пытался скрыть своего унижения. Он чувствовал, что честь, оказанная царем сиротам, знаменует конец его собственных упований: ведь если не только Архелай, но и Ферора, тетрарх, поддержат наследников Александра, его собственные виды на наследование престола окажутся под угрозой. Он думал о ненависти народа к нему самому и о сострадании, выказываемом им к сиротам, о преданности, питаемой евреями к его братьям, пока те были живы, и о нежности, с какой они лелеют их память сейчас, когда они мертвы по его, Антипатра, вине. И он принял решение любыми средствами расстроить эти обручения.

4. Боясь идти на какие-нибудь хитроумные уловки перед человеком столь тяжелого нрава и столь склонным к подозрениям, как Ирод, он решился открыто попросить отца не лишать его уже дарованной ему чести и не оставлять ему лишь имя царя, самое же царскую власть передавая другим: ведь если сын Александра, будучи внуком Архелая, получит еще и такого тестя, как Ферора, то ему, Антипатру, никогда уже не добиться подлинной власти. И он спрашивал Ирода, не угодно ли ему будет пересмотреть предложенные браки, ибо царское семейство достаточно обширно.

И действительно, у царя было девять жен, от семи из которых он имел детей. Сам Антипатр был сыном Дориды, Ирод был сыном дочери первосвященника Мирьям, Антипа и Архелай — сыновьями самаритянки Мальтаки, а их сестра Олимпия была замужем за племянником Ирода Йосефом. От иерусалимитянки Клеопатры у него были сыновья Ирод и Филипп, а от Паллады — Фацаэль. Еще были у него дочери Роксана и Шломит, первая от Федры, а вторая от Эльпиды. Две его жены были бездетны (одна из них приходилась ему двоюродной сестрой, а другая — племянницей). Были еще две сестры Александра и Аристобула, дочери Мирьям. И вот на том основании, что семья столь велика, Антипатр и просил отца пересмотреть намеченные браки.

5. Когда царь понял, как Антипатр относится к сиротам, он страшно разгневался и у него даже мелькнула мысль, что убитые сыновья могли пасть жертвой клеветы Антипатра. На этот раз он отвечал Антипатру продолжительной гневной отповедью и прогнал его от себя. Но впоследствии он все же поддался его льстивым речам и изменил первоначально установленные браки, выдав дочь Аристобула за самого Антипатра, а дочь Федры — за своего сына. Сколь действенной оказалась в этом случае лесть Антипатра, можно подтвердить примером Шломит, потерпевшей неудачу в подобных же обстоятельствах. Несмотря на то что Шломит была его сестрой и супруга Цезаря, Юлия, поддерживала ее в непрестанных просьбах позволить ей выйти замуж за аравийца Сулая, Ирод поклялся, что, если она не откажется от своего намерения, он будет считать ее своим злейшим врагом, и в конце концов насильно выдал замуж за Алексу, своего придворного. Одну из ее дочерей он выдал за сына Алексы, а другую — за брата матери, Антипатра. Наконец, одну из своих дочерей от Мирьям он выдал за сына своей сестры, Антипатра, а другую — за сына своего брата Фацаэля.

XXIX

1. Устроив браки к своей личной выгоде и лишив сирот их надежд, Антипатр почувствовал, что его собственные надежды достигли безопасной гавани, и теперь, когда его уверенность в себе сравнялась с его порочностью, стал невыносим. Не в силах побороть всеобщее к себе отвращение, он решил сделать страх перед собой залогом безопасности. В этом ему способствовал Ферора, более не сомневавшийся в том, что именно Антипатр будет царем.

На этот раз новые несчастья обрушились на царский двор из-за заговора нескольких женщин. Жена Фероры, поддерживаемая своей матерью и сестрой, а также матерью Антипатра, стала вести себя при дворе с большой заносчивостью и осмелилась даже оскорбить двух царских дочерей. Это вызвало у царя сильную неприязнь, что, впрочем, не помешало им продолжать унижать всех остальных. Единственной, кто противостоял этому заговору, была Шломит: она обвинила этих женщин перед царем и заявила, что они представляют опасность для него. Узнав о ее обвинениях и о неудовольствии Ирода, они перестали встречаться на людях и обмениваться дружескими приветствиями и вместо этого стали в присутствии царя притворяться, что в ссоре между собой. Антипатр, бывший с ними заодно, стал, со своей стороны, притворяться, будто не ладит с Феророй. Они начали собираться по ночам втайне и устраивать совместные попойки, так что установленное за ними наблюдение только скрепило их союз. Однако каждое их действие тут же становилось известным Шломит, а от нее — Ироду.

2. Царь кипел от гнева, в особенности же — против Фероровой жены, которую Шломит обвиняла особенно яростно. Наконец он созвал советников и придворных и выдвинул перед ними множество тяжких обвинений против этой женщины, но в первую очередь она обвинялась в оскорблении его дочерей. Он обвинил ее также и в том, что она платила деньги фарисеям, чтобы те вредили ему, и настраивала против него брата, пользуясь для этого различными зельями. Затем он обратился к Фероре и сказал ему, что тот должен выбирать между братом и женой. Когда же Ферора ответил, что он скорее умрет, чем откажется от жены, Ирод растерялся и, обратившись к Антипатру, запретил ему поддерживать какие бы то ни было отношения с Феророй, его женой и ее приближенными. Антипатр на людях следовал этому запрету, однако втайне продолжал проводить ночи в том же обществе.

Опасаясь, однако, наблюдательности Шломит, он через своих друзей в Италии устроил так, чтобы его пригласили в Рим. Те написали Ироду, что в ближайшем будущем Антипатру следует посетить Цезаря, и Ирод без колебаний отправил его, сопроводив пышной свитой, крупной суммой денег и своим завещанием, в котором наследником объявлялся Антипатр, а преемником Антипатра — Ирод, сын царя Ирода от дочери первосвященника Мирьям.

3. В Рим отправился также — вопреки распоряжениям Цезаря — аравиец Сулай: он намеревался выступить против Антипатра по делу, по которому он прежде обвинялся Николаем. У него также была серьезная тяжба с собственным царем Аретой, так как тот казнил многих из его друзей, в том числе Соема, самого могущественного человека в Петре. Он склонил на свою сторону казначея Цезаря Фабата, щедро одарив его, и пользовался его содействием также и против Ирода. Однако Ирод еще более богатыми подарками добился того, чтобы Фабат перестал поддерживать Сулая; кроме того, с его помощью он пытался вытянуть из этого мошенника деньги, которые тот должен был ему заплатить по приказанию Цезаря. Однако Сулай вовсе не собирался платить и даже обвинил Фабата перед Цезарем, сказав ему, что Фабат — казначей не его интересов, но интересов Ирода. Взбешенный этим Фабат выдал Ироду, у которого он все еще был в большой милости, тайны Сулая, рассказав, что Сулай подкупил его телохранителя Коринфа, с которого Ироду не следует спускать глаз (этот Коринф, хотя и вырос в царстве Ирода, был по происхождению аравиец). Царь хорошо понял намек и немедленно взял под стражу Коринфа и еще двух аравийцев, которых застал вместе с ним: один из них был друг Сулая, а другой — князь одного из аравийских племен. Под пыткой оба признались, что Коринф щедро заплатил им, чтобы они убили Ирода. Следствие продолжал наместник Сирии Сатурнин, а затем они были под стражей отправлены в Рим.

4. Ирод продолжал настаивать, чтобы Ферора развелся с женой, но, хотя у него и было множество оснований для ненависти к этой женщине, он не мог найти способа наказать ее. Наконец он потерял терпение и изгнал ее вместе с братом. Ферора снес оскорбление и, удалившись в свою тетрархию, поклялся, что конец его изгнанию положит только смерть Ирода и что никогда, доколе Ирод жив, он не возвратится к нему. И он не возвратился даже во время болезни брата, невзирая на самые настойчивые приглашения с его стороны, так как Ирод, думая, что конец его близок, хотел оставить ему некоторые распоряжения. Однако Ирод неожиданно оправился, а вскоре после этого заболел Ферора. Ирод выказал себя менее непреклонным: он поехал к брату и трогательно ухаживал за ним. Однако побороть болезнь было не в его силах, и через несколько дней Ферора скончался. До самой его смерти Ирод не переставал любить его, но тем не менее ходили слухи, что он сам его отравил. Он сопровождал тело в Иерусалим, приказал всему народу оплакивать его в течение длительного времени и почтил его несравненным по пышности погребением. Таков был конец одного из убийц Александра и Аристобула.

XXX

1. Однако смерть Фероры повлекла за собой возмездие, которое в конце концов отыскало истинного виновника преступления. Все началось с того, что некоторые из вольноотпущенников покойного, удрученные, предстали перед царем и объявили ему, что его брат был умышленно отравлен: его жена подала ему какое-то необычное кушанье, и вскоре после того, как он съел его, он заболел. А за два дня до того ее мать и сестра призвали одну искусную в снадобьях аравийку, чтобы та приготовила для Фероры любовное зелье; однако вместо этого по наущению Сулая, который ее хорошо знал, аравийка дала ему смертельный яд.

2. Царь, терзаемый всевозможными подозрениями, подверг рабынь и некоторых свободных женщин пытке. Одна из них в терзаниях воскликнула: «О Боже, Владыка неба и земли, пусть наши страдания падут на голову их виновницы, матери Антипатра!» Ухватившись за этот намек, царь продолжал добиваться истины, и женщина открыла ему все о дружбе Антипатра с Феророй и окружавшими его женщинами и об их тайных встречах. Она рассказала также, как Ферора и Антипатр, возвращаясь от царя, пировали с ними по ночам, предварительно отослав всех рабов и рабынь (та, что сообщила эти сведения, была свободной).

3. Тогда Ирод подверг пытке всех рабынь, одну за другой. Их показания полностью совпали с тем, что было уже известно, за тем исключением, что отъезд Антипатра в Рим, а Фероры — в Перею был согласован заранее: оба беспрестанно повторяли, что теперь, когда Ирод избавился от Александра и Аристобула, наступила очередь их самих и их жен — ведь тот, кто убил Мирьям и ее сыновей, не пощадит никого, и потому чем больше расстояние, отделяющее их от этого чудовища, тем лучше для них. Кроме того, Антипатр часто жаловался своей матери, что, в то время как отец его день ото дня выглядит все моложе, сам он уже поседел и, очень вероятно, умрет, так и не успев стать царем. А когда отец его умрет — если он когда-нибудь все-таки умрет, — его, Антипатра, наслаждение царской властью будет удручающе кратковременным; а еще на глазах отрастают эти головы Гидры, сыновья Аристобула и Александра, он же сам ограблен отцом, отнявшим у него надежду, что после его смерти дети наследуют ему, ибо его преемником назначен не один из его сыновей, но Ирод, сын Мирьям; должно быть, старик совсем уже выжил из ума, если он воображает, что эта часть его завещания будет исполнена: ведь он, Антипатр, лично позаботится, чтобы никто из всей родни не остался в живых. Еще он говорил, что Ирод, который ненавидит детей, как никто другой из отцов, ненавидит еще больше собственного брата, ведь только вчера или позавчера он дал ему, Антипатру, сто талантов, лишь бы тот не имел никаких дел с Феророй, а когда Ферора спросил: «Какой вред мы ему причиняем?», он, Антипатр, ответил ему: «Я хочу только, чтобы он поскорее лишил нас всего и позволил нам жить нагими, ибо не вижу иного способа спастись от этого кровожадного чудовища, которое не позволяет нам даже открыто проявлять привязанность друг к другу. Теперь нам придется встречаться тайком, и мы сможем делать это открыто только тогда, когда обретем дух и силу мужей».

4. К этим исторгнутым под пыткой признаниям они прибавили еще, что Ферора намеревался вместе с ними бежать в Петру.

Ирод поверил каждому их слову из-за упоминания о его талантах, о которых было известно только ему и Антипатру. Сначала он обрушил свой гнев на мать Антипатра Дориду: отнял у ней все подаренные им украшения, которые стоили многих талантов, и изгнал ее вторично. Но женщинам из окружения Фероры он помог оправиться от пыток, так как больше не имел повода для вражды к ним. Теперь он пребывал в постоянном страхе и приходил в волнение от малейшего подозрения: многих послал на пытки без всякой вины, из одного лишь опасения пропустить кого-либо действительно виновного.