Чаепитие с призраками

Фелисите вернулась из школы еще более молчаливая, чем обычно. Если она заговорит, то расскажет правду, потому что не умеет иначе. А ее предупредили, чтобы держала язык за зубами. Именно поэтому она не торопится возвращаться в овчарню. Ждет, когда на кончиках ресниц высохнут слезы, а из голоса уйдет стесненная тяжесть, которая выдает, что она плакала.

Однако спрятать волосы ей не удастся. Если она придет поздно и света будет мало, возможно, мама не заметит разницы. А если та спросит, Фелисите просто ответит, что такими они отросли за день. И всё. В конце концов, это не ложь.

Навстречу по тропинке бежит сестра, вся в саже от кончиков пальцев до лба. Зажав рот руками, она выпучивает глаза. Фелисите качает головой, не сбавляя шага. Сестра встает перед ней:

– Как?

С ее губ слетает большая черная бабочка.

– Нани, я не скажу тебе как. Теперь, пожалуйста, дай мне пройти. И не забывай надевать намордник, если захочешь поговорить. Поняла?

Фелисите знает, что сестра ненавидит сделанный ею намордник, который удерживает бабочек во рту, из-за чего они постепенно разъедают зубы. Но это все равно лучше, чем мамин кляп. К тому же в этот вечер у нее нет сил проявлять мягкость и сострадание.

Она смотрит на сестру, и ей приходит в голову идея.

Через пять минут Нани приносит ей сажу и помогает выпачкать волосы. Все пройдет как по маслу.

Положившись на свой непогрешимый план, Фелисите подходит к овчарне, а ее сестра взбирается по стропилам к дымоходу. Фелисите продумала то, что скажет: она хочет лечь пораньше, не поев, она не голодна, она устала. Мама едва успеет заметить, как дочь пересекает комнату. И ни о чем не узнает.

Внутри мама, спиной к двери, пишет свой вечный портрет. Когда Фелисите входит, Кармин останавливается и оборачивается.

– Ну и почему у тебя голова в саже? Надеюсь, в деревне тебя такой не видели…

Фелисите чувствует, как вся ее уверенность испаряется. Мама садится рядом и спрашивает, что случилось.

– Ты выглядишь так, будто встретила ведьму из пряничного домика, – шепчет она.

Тогда Фелисите смеется, но ее смех слишком похож на всхлип. Маленькой она больше всего боялась ведьмы из сказки про Гензеля и Гретель, которую мама читала ей на ночь.

– Иди сюда, милая. Я вымою тебе голову, и ты мне все объяснишь.

Фелисите не двигается:

– Я не хочу с тобой разговаривать.

– Вот как? И почему же?

– Потому что. Мне нельзя.

– Нельзя? – усмехается мать. – Ты дочь Кармин. Никто не может указывать тебе, что можно, а что нельзя. Кто вбил тебе в голову эту чушь?

Фелисите прикусывает изнутри щеку, чтобы не плакать, но тщетно. Правда вырывается наружу вместе со слезами и всхлипами: девочки в школе увидели ее белые волосы. И повыдергали.

Ее мать больше не смеется. Она смотрит на дочь, и в зрачках горит пламя, которое Кармин обычно приберегает для Агонии.

С тех пор как Фелисите исполнилось десять лет, у нее на голове становилось все больше серебряных прядей. Когда она вернулась в школу после каникул, над ней начали издеваться. Другие дети только и ждали какого-нибудь осязаемого повода, чтобы выплеснуть свое отвращение к странной девочке, которая разговаривала сама с собой и утверждала, что болтает с призраком папочки. Постепенно насмешки перешли в угрозы, а после обеда ее подстерегли за фонтаном во дворе школы и стали пучками вырывать волосы.

Но на каждую выдернутую белую прядь сразу же отрастало десять новых.

Девочки занервничали. Они дергали Фелисите за волосы из стороны в сторону, словно перетягивали канат, пока у нее не пошла кровь и не прозвенел звонок на урок.

Теперь под копотью ее голова покрыта одними серебряными волосами, которые местами испачканы засохшей кровью.

Кармин целует ее в лоб и выходит из овчарни.

Она возвращается через час, когда уже стемнело. Местами ее одежда кажется обгоревшей. Она объявляет:

– Другие дети тебя больше не тронут, не заговорят с тобой, даже не посмотрят на тебя, даже не подумают о тебе, можешь быть совершенно спокойна.

«И совершенно одна», – думает Фелисите.

Мать бережно промывает и обрабатывает раны у нее на голове. Затем достает баночку с темно-зеленым порошком и, смочив его, наносит на голову дочери. Их лица отражаются в овальном зеркале.

– Я все равно хотела начать их красить, – говорит Кармин и покрывает свои волосы той же зеленоватой смесью, которая пахнет сеном.

Прополоскав и высушив волосы, мать и дочь снова подходят к зеркалу в серебряной оправе. Каштановые кудри Кармин окрасились в цвет красного дерева. Волосы Фелисите – гладкие, чуть ниже подбородка – стали пунцовыми, ярче углей в очаге, где огонь почти погас.

Отражение Кармин говорит отражению Фелисите:

– Слушай внимательно, что я тебе скажу, дочка. Больше никому не позволяй так себя обижать. Ты – мамина Фелисите. Если ты несчастна, мама тоже несчастна. И помни: душа всегда берет верх над лицом. Всегда. Деревенские девчонки – уродины. Почти у всех задницы шире триумфальной арки в Марселе. Но у тебя длинная шея, тонкая талия, а теперь еще и рубиновая корона. Это они должны перед тобой склоняться, Фелисите. Не ты перед ними. Теперь мама идет спать. Она очень, очень устала.

Девочки в школе больше никогда не смеялись над Фелисите. Один звук ее шагов пугал их до слез.

Пока ей не исполнилось пятнадцать, они с матерью проводили каждое субботнее утро вместе перед овальным зеркалом, подкрашивая друг другу волосы. Пока краска схватывалась, Кармин выискивала у себя морщинки, примеряла наряды и жалела, что не может поделиться ими с Фелисите, которая была слишком худа. Глядя на свое отражение, они рассказывали друг другу, как прошла неделя, делились секретами, придумывали истории о пряничных домиках-ловушках и страшных ведьмах с гнилыми зубами.

Как все началось

Фелисите минует обветшавшую деревню Рокбийер, трупы магазинов, выцветшее фото, призрак ребенка, разбросанные местечки с молчаливыми, пустыми, так и недостроенными домами. По мере подъема от пейзажа остаются только дорожное ограждение, смесь листьев фиг и диких олив и горы вокруг. Мало-помалу ее пробирает холод, проникающий сквозь вентиляционные отверстия автомобиля.

Она подпрыгивает на сиденье, катясь по ухабистой гравийной дороге. Фиговые деревья уступают место елям, новенькие виллы – заброшенным лачугам. Даже небо потемнело; горные вершины исчезли в тумане. Лето никогда сюда не заглядывает.

Близ Мон-Бего все становится более грубым и размытым: свет, гребни скал, разреженный воздух. Никаких шале. Никаких указателей. Только те, кто действительно знает долину Чудес, отваживаются подниматься так высоко, туда, где дорога постоянно идет в тени лиственниц, пересекая необозримый ковер, сотканный из камня и озер.

Дальше на машине не проехать: здесь начинается территория наскальных рисунков, белых зайцев и серн.

Сами увидите, когда заберетесь. Подниматься в горы близ Ниццы – значит погружаться в зазеркалье, в дикую изнанку побережья, отдаляясь от его блеска, сырости и шума.

Фелисите выключает зажигание. Переобувается из городских туфель в походные ботинки, берет букет, кладет в карман овальное зеркальце и захлопывает дверцу машины. Достает из багажника большой рюкзак – больше вашего, если вы сможете в это поверить, – набитый макаронами; крепит вокруг пояса веревку, к другому концу которой привязан ящик на колесиках, полный консервов.

По тропинке среди колючих зарослей она начинает подниматься к Бегума.

Через несколько минут ее затылок покрывается потом. Рюкзак давит на лопатки. Веревка больно врезается в кожу на животе. Металлический ящик, который она тащит за собой, опрокидывается, цепляясь за гравий.

Раньше она поднималась к Бегума меньше чем за час. Но сейчас приходится делать остановки, чтобы колени не отказали.

И все это ради того, чтобы, возможно, не увидеть мать.

Склон становится все круче, и ей не хватает дыхания. Борясь с растущим желанием повернуть назад, стараясь не обращать внимания на боль в боку, она неотрывно смотрит на вершину Мон-Бего, которая ближе с каждым шагом. Даже когда солнце на вершине сверкает так, что больно смотреть, Фелисите не сводит с нее глаз. Она все глубже погружается в тот иной мир, где шесть тысяч лет бродили пастухи – предшественники ее отца.

Иногда она проходит мимо призрака, который процарапывает изображение кинжала или быка на скале цвета ржавого якоря. Я говорил ей: «Фелисите, нужно предупредить музей в Танде… Они всем рассказывают, что эти наскальные рисунки священны и имеют оккультный смысл… Нужно объяснить им, что это реклама оружейников и скотоводов…» Но Фелисите не любила никого разочаровывать.

Наконец она видит вдали овчарню, где выросла. Каменное строение все так же господствует над деревней. Позади, где некогда росли пестрые цветы Агонии, теперь лишь поле черных стеблей. Обуглилась даже скамейка, которую они оплетали корнями.

Приближаясь к развалинам деревни, она зовет мать. В ответ лишь эхо и скрежет гравия под ногами.

Вдруг кто-то выходит из переулка. В одно мгновение Фелисите оказывается прижатой к какой-то двери, а ей в живот упирается наконечник арбалетной стрелы.

Это Кармин.

Если бы не энергия, которая делает ее бесшумной и быстрой, можно было бы подумать, что Кармин вдвое старше своих лет. Ей еще нет семидесяти, а кожа уже мягкая и просвечивает повсюду, как желатиновая, так что видны лавандовые вены. Глаза без ресниц, в руках нет силы удержать оружие. Маленькая и хрупкая, она дрожит под оранжевой жилеткой с флуоресцентными полосами.

Кармин опускает стрелу и кричит дребезжащим голосом:

– Вы меня напугали! Я вас приняла за лесничего. Ему не нравится, когда я охочусь. Мол, это запрещено. Как будто у меня есть выбор.

Фелисите одергивает на себе одежду, поправляет шляпу, вздыхает с облегчением оттого, что можно положить рюкзак и отвязать веревку. Нежно берет слабую руку Кармин:

– Это всего лишь я. Мама здесь?

Охотница наблюдает за ней. Фелисите почти надеется, что мать придет поговорить, но Кармин внезапно вырывает руку, словно освобождаясь из ловушки. Бормоча про себя, повязывает через плечо трехцветный шарф. Ее улыбка становится теплее, голос увереннее.

– Добро пожаловать, Фелисите. Давно вас здесь не видели. Ваша мать сейчас не может вас принять. Я уже говорила, что меня единогласно переизбрали? Пойдемте выпьем в «Гидре», и я вам все расскажу. Увидите, коктейли у хозяйки получаются всё менее плохими.

Мэр, занимающая тело Кармин, вежливо пожимает руку Фелисите. Придется довольствоваться этим.

Фелисите идет за ней среди сухих бугенвиллей, трепещущих на ветру. На дереве, проткнувшем одну из крыш, щебечет синица. В витрине пекарни за стеклом, покрытым сетью трещин, висит пожелтевшая от времени вывеска: «Открыто каждый второй четверг с 7:00 до 9:30».

Везде пахнет сыростью. Немногие уцелевшие стены покрыты зеленой плесенью, выползающей из разбитых окон. На паре балконов торчат в горшках сухие стебли.

Фелисите смотрит на идущую впереди Кармин, которая когда-то была так красива со своими темными кудрями и лицом-сердечком, а теперь превратилась в безумную старуху. С тех пор как она ушла в себя, осталось только маленькое тело, в котором слишком много обитателей. И еще тень. Ее деформированная, непропорциональная тень, у которой избыток голов и переплетенных рук.

Ее мать начала расщепляться в тот вечер, когда Фелисите вернулась домой после года обучения у чаеслова. Ей было шестнадцать. Агония решила уйти. Деревня опустела.

В последующие дни Кармин поселилась в брошенной деревне. Она заняла пекарню и стала печь хлеб, затем, поскольку нужно было зарабатывать на жизнь, стала продавать его самой себе, на деньги от продажи хлеба арендовала бар, приняла законы, регулирующие продажу алкоголя и табака, и избрала себя мэром.

Со временем Кармин сократилась до малой части себя. Одной пятьдесят седьмой, по последним подсчетам. Когда Фелисите поднимается в Бегума, шансов встретить мать у нее примерно один к шестидесяти. Кармин скрытна. Она держится за спинами людей, которые каждый раз предстают в ее обличье: приветливой мэрши, недоверчивой полицейской, внимательной пекарши и новых Кармин, которых не было в прошлый приезд Фелисите, будь то усталая мусорщица, вдохновенная парикмахерша или любознательная музыкантша. Фелисите кажется, что с каждым днем мать дробится на кусочки, множится и отдаляется от нее.

На главной площади – то есть на квадратном участке высокой травы размером не больше стола, за которым мы сидим, – есть телефонная будка, которой никогда не пользуются, но которая тем не менее исправна (Фелисите за этим следит), и «Гидра», бар для курящих, где никого не принимают. Скамьи пусты. Даже призраки ушли из этих мест.

Кармин заходит за стойку и выпаливает:

– А, дочка Кармин! Что же мне ей налить? Она уже пробовала мой новый коктейль?

Она произносит «кок-ке-тель». Перебросив через плечо полотенце, Кармин наполняет бокал желтой жидкостью, в которой шипят пузырьки, и садится напротив Фелисите.

– Я назвала его «Рабочий» – из-за цвета. Думала, не лучше ли будет «Подсолнух», но твоя мать сказала, что это не так забавно и ей не нравятся названия цветов. Угадай, что в составе.

Фелисите не прикасается к бокалу. Она кладет букет на стол и осторожно спрашивает:

– Раз уж ты заговорила о моей матери, как она поживает? Я принесла ей цветы с Кур-Салея. И еду. И салфетки.

Официантка вздыхает. Запах ее дыхания напоминает о хлеве, где выросла Фелисите. Глаза Кармин, когда-то золотые, подергиваются под дряблыми веками, словно она слышит, как повсюду раздаются призрачные хлопки.

– Ты же не расскажешь хозяйке, что я здесь рассиживаю с клиентами. Твоя мать… Я давно ее не видела. Но я слышу, о чем говорят посетители. Похоже, твоя мать устала.

– То есть?

– Подробностей не знаю. Говорю, что услышала случайно, я ведь не подслушиваю.

Спору нет, за полчаса после приезда перед Фелисите прошла большая часть жителей деревни. Только не ее мать. Она даже не вышла поздороваться.

Фелисите думает об обратном пути, где ее ждут два часа езды по серпантину. О поте, от которого одежда прилипла к телу. О том, как затем болят колени, с каждым разом все дольше. Когда лифт капризничает и приходится спускаться по лестнице, приходится останавливаться на каждой площадке, чтобы не свалиться. Однажды Фелисите съехала по лестнице задом. Ноги ее уже не держат. Она вспоминает приливы желчи к желудку всякий раз, когда – по двадцать раз на дню – представляет, как ее старая мать сидит совсем одна в этой заброшенной деревне, из которой отказывается уезжать несмотря ни на что, даже если Фелисите вынуждена карабкаться сюда, спускаться и возвращаться с разбитыми коленями и согнутой спиной, чтобы снабдить ее припасами, помыть, переодеть, а потом все сначала, без единого слова, ни словечка у матери нет для дочери.

Фелисите не ждет благодарности за то, что делает. Не ждет вознаграждения. На это ей плевать. Ей нужна только мать. А эта женщина, которая вежливо смотрит на нее с барной скамьи, больше не ее мать.

Именно там, наблюдая за этой болтливой незнакомкой с лицом Кармин, Фелисите понимает, что больше не может. У нее нет сил. Это жертвенное лазанье по горам, эти абсурдные разговоры – ее колени их не выдерживают. По крайней мере, если в конце пути больше нет Кармин.

– Мама, если ты хочешь мне что-то сказать, просто скажи. Но своим голосом, а не голосом официантки.

Неспокойный взгляд пожилой женщины застывает.

– Я думала о тебе, видишь. Я принесла тебе цветы.

Дыхание матери учащается. Она поглаживает желтый лепесток. В душе Фелисите вспыхивает жалость, которую она старается подавить.

Она достает из внутреннего кармана жакета овальное зеркальце и кладет на стол между ними.

– Вот, возьми. Помнишь его? Помнишь, как по утрам ты красила мне волосы в красный?

Кармин тянется дрожащими пальцами к серебряной рамке. Она почти касается зеркала, но вдруг отдергивает руку, как будто оно жжется, и, закрыв глаза, мотает головой.

Фелисите тоже на миг опускает веки. Она хочет вновь увидеть отражения их лиц, их волосы, одинаково покрытые зеленой кашицей, шутливые потасовки, цель которых – выпачкать противнице нос. Не это пустое зеркало, в котором отражается только плесень на потолке.

– Пойдем, мама. Я хочу тебе кое-что показать.

Она берет мать за руку, на сей раз крепче, чтобы та не сбежала.

– Потом я оставлю тебя в покое. Обещаю.

Свободной рукой она поднимает зеркало, затем встает и выводит мать из бара. Та колеблется, но позволяет себя увести. Фелисите сжимает ее вялую кисть.