Другой дом

— Не из добрых побуждений, — возразила Роза. — От ее приезда был один вред, и я считаю — и Джулия считает, — что именно навредить входило в ее намерения. Миссис Грэнтем прекрасно знала, как ее приезд подействует на Джулию, и добилась того, чего хотела. Она заявила, что прибыла в эту трудную минуту, чтобы заключить мир. Почему она не могла оставить бедняжку в покое? Вместо этого она разворошила ужасное прошлое и разбередила старые раны.

Миссис Бивер перевела разговор на другое:

— По-видимому, она и с вами дурно обходилась.

Роза ответила открытой улыбкой.

— По-моему, отвратительно, но меня это не трогает. Теперь ей меня не задеть и не достать.

— В вашем описании она выглядит чудовищем. И все же, как видно, нашлись двое достойных мужчин, которые оказали ей величайшее доверие.

— Мой бедный дядя перестал ей доверять, когда увидел ее истинное лицо. Она убила его. Он умер от ужаса, который испытал, поняв, на ком женился. Что касается отца Джулии, то вы можете считать его достойным человеком, но он подкаблучник. Он боится жены.

— А то, что она, как вы сами говорите, взяла вас к себе, хотя и не приходилась вам родней? То, что она заботилась о вас и отдала вас в школу? — спросила миссис Бивер, пытаясь выставить еще один довод в защиту миссис Грэнтем. — Разве это не говорит о ее доброте?

— Она взяла меня к себе, чтобы мучить или по крайней мере помыкать мной. У нее есть потребность причинять боль другим. Именно эта потребность привела ее сюда.

— Вы умеете разложить все по полочкам, — заметила миссис Бивер. — Если я когда-нибудь окажусь под судом — скажем, из-за путаницы с банковскими делами, — надеюсь, мой адвокат будет обладать вашими способностями и даром убеждения. — И любезно продолжила: — Неудивительно, что ваши друзья — даже такие безгрешные, как наша милая пара, — столь крепко за вас держатся.

— Если вы имеете в виду: вас не удивляет, что я остаюсь здесь так долго, — весело сказала Роза, — то я очень признательна за ваше расположение. Джулия — единственный родной мне человек.

— Как легко вы сбрасываете со счетов мужей и возлюбленных! — рассмеялась миссис Бивер. — Разве я не имела удовольствия слышать о некоем джентльмене, за которого вы скоро должны выйти замуж?

Роза Армиджер распахнула глаза — возможно, чуть наигранно. Во всяком случае, вид у нее был такой, словно ей пришлось приложить определенное усилие, чтобы понять, о ком речь.

— Вы о Деннисе Видале? — переспросила она.

— Боже, неужели он не единственный?! — вскричала миссис Бивер, после чего, видя, что девушка слегка покраснела и замялась, почти вынуждая поверить, что есть и другие, добавила: — Ваша помолвка — дело решенное, разве нет?

Роза Армиджер оглянулась на часы.

— Мистер Видал будет здесь сегодня утром. Спросите у него, что он об этом думает.

В этот миг одна из дверей в холле отворилась, и миссис Бивер воскликнула с некоторой горячностью:

— Уж не он ли это?

Горячность была весьма ей свойственна и представляла собой одну из существенных сторон ее личности — механизма, детали которого уже давно и плотно притерлись друг к другу. По какой-то причине в эти несколько минут молодая особа, с которой она разговаривала, сильнее, чем когда-либо прежде, показалась ей возможным предметом интереса юноши, слишком наивного с точки зрения даже самой респектабельной матери. Мисс Армиджер только что дала понять, что вполне может расценивать достойных джентльменов как подкаблучников. Она определенно была слишком незаурядной, чтобы ее можно было не принимать в расчет. Если существовала хотя бы малейшая опасность, что Пол в нее влюбится, следовало устроить так, чтобы на пути к ее собственному браку не было никаких препятствий.

Однако вошедший оказался всего лишь доктором Рэймиджем, который уже имел весьма внушительную в своей материальности супругу и, следовательно, никак не мог поспособствовать миссис Бивер в решении данной проблемы. Это был маленький человечек, который с предупредительным видом передвигался на цыпочках, словно играл в какую-то салонную игру с сюрпризами; его чистое и круглое лицо напоминало большую белую пилюлю. Миссис Бивер однажды сказала, посылая за ним: «Я хочу принять не его лекарство, а его самого. Я принимаю его два раза в неделю с чаем». Самый тон доктора действовал на нее благотворно. В руке он держал листок бумаги, исписанный с одной стороны; с этим листком доктор немедленно обратился к мисс Армиджер. То был рецепт, по которому следовало приготовить снадобье, и доктор попросил Розу устроить так, чтобы рецепт немедленно доставили аптекарю; он упомянул, что, выйдя из комнаты миссис Брим, сразу направился в библиотеку, чтобы обдумать назначение. Роза, бросив взгляд на рецепт, с ходу определила природу микстуры, ответила, что с утра находится в нервном настроении и хочет прогуляться, поэтому выполнит поручение сама. Ее шляпка и накидка были в холле; она надела их, собираясь пойти в церковь, но, по зрелом размышлении, видя, что мистер Брим передумал посещать сегодняшнюю службу, сняла.

— Очень хорошо, что вы займетесь этим сами, — сказал доктор.

У него имелись и устные указания, которые она, уже одетая, выслушала со всем вниманием, сосредоточенностью и готовностью помочь. Передавая ей листок, доктор Рэймидж прибавил:

— Вы очень милы, сообразительны и услужливы.

— Она свое дело знает! — с чувством произнесла миссис Бивер. — Но, ради всего святого, что с Джулией?

— Скажу вам, когда буду это понимать, моя дорогая леди.

— С ней действительно что-то не так?

— Жду, когда станет ясно.

Мисс Армиджер тоже ждала, не спеша их покинуть. Услышав вопрос миссис Бивер, она остановилась, не дойдя до двери, и стояла, глядя своими пронзительными ясными глазами на доктора Рэймиджа.

Миссис Бивер также не сводила с него взгляда.

— Значит, вы еще не уходите?

— Ни в коем случае, хотя меня уже ждут в другом месте. Сначала мне нужно получить то средство, за которым вы идете, — сказал он Розе.

Она двинулась к двери, но снова остановилась.

— Мистер Брим все еще с ней?

— Именно так. Потому-то я здесь. Она настоятельно попросила оставить их наедине на пять минут.

— Значит, сиделка тоже не с ними? — спросила Роза.

— Сиделка воспользовалась случаем перекусить. Миссис Брим забрала себе в голову, что ей нужно сказать мужу что-то очень важное.

Миссис Бивер уселась поосновательнее, явно не собираясь в ближайшее время трогаться с места.

— И что же это может быть, скажите на милость?

— Она выставила меня из комнаты как раз затем, чтобы скрыть это от меня.

— Думаю, я знаю, в чем дело, — сказала их собеседница от двери.

— В чем же? — требовательно спросила миссис Бивер.

— О, я не скажу вам ни за что на свете!

И с этими словами Роза Армиджер удалилась.

IV

Оставшись наедине с хозяйкой Истмида, доктор Рэймидж чуть рассеянно посмотрел на свои часы.

— Наша юная подруга в чрезвычайно нервном состоянии.

Миссис Бивер бросила взгляд в том направлении, куда удалилась Роза.

— Вы говорите об этой девушке?

— Я говорю о дорогой миссис Тони.

— Это справедливо и для мисс Армиджер; она места себе не находит от беспокойства. А Джулия, если уж на то пошло, — продолжала миссис Бивер, — никогда не умела держать себя в руках.

— Вот именно. Ей нужно, чтобы ее держал в руках кто-то другой. Что ж, по счастью, у нее есть для этого Тони.

— Значит, он сам уже пришел в себя? А то на него нынче в очередной раз что-то нашло.

Доктор Рэймидж поколебался, прежде чем ответить.

— Я не совсем его понимаю. Кажется, у него в голове полсотни мыслей сразу.

Миссис Бивер пристально посмотрела на доктора.

— А когда с ним бывало иначе? Но я только сегодня утром получила от него записку, составленную в самом приподнятом настроении.

Маленькие глазки доктора Рэймиджа не выражали ничего, кроме того, что он считал нужным выразить.

— Ну, этого у него не отнять, что бы с ним ни случилось!

Миссис Бивер подскочила.

— Роберт Рэймидж, — строго спросила она, — что такое должно случиться с этим мальчиком?

Прежде чем он успел ответить, раздался внезапный звук, который, как ни странно, вполне мог быть сочтен своего рода ответом на заданный ею вопрос и заставил их обоих вздрогнуть. Неподалеку, в комнате миссис Брим, сработал один из тех хитроумных и громких электрических звонков, которые в глазах миссис Бивер служили ярким примером характерных для Баундса нововведений. Оба подождали мгновение, затем доктор тихо произнес:

— Зовут сиделку!

— Не вас?

Пока миссис Бивер говорила, звонок зазвенел снова.

— Зовут сиделку, — повторил доктор Рэймидж, но все же направился к двери, через которую ранее вошел в холл.

Он снова остановился, прислушиваясь, и в следующее мгновение дверь распахнулась, пропуская высокого привлекательного молодого человека, одетого с иголочки, но строго, как раз для посещения церкви, и с большой орхидеей в петлице.

— Вы звали сиделку? — сразу же спросил врач.

Молодой человек стоял, переводя взгляд с одного на другую.

— Она там. Все в порядке. Но, ах, мои дорогие!..

И он, словно смахивая какой-то неотвязчивый зримый образ, с силой провел рукой по лицу, неизменная жизнерадостность которого проглядывала даже сквозь смятение.

— Как сейчас Джулия? — спросила миссис Бивер.

— Говорит, ей стало намного легче от того, что мы поговорили.

— О чем вы говорили, Тони?

— Обо всем, что она напридумывала, и это немыслимо — это ужасно.

— Если бы я не знал, что она хочет именно этого, — заметил доктор, — я бы ей не позволил.

Миссис Бивер окинула внимательным взором своего коллегу по управлению банком.

— Вы расстроены, бедный мой мальчик — на вас что-то нашло, и нешуточное. Произошло что-то, причинившее вам боль.

Тони Брим пропустил это замечание мимо ушей; его внимание было приковано к другому посетителю. Тот стоял, взявшись одной рукой за дверь, ведущую из холла наружу, и безмятежно глядел на раскрытые часы, которые держал в другой.

— Рэймидж, — внезапно выпалил Тони, — вы что-то скрываете? Разве с ней не все в порядке?

Маленькое аккуратное лицо доброго доктора, казалось, само собой сделалось еще круглее.

— Вы хотите сказать, что дорогая леди убеждена, будто ее последний час близок?

— Совершенно убеждена, — ответил Тони. — Если она отослала вас и сиделку, если она заставила меня опуститься на колени у ее кровати и взять ее за руки, то что, по-вашему, я должен был подумать?

Доктор Рэймидж широко улыбнулся.

— Ну, конечно же, что она готовится погибнуть во цвете лет. Я такого навидался предостаточно! — сказал он, обращаясь к миссис Бивер.

— Раньше это было возможно, но не теперь, — резонно возразила та. — Была вероятность, что она погибнет, но теперь это уже позади.

— Доктор, — спросил Тони Брим, — моя жена умрет?

Его друг на мгновение заколебался.

— Когда единственным симптомом склонности к тому является очаровательная многословность, с которой леди распространяется об этой возможности, можно заключить, что дела обстоят в известной мере неплохо. Но для окончательного суждения этого не вполне достаточно.

— Она говорит, что знает это, — продолжал Тони. — Но вы ведь знаете больше, чем она, не так ли?

— Я знаю все, что можно знать. Я знаю, что при определенных обстоятельствах славные молодые мамочки, сделав это неизбежное заявление, переворачиваются на другой бок и покойно засыпают.

— Именно это сиделка должна заставить ее сделать, — сказал Тони.

— Именно это она и делает.

Едва доктор Рэймидж договорил, как звонок в комнате миссис Брим прозвучал в третий раз.

— Прошу меня извинить! — невозмутимо добавил он. — Меня зовет сиделка.

— А меня она не зовет? — воскликнул Тони.

— О нет! — Доктор властно поднял руку. — Оставайтесь здесь.

С этими словами он отправился к пациентке.

Если миссис Бивер часто и без стеснения озвучивала свою теорию о том, что на молодого банкира порой «находит», то эта ее привычка, к которой сам он относился на удивление терпимо, основывалась на ощущении, что у Тони есть какое-то свойство, с ходу заметное даже случайному наблюдателю. Одна женщина, еще умнее миссис Бивер, с которой Тони познакомился на пороге жизни, объясняя ему подоплеку какого-то происшествия, сказала: «Причина, знаете ли, в том, что вы весь одно сплошное преувеличение». Она не имела в виду, что он склонен во всем фанатично доискиваться истины, но пыталась описать словами некую пассивную чрезмерность, которой отличался весь Тони, начиная — для внимательного глаза — с галстуков и заканчивая интонациями. Взглянув на него, всякий сразу видел кладезь даров, которые представлялись таковыми именно потому, что в каждом случае слегка превышали меру. Он умел делать дела — это все, что он о них знал; и он был, можно сказать, сложившимся человеком — ему не нужно было собирать себя воедино. Его одежда была слишком элегантной, цвет лица — слишком ярким, усы — слишком длинными, голос — слишком громким, улыбка — слишком веселой. Его движения, манеры, тон были, в свою очередь, слишком свободными, слишком непринужденными и слишком фамильярными; короче говоря, было слишком очевидно, что это очень красивый, счастливый, умный, активный, амбициозный молодой человек из провинции. Но в итоге его присутствие само по себе создавало ощущение тесного контакта; ощущение непосредственной, бессознательной, ничем не ограниченной жизни; ощущение, что этот человек делает то, что ему нравится, и любит доставлять удовольствие окружающим. По мнению миссис Бивер, порой, когда на него «находило», он снова становился мальчишкой, о чем свидетельствовала чушь, которую он в таких случаях нес. Не то чтобы и сейчас он прямо-таки дал волю этой склонности, но она не могла не заметить, что стоило доктору удалиться, как Тони (именно в этом безалаберном духе) почти сразу же спросил ее, не привела ли она с собой ту ужасно милую девушку.

— Она была здесь, но я отослала ее обратно, домой. — Затем гостья добавила: — Она кажется вам ужасно милой?