Помоги проекту - поделись книгой:
Иду на север, таща за собой санки. В десяти километрах от бухты Заворотная слышу мотор догоняющего меня снегохода. Наталья и Миха, местные жители. Вид у них довольно подмороженный. Они заметили издалека, что кто-то идет вдоль берега, и двинулись в мою сторону. В считаные секунды Наталья расстилает плед на черном зеркале Байкала и достает коньяк, рыбный пирог и термос с кофе. Мы укладываемся вокруг. У русских есть талант создавать атмосферу пиршества в одно мгновение. Я много раз натыкался на компании, расположившиеся в сторонке от проложенной по льду дороги. Жестами мне предлагали присоединиться. Участники таких застолий непременно лежат, скинув шапки, опираясь на локти и скрестив вытянутые перед собой ноги. Иногда кто-то разжигает костер, откуда ни возьмись появляются водка и закуска, раздается смех, наполняются стаканы. Мы делимся хлебом и остатками паштета. Разговор становится оживленным и вертится вокруг трех главных тем: погода, состояние дорог и цены на автомобили. Иногда речь заходит о городе, и все дружно соглашаются, что нужно быть сумасшедшим, чтобы жить в этой многоэтажной тесноте. Квадрат скатерти кажется оазисом в пустыне, островком изобилия, возникшим посреди небытия. Только люди, в чьих жилах течет кровь кочевников, способны на сотворение подобного чуда. Похожую сцену изобразил Василий Перов в известной картине «Охотники на привале». Трое мужчин растянулись на пожелтевшей траве. Перед ними — только что подстреленная дичь и кролик. Один из приятелей что-то рассказывает, второй смеется, третий собирается закурить. Все окутано мягким светом. Эта сцена меня завораживает. Она не сулит никаких надежд, но рисует краткий миг безмятежности. Мир может рухнуть, но трем охотникам на это наплевать, они сидят там, в своей траве, не зависящие ни от кого. Как мы на льду.
Наталья и Миха уезжают. Не спеша мы опустошили маленькую бутылку коньяка — всего за семь тостов. С трудом добираюсь до Заворотного. Солнце уже садится. Наверное, я бы предпочел жить на восточном берегу Байкала. Закаты там наступают позже, и вечера тянутся дольше.
Остается еще двадцать два километра до моей хижины. Готовлюсь покинуть Заворотное. Внезапно на горизонте показывается отряд джипов с мигалками. Это В. М., иркутский предприниматель. Он строит дом в Заворотном, пользуясь тем, что официально эти земли не относятся к заповеднику. Через годик В. М. устроит здесь загородную вечеринку и пригласит своих друзей или клиентов выпить, порыбачить и пострелять. Сегодня утром он приехал с целой свитой, желая лично осмотреть начавшуюся стройку. Сергей и Юра сопровождают его. «Генерал», как его здесь называют, щедро отблагодарит их за лояльность. На берегу — там, где возвышается фундамент будущей дачи, — царит суматоха. Идет разгрузка ящиков. Все пьяны.
Один из охранников В. М. демонстрирует мне свой карабин «Сайга-МК» с патронами 7,62 мм, с которым не расстается, — вероятно, на случай, если встретится на льду с фашистом или китайцем. В местных новостях часто упоминаются кровавые трагедии, произошедшие во время дружеских попоек. В Афганистане американские военные наносят авиационные удары в том числе и по мирным жителям, решившим устроить праздничный фейерверк. Русские же готовы сами перестрелять друг друга.
Сборище пьяных мужиков, оружие, водка, тяжелые внедорожники и громкая музыка в стиле техно — вот ингредиенты, притягивающие смерть. Юра наблюдает за происходящим со смиренным видом. В воздухе сгущается напряжение. Квинтэссенция России: безжалостные господа, преданные слуги и неисправимые эскаписты вроде Сергея. Простые люди понимают, что им невыгодно ссориться с власть имущими, и потому безропотно проглатывают свое возмущение. Едва освободившись от крепостного права, Россия бросилась в объятия коммунизма. Мне не терпится вернуться в мою хижину отшельника.
В. М. предлагает подвезти меня на своем «мерседесе». Мы садимся в огромную машину вместе с Сергеем и еще двумя русскими. Один из них мгновенно засыпает, другой орет в рацию в течение трех минут, пока не понимает, что прибор выключен. Динамики выплевывают рэп. Сергей не произносит ни слова. Спонсорская помощь стоит дорого.
Теперь мы выпиваем у меня в избушке. В. М. заявляет, глядя в окно: «Я год прожил в США, и мне не нравится американский менталитет. Мне нужно вот это — свобода, дикая природа, Байкал». Мы опрокидываем стакан за стаканом. В сущности, эти парни трогательны. Выглядят так, как будто любого готовы на куски разорвать, но в то же время с умильным выражением лица делятся сухариком с синицей. Мы с ними оказались здесь по схожим причинам, но ведем себя совершенно по-разному. Когда они уезжают, я вздыхаю с облегчением. Они включили мигалку на случай, если попадут в пробку.
Ко мне возвращается тишина, необъятная тишина, которая означает не прекращение шума, а отсутствие собеседников. Внутри меня растет любовь к этим лесам, где водится множество диких зверей, к этому озеру, полному рыбы, к этому небу, в котором парят птицы. Это всеобъемлющее и безудержное чувство охватывает меня тем сильнее, чем дальше уезжает банда В. М. С ними исчезает все, чего я так боюсь: шум, горделивое сознание принадлежности к стае, лихорадочное оживление, охотничий азарт.
Я пьян, и мне нужна вода. За десять дней моего отсутствия все проруби замерзли. Вооружившись ломом, нападаю на озеро. Через полтора часа готова великолепная прорубь шириной метр и глубиной метр десять. Счастливый, черпаю хлынувшую воду. Какое это блаженство — пить собственноручно добытую воду. Мышцы рук ноют. Жизнь в сельской местности или в лесу позволяла многим поколениям людей держаться в форме.
В мире, который я покинул, присутствие другого контролирует наши действия, дисциплинирует нас. Но вдали от глаз соседей мы часто ведем себя не слишком элегантно. Кому из нас не приходилось ужинать, стоя у холодильника на кухне, радуясь тому, что не нужно накрывать на стол, и с удовольствием поглощая холодные равиоли прямо из банки? Вне общества очень легко потерять человеческий облик. Многие одинокие люди, избавленные от каких-либо социальных императивов и знающие, что их никто не видит, начинают деградировать, обрастают грязью и целыми днями валяются в кровати в обнимку с пепельницей, полной окурков. Робинзон осознавал эту опасность и решил, чтобы не одичать, ужинать за столом и в подобающей одежде, как если бы каждый вечер у него были гости.
Находясь среди себе подобных, человек имеет подтверждение тому, что мир действительно существует. Закрывая глаза, он понимает, что реальность не исчезнет, так как другие люди продолжат постигать ее. Отшельник находится один на один с окружающей природой. Он становится единственным созерцате-лем происходящего и вынужден принять на себя все бремя мира.
Я нисколько не боюсь скуки. Больше всего меня огорчает другое: невозможность разделить красоту прожитых мгновений с родственной душой. Одиночество — это то, что теряют другие, когда их нет рядом с тем, кто его испытывает.
В Париже перед отъездом меня предупреждали, что скука станет моим главным врагом. Что она меня прикончит. Я вежливо слушал. Люди, которые так говорили, вероятно, считали себя интереснейшими личностями, в компании которых никогда не бывает скучно.
«Это правда, что наедине с самим собой я живу своей собственной внутренней сущностью, но она не иссякает», — пишет Руссо в «Прогулках»[7]. Ему знакомо одиночество. По его мнению, отшельник во что бы то ни стало должен оставаться добродетельным и не может позволить себе окунуться в пучину порока. Если он дурно себя ведет, то опыт одиночества станет для него двойным проклятием: во-первых, его собственная безнравственность будет отравлять ему жизнь, а во-вторых, он будет страдать от мысли, что недостоин называться человеком. Не ради других, а ради самого себя отшельник должен вести праведную жизнь. Ведь, погрязнув в грехах, он обречет себя на жалкое существование. По мнению Руссо, одиночество смягчает наше сердце и заставляет нас забыть о причиненном нам зле. Это бальзам на рану недоверия к ближним. «Я предпочитаю бежать от них, чем их ненавидеть», — говорит он о людях в Шестой прогулке.
Отшельнику следует хорошо относиться к тому, что его окружает, и заручиться поддержкой растений, животных и местных духов. Зачем усугублять свое и без того уязвимое положение, настраивая всех и вся против себя? Отшельник воздерживается от любой жестокости по отношению к миру. Святой Франциск Ассизский разговаривает с птицами, Будда гладит бешеного слона, святой Серафим Саровский кормит бурых медведей, а Руссо ищет утешение в собирании трав.
В полдень наблюдаю за начавшимся снегопадом. На кроны кедров ложатся крупные белые хлопья. Внимательно следую взглядом за их движением, стараясь напитаться этим зрелищем. Изматывающее упражнение. И некоторые называют это праздностью!
Вечером все еще идет снег. Перед подобной картиной буддист сказал бы, что в мире все повторяется, христианин — «На все воля Божья!», язычник — «Это знак!», стоик — «Посмотрим, что будет дальше!», нигилист — «Пусть все к чертям занесет снегом!». Что касается меня, я говорю себе: «Нужно наколоть дров, пока дорогу к поленнице полностью не завалило». Затем подкидываю в печь полено и ложусь спать.
Вопросы, на которые мне предстоит ответить в течение следующих месяцев:
— Способен ли я вынести самого себя?
— Могу ли я в мои почти тридцать восемь лет измениться?
— Почему я не скучаю по прежней жизни?
Небо не оскудевает, снег продолжает падать. Утро провожу у окна. Жизнь в лесной избушке сводится к выполнению трех действий:
1) наблюдение за внешним миром (обычно ограниченным проемом окна), углубление знаний о нем и записывание происходящего;
2) поддержание соответствующего внутреннего состояния;
3) встречи, разговоры и прием редких гостей либо, наоборот, поиск способов оградить себя от них.
Если бы я хотел покрасоваться, я бы сказал, что эти занятия роднят меня с часовым и превращают мою хижину в дозорный пост на границе с таежным царством. Но на самом деле я работаю консьержем, а хижина моя — каморка швейцара. Нужно не забыть оставить записку «Скоро буду», когда в следующий раз отправлюсь в лес.
К вечеру выглядывает солнце, и снег приобретает стальной оттенок. Белая поверхность озера отливает ртутью. Пытаюсь сфотографировать это явление, но на снимке эффект исчезает. Фотографии бесполезны. Реальность разбивается об экран, становится двухмерной. Экран разрушает материю, сжимает плоть вещей. Люди, помешанные на фотографиях, лишают себя возможности вкусить таинственные эманации жизни. Ни один фотообъектив не сможет передать впечатлений, которые пейзаж оставляет в наших сердцах. Никакая камера не способна запечатлеть состояние души и те невидимые сигналы, которые посылает нам человеческое лицо.
Мои запасы продовольствия заканчиваются. Нужно придумать, как ловить рыбу. На Байкале используют простой способ. Горсть живых рачков-бокоплавов, собранных в стоячих водоемах и называемых бормыш, высыпается в прорубь. Рыба, привлеченная прикормом, скапливается поблизости. Остается только забросить снасти.
Но сначала нужно добыть бормыш. Решаю попробовать старинную технику сибирских рыболовов: недалеко от берега, там, где глубина не превышает трех метров, выдалбливаю во льду широкую лунку и опускаю туда охапку кедровых веток. Через несколько дней ветки нужно вытащить и собрать спрятавшихся там рачков. Приманка для рыбы готова.
С юга по-прежнему дует ветер. Снегопад продолжается. Белизна приглушает все звуки. Вокруг стоит редкая тишина, воздух мягкий. Термометр показывает 15 °C ниже ноля.
Этой ночью меня разбудил треск льда. Бревна хижины сотрясались от мощных ударов. Вся масса воды восстала и бьется о крышку своего ледяного гроба.
Все еще идет снег. Сонное оцепенение. До недавнего времени я, путешествуя, был подобен стреле, выпущенной из лука. Теперь я — вбитая в землю свая. Точнее, я начинаю превращаться в растение. Моя душа пускает корни. Мои движения замедляются, я пью много чая, становлюсь крайне чувствительным к перепадам освещения и больше не ем мяса. Моя хижина — это оранжерея для выращивания теплолюбивых культур.
Долгая и изматывающая заготовка дров. Еще одно дерево распилено, разрублено и уложено в штабеля. После этого, орудуя лопатой, прокладываю в снегу дорожки к берегу, бане и поленнице. Четыре часа ежедневного труда рекомендованы Львом Толстым для того, чтобы иметь право на пищу и кров.
Ночью меня настигает бессонница. Лежу и думаю о диких зверях, которые в этот самый момент рыщут по лесу или спят где-то недалеко от хижины. Норки, которых никто не хочет пустить на мех, олени, из которых никто не намеревается приготовить паштет, и медведи, чья смерть не послужит мерилом чьей-либо смелости.
Теперь каждое утро синицы стучат в окно. Удары их клювиков о стекло заменяют мне будильник. Сегодня тепло. Сижу на складном стуле в двух километрах от берега и, глядя на горы, курю сигару («Ромео и Джульетта № 2», немного суховата). Горы. Раньше я поднимался в горы, спускался с них, искал тропы и учился оценивать перепады высот. Я никогда не думал, что на горы можно просто
Вечером — Казанова. Сидя в венецианской тюрьме Пьомби, он пишет: «Чтобы быть свободным, достаточно чувствовать себя таковым». Однажды ему в голову пришла экстравагантная идея изготовить леденцы с добавлением порошка из волос любимой женщины. Мне нужно было взять сюда с собой что-то подобное…
В Женеве Казанова беседует с Вольтером и критикует его гуманистические утопии: «Ваша главная страсть — любовь к человечеству. Et ubi peccas[8]. Любовь ослепляет вас. Любите человечество, но умейте любить его таким, каково оно есть. Оно не способно принять благодеяния, коими вы желаете его осыпать; расточая их, вы делаете его несчастным, озлобляете пуще прежнего. Оставьте ему лютого зверя, зверь этот дорог ему. Я никогда так не смеялся, как при виде Дон Кихота, с трудом отбивающегося от каторжников, коих он великодушно освободил»[9].
Первый день весны[10]. Небо чистое, и я отправляюсь в лес. Поднимаюсь вдоль замерзшей речки, впадающей в Байкал в пятистах метрах к северу от избушки.
Одиночество природы встречается с моим. Каждое из них обладает своей собственной реальностью. С трудом передвигаясь по свежевыпавшему снегу, вспоминаю слова Мишеля Турнье о том, как хорошо, когда рядом есть другой человек, чье присутствие убеждает нас в том, что мир реален. Здесь нет никого, кто мог бы вместе со мной рассматривать вертикальные полоски, которыми испещрены стволы деревьев. Заснеженные кустарники напоминают новогодние елочные шары. Изломанные линии лиственниц делают пейзаж похожим на гравюру (на старинных китайских рисунках горы и реки всегда выглядят так, как будто они страдают). Обратить взор на какой-либо предмет означает вдохнуть в него жизнь, и никто не придет мне на помощь, чтобы оживить увиденное. Чтобы заставить мир возникнуть, в моем распоряжении есть лишь мой собственный взгляд. Если бы нас было двое, мы могли бы увидеть больше.
Иду вперед мимо соснового перелеска. Интересно, продолжает ли он существовать, оказавшись вне моего поля зрения? Если бы у меня был попутчик, я бы попросил его следить за тем, чтобы мир не исчезал за моей спиной. Теория Шопенгауэра о том, что мир есть представление о нем, кажется мне весьма занятной, но вообще-то она нелепа. Разве я не чувствую, как лес позади меня излучает силу.
На высоте около восьмисот метров над уровнем моря долина сужается, и я достигаю верхней точки гранитного выступа. О, боги горных вершин! Как же трудно преодолеть оставшиеся двести метров в этих дебрях из покрытого снегом кедрового стланика! Внизу распростерлась тайга, в чьей темно-зеленой массе пролегает извилистая светлая линия. Это заросли ивы, облюбовавшей речную долину.
Спускаюсь за два часа, следуя длинными белыми аллеями, пустыми эспланадами и безмолвными проспектами. Зимний лес подобен спящему городу. Вернувшись, снова погружаюсь в мемуары Казановы. Побывав в Айнзидельнском аббатстве в Швейцарии, он пишет: «Кажется, чтобы быть счастливым, мне нужна только библиотека с моими любимыми книгами». О молодой итальянке: «Я страдал оттого, что вынужден был покинуть ее, не воздав должного ее очарованию». Во время своих путешествий Казанова посещает Рим, Париж, Мюнхен, Женеву, Венецию, Неаполь… Он говорит на французском, английском, итальянском и знает латынь. Встречается с Вольтером, Юмом и Гольдони. Цитирует Коперника, Ариосто и Горация. Среди его возлюбленных — женщины самых разных национальностей… Живое воплощение идеи «объединенной Европы», которая станет так популярна два с лишним века спустя.
В восемь вечера накрываю на стол. Сегодня на ужин горячий бульон, макароны, соус табаско, чай, двести пятьдесят граммов водки и кубинская сигара. Табаско сделает съедобным все что угодно. Перед сном зажигаю свечу у портрета моей возлюбленной и курю, наблюдая за тем, как отблески пламени танцуют на ее лице. Почему в разлуке влюбленные всегда несчастны? Чтобы утешиться, достаточно верить в то, что изображение воплощает в себе любимый образ.
Погасив керосиновую лампу, ложусь спать.
Сегодня я не причинил вреда ни одному живому существу на этой планете.
Всю ночь бушевала буря. Сильный ветер, спускающийся с гор на западном берегу Байкала, местные жители называют сарма. Позвякивание инструментов под навесом не давало мне уснуть до поздней ночи. Не разрушил ли ветер птичьи кормушки? Не погибли ли птицы?
Ветер сдул снег с поверхности озера и отдал лед в мое распоряжение. Два часа катаюсь на коньках под холодным солнцем, слушая Марию Каллас.
Вечером от нечего делать — ведь дров заготовлено на пять дней вперед — записываю причины, по которым я решил на полгода отгородиться от мира.
Я был слишком болтлив.
Мне хотелось тишины.
Слишком много ждущих ответа писем.
Слишком много людей, с которыми нужно встретиться.
Я завидовал Робинзону.
В хижине теплее, чем в моей парижской квартире.
Мне надоело ходить за покупками.
Чтобы иметь возможность кричать и не беспокоиться о том, что на мне надето.
Из-за ненависти к телефону и шуму моторов.
Надев снегоступы, целый день брожу по берегу, временами углубляясь в лес. Меня занимает идея о том, что пространство обладает памятью. Возделанные земли помнят молитву Богородице о помощи в работе. Маковое поле помнит первую детскую влюбленность. Но здесь? У этого леса нет связанного с людьми прошлого. Сюда не ступала нога человека, эти деревья ничего не говорят, и их кроны не хранят никаких воспоминаний о человеческих действиях.
Тайга живет сама по себе, взбегает на крутые склоны и берет штурмом низины. Она никому ничего не должна. Люди с трудом переносят равнодушие природы. Глядя на нетронутые земли, они мечтают распахать и засеять их. Глядя на девственные леса, они слышат звуки топора. И как страдают все эти предприимчивые бедолаги, когда вдруг понимают, что природа может прекрасно обойтись без них. Немногие любят ее бескорыстно.
Ромен Гари в романе «Корни неба» изображает человека, которому удалось выжить в немецком концлагере благодаря тому, что вечерами, лежа на нарах с закрытыми глазами, он представлял себе стада диких слонов. Мысль о том, что где-то в саванне живут эти прекрасные свободные животные, укрепляла его дух и придавала сил. Пока в тайге нет людей, я буду чувствовать себя в безопасности. В ее первозданности есть что-то успокаивающее.
Взобравшись на вершину выступа, развожу костер на краю гранитной глыбы. Пока готовится похлебка, смотрю на безжизненное лицо Байкала — посиневшее, покрытое прожилками, пятнами и наростами.
Сегодня утром не могу набраться решимости и встать с постели. Остатки моей воли отправились гулять по безбрежному пространству ничем не заполненных дней. Существует опасность пролежать так в полной неподвижности до самой ночи, восклицая: «Боже, как я свободен!»
Опять начался снегопад. Кругом ни души. Не слышно и звуков моторов. Единственное, что здесь существует, — это время. Я несказанно счастлив, когда появляются синицы. Больше никогда не буду смеяться над старушками, которые кудахчут над своими пуделями посреди парижских тротуаров или посвящают жизнь любимой канарейке. Ни над стариками на скамейках в саду Тюильри, сжимающими в руках бумажные пакеты с зерном для голубей. Общение с животными дарит бодрость.
Читаю «Любовника леди Чаттерлей». К седьмой главе сэр Клиффорд теряет всякую привлекательность и вызывает у бедной Констанции отвращение: «А случись жена рядом в минуту досуга, он тут же заводил нескончаемо долгий монолог: без устали копался в людских поступках, побуждениях, чертах характера и иных проявлениях личности — у Конни голова шла кругом. Долгие годы она с упоением слушала мужа, и вот наслушалась, хватит. Речи его стали ей невыносимы. Как хорошо, что теперь она может побыть одна»[11]. Закрываю книгу, выхожу на улицу, беру в руки топор и — бах! бах! — в течение двух часов колю дрова, одержимый навеянным книгой образом леди Чаттерлей. В ударах моего топора и криках птиц больше правды, чем в психологических разглагольствованиях. Бах! Бах! «То, что требуется доказывать, немного стоит», — писал Ницше в «Сумерках идолов». Пусть жизнь выражает себя через кровь, снег, острие топора, солнечные блики и птичий гам.
Сегодня навещаю мою ловушку для бормыша. Осторожно разбиваю лед, достаю ветки и трясу ими над ведром. Вода в нем наполняется крохотными рачками. Переливаю содержимое в банку. Теперь у меня есть приманка, и через пару дней я отправлюсь рыбачить.
Нужно быть ненормальным, чтобы считать книгу «Любовник леди Чаттерлей» эротической. Этот роман — реквием по израненной природе. Англия с ее тенистыми парками и наполненными старинными легендами лесами умирает на глазах у Констанции. Рудники разъедают землю. Там, где раньше шумели деревья, появляются шахты. Дым из заводских труб застилает небо. Тяжкий воздух, мрачные кирпичные строения, ожесточившиеся лица людей… В эпоху индустриализации Англия торгует собой, как проститутка, а новая порода предпринимателей-инженеров разглагольствует на социально-политические темы и спекулирует на технологических новинках. Мир агонизирует. Промышленность уничтожает целые деревни. Констанция чувствует зов плоти и понимает, что технический прогресс лишает людей жизненной силы. Лоуренс вкладывает в уста молодой женщины пророческие слова об изуродованных пейзажах, о помрачении умов, о трагедии человечества, теряющего в грохоте машин свою витальную энергию (свою «мужественность», говорит героиня). Дикая языческая страсть обуревает леди Чаттерлей, ставшую свидетельницей гибели своих современников, подхваченных безумной и изматывающей индустриальной революцией.
Максим Горький в «Исповеди» излагает другое мнение на ту же тему. Революционер, воодушевленный успехами промышленности, только в ней он видит путь к спасению. Заводы являются для него символом грядущего возрождения. Именно возникающая в их недрах мощная энергия должна, по его мнению, объединить людей и освободить их души из плена тьмы. Лоуренс считал эту энергию разрушительной, а Горький взывал к ней. Для Лоуренса воплощением красоты была сельская местность, Горький верил только в исчерченное лучами прожекторов небо. Что же касается леди Чаттерлей, изнемогая от желания, страдая от земной любви, она вопрошает людей об их деяниях, но ее трагический крик тонет в громком металлическом лязге.
Вечером, сидя на деревянной скамье под кедрами, смотрю на озеро. Окружающий пейзаж прекрасен. Все наладится, жизнь войдет в свое русло. Леди Чаттерлей была права. Прежде чем заснуть, думаю о том, что с удовольствием пригласил бы ее сюда на несколько дней.
Просыпаюсь с первыми лучами солнца и, убаюканный великолепным зрелищем восхода, снова погружаюсь в сон. Сегодня наконец-то погода позволяет прогуляться. Поднимаюсь к водопаду другим маршрутом, вдоль правого берега речки. Зимний лес приготовил мне испытание. Подъем на высоту четыреста метров занимает два часа. Слышно, как дятел стучит по сухому дереву. Затем следуют двести метров хорошей твердой поверхности. Далее — снова мучение, так как нужно перейти узкую лощину, заросшую невысоким кустарником. На каждом шагу проваливаюсь в снег метровой глубины. Нацеливаюсь на гранитный выступ в ста метрах от замерзшего водопада: глядя снизу в бинокль, я высмотрел там площадку, подходящую для привала.
Мелкий снег смазывает панораму озера, величественно раскинувшегося у подножия гор. Предчувствие меня не обмануло: на высоте тысяча сто метров обнаруживаю ровный пологий выступ, идеальный пункт для наблюдений. Здесь, на лоне природы, можно провести незабываемую ночь любви. Место у меня уже есть, так что начало положено.
Возвращаюсь, увязая в снегу по колено и выше и чертыхаясь, как настоящий русский, а потом замолкаю, чтобы послушать звуки снега, наполняющие лес.
Добравшись до устья речки, продолжаю путь по льду Байкала, идя по следам, оставленным лисицей. Она ушла на три километра от берега и вернулась, сделав круг. Обыкновенная лисья прогулка.
Начинается сильный снегопад. На лес ложится плотная завеса, обостряющая чувство одиночества. Что такое одиночество? Это друг на все времена. Это целительный бальзам на сердечные раны. Это мощный резонатор: когда рядом нет ни души, сила наших впечатлений многократно возрастает. Одиночество — это принятие ответственности, потому что, уединившись, я становлюсь представителем всего человечества и должен созерцать этот пейзаж во имя всех отсутствующих людей. Одиночество побуждает к работе мысли, потому что наш единственный настоящий собеседник — это мы сами. Оставшись наедине с собой, мы не ведем бессмысленные разговоры, но исследуем собственные внутренние глубины. Одиночество воскрешает в памяти воспоминания о тех, кого мы любим. Оно связывает нас братскими узами с растениями и животными, а иногда и с Богом, проходящим мимо.
Ближе к концу дня проверяю, как поживает мой бормыш в банке. Завтра или послезавтра эти рачки-бокоплавы послужат приманкой на рыбалке.
Восемь вечера. Влюбленный во все, что меня окружает, живущий в маленькой бревенчатой хижине на опушке леса между горами и Байкалом, я погружаюсь в блаженную дремоту. Перед сном читаю немного китайской поэзии. Заучиваю наизусть строки, которые можно вставить в разговор, когда сказать больше нечего:
Снег. Шагая к озеру, широко раскрываю рот и ловлю языком снежинки. Небо кормит меня, как мать — младенца.
Пока не стемнело, с помощью ледобура проделываю лунку недалеко от берега — там, где глубина озера достигает четырех метров. Бросаю туда бормыш. Облачко ракообразных мутит воду. Подождем прихода рыбы. Надоели макароны с соусом.
Утро китайской поэзии. Я приехал сюда со снегоступами, коньками, шипованными ботинками, ледорубом и рыболовными снастями, а сам взахлеб читаю истории об отшельниках, сидящих на каменных скамьях и наблюдающих за ветром, шумящим в бамбуковых рощах. Ох уж эти китайские мудрецы! Придумали принцип
На исходе дня отправляюсь рыбачить. Восседая на табуретке, опускаю в воду снасти. Вижу несколько рыбин, проплывающих мимо, — бормыш привлек их внимание. Рыбалка — чисто китайское занятие. Часы бегут, а вы сидите в неподвижности, не сводя глаз с поплавка и надеясь, что он дернется. Сегодня этого не происходит.
Возвращаюсь с пустыми руками и топлю печаль в алкоголе. Двести пятьдесят граммов водки хорошо разгоняют кровь. За меня, китайские поэты!
Мне кажется странной потребность верить в трансцендентность Бога. Почему Бог обязательно должен находиться вне созданного им мира? Треск льда, стайка птиц или величественная сила гор занимают меня больше, чем мысли о том, кто их сотворил. Мне достаточно того, что они существуют. Если бы я был Богом, я бы растворился в снежинках, кедровой хвое, каплях женского пота, чешуйках рыбы и глазах рыси. Это гораздо интереснее, чем парить в бесконечном пространстве, издалека наблюдая за тем, как разрушается наша планета.
Над озером повис густой туман. Горизонта больше не существует. Одеваюсь и выхожу на лед. Берег исчезает из виду на втором километре пути. Только мои следы связывают меня с хижиной. Я не взял с собой ни компас, ни спутниковый навигатор. Если ветер поднимется и сотрет мои следы, я не смогу найти обратную дорогу. Не знаю, что заставляет меня идти. Какая-то нездоровая сила. Я погружаюсь в небытие. Наконец, через два часа, говорю себе: «Хватит!» — и возвращаюсь, ускоряя шаг. Два часа спустя за белой пеленой показываются горы, а потом и моя избушка.
Согласно древней китайской традиции, перед смертью старики удалялись от мира. Среди них были те, кто служил императору, занимал государственные должности, а также выдающиеся мыслители, поэты или простые отшельники. Их хижины были похожи и располагались в тщательно выбранном месте: на возвышенности, недалеко от водоема. В зарослях бамбука играл ветер. Иногда взору открывалась долина, обитатели которой трудились не покладая рук. Дым благовоний помогал скоротать время. Вечером появлялся друг. Его встречали сдержанным приветствием и предлагали чашку чая. Сначала все эти люди хотели решать судьбы мира, а затем позволили миру решать их судьбу. Именно так и происходит в жизни.
Важно помнить, что недеяние древних даосов не означает уныния. Отсутствие действий лишь обостряет восприятие. Отшельник постигает вселенную, и от его внимания не ускользает ни одна деталь. Скрестив ноги, он сидит под миндальным деревом и слушает, как падает на поверхность пруда лепесток. Он наблюдает за тем, как вибрируют в воздухе перья летящих журавлей. Он вдыхает запах цветов, который окутывает его с наступлением вечера.
Перед сном читаю стихотворения Тао Юань-Мина, умершего в 427 году и прожившего прекрасную жизнь в скромной лачуге, наслаждаясь покоем, вином и поэтическим творчеством, благоговейно внимая происходящему вокруг и с чистым сердцем принимая свою судьбу. Засыпаю с мыслью, что вести дневник бессмысленно, потому что есть люди, способные описать свой жизненный путь в нескольких четверостишиях!
Утром 3 °C ниже ноля. Почти весенний день. К южному окну слетаются синицы. Внезапный порыв ветра сотрясает кедры, и с них сыплется снег. Пейзаж затянут серой паутинкой.
Читаю китайскую поэзию и неторопливо пью водку. Мир может рухнуть, но узнаю ли я об этом? Деревянная избушка служит мне надежным убежищем. Бревна, алкоголь и поэзия защищают меня, словно трой-ная броня. Как говорят русские, когда хотят остаться в стороне от происходящего: «Моя хата с краю, ничего не знаю».
Далеко-далеко от сибирской тайги Париж диктует свои требования: «Имей обо всем собственное мнение! Возьми трубку! Возмущайся! Будь в курсе событий!» У отшельника, живущего в бревенчатой хижине на краю леса, иные правила: «Не реагируй, не поддерживай разговор, не отвечай на звонки, броди слегка пьяный в снежной тишине, признай, что все тебе безразлично, и читай китайских поэтов».
Ветер усиливается. Мир стучится в окно и просит меня открыть ему. Спасите меня, мои книги! Спаси меня, моя фляжка! А ты, избушка, защити меня от этого злого ветра, который хочет сбить меня с толку. Если бы сейчас кто-то принес газету с новостями, я бы посчитал это концом света.
Поделиться книгой: