Спецприключения Миши Шерехова

* * *

Спустившись вниз и выйдя из подъезда, Шерехов увидел на лавочке двух приятелей, которые проживали в одном с Мишей доме и с которыми он нередко делил минуты субботнего отдыха. Было видно, что приятели начали делить минуты отдыха уже с утра – речь одного из них была еще внятная, но громкая, жестикуляция другого была сумбурная, но выразительная. В недалеком прошлом это были ответственные сотрудники закрытого оборонного НИИ, сейчас же эти славные представители научной элиты работали на погрузочно-разгрузочных работах одного из товариществ с ограниченной ответственностью, куда они оба ушли, «клюнув» по простоте своей душевной на приписочку в конце этого товарищества, которая гласила, что оно, это товарищество, «закрытого типа». Оба интеллектуала сразу смекнули, что это не что иное как секретное прикрытие начавшего бурно развиваться процесса конверсии. Прозрение наступило довольно быстро, но поскольку платили в товариществе раз в десять больше, чем в родном НИИ, то они решили остаться, отдавая вопросам перехода к цивилизованной конверсии все свободное от погрузочно-разгрузочных работ время.

Завидя Мишу, приятели несказанно обрадовались.

– Мы тут обсуждаем перспективу директивного решения конверсионной программы аэрокосмического комплекса России, – пояснил один из них и душевно заглянул в глаза Шерехову.

Миша понял, что паузу долго держать нельзя – не на работе – еще подумают, что проблема конверсии его не интересует, и сделав умное лицо, Шерехов решил вставить свою лепту в процесс разработки конверсионной программы ослабевающей России.

– У меня есть свое виденье этой проблемы, – издалека начал он, – и если вы не против, основные тезисы я могу сформулировать хоть сейчас".

– На хер! На хер! – закричали пьяные интеллигенты, доставая третий стакан.

Миша сразу погрустнел. То ли от того, что уважаемое общество не захотело выслушать его тезисы, то ли от того, что ему надо было уезжать и он не сможет дослушать окончание высоконаучного диспута, но он погрустнел и пробормотал что-то вроде "Я не могу, мне ехать надо", чем вызвал к себе неподдельный интерес собеседников, которые в один голос заорали:

– А вот и тост созрел – на посошок!

Понимая, что вслед за "посошком" пойдут другие, подкупающие своей новизной, тосты из серии "на ход левой ноги", Миша залпом выпил "посошок", и ушел по-английски, не попрощавшись.

Добравшись муниципальным транспортом на работу, Шерехов, прежде всего, зашел к своему приятелю, который совсем не случайно занимал высокий пост Заместителя Начальника, и в чьи обязанности входило напутствовать и отправить Шерехова в дорогу. Дернув условным манером ручку двери, Миша своим ключом открыл замок и войдя в кабинет обнаружил то, что и надеялся обнаружить. Во главе стола сидел хозяин кабинета, он же Заместитель Начальника, он же просто Анатолий Евгеньевич, человек столь скромный, что даже сутулился, стараясь скрыть свое преимущество – стройность по-аполлоновски скроенной фигуры. По обе стороны маленького, но гостеприимного стола сидели боевые соратники из братского коллектива.

Как понял по выражению лиц боевых соратников Миша, шло закрытое совещание. Анатолий Евгеньевич совещался, как обычно, по телефону, напрягая сократовский лоб и растягивая слова, вставляя в конце каждой фразы неопределенный артикль "бля". Соратники совещались между собой за бутылкой "Херши", закусывая сайрой и скромными тефтелями, полученными в продпайке.

Судя по радостной реакции соратников на его появление, Шерехов понял, что совещание без него проходило довольно сухо. Поздоровавшись с соратниками и шепотом спросив их, какой вопрос слил фигуру Евгеньевича с трубками в известную скульптуру Лакоона, он услышал неопределенно равнодушное: "Кремль, одно слово", после чего присел к столу. Совещание продолжилось, и Шерехов довольно быстро вошел в круг обсуждавшихся вопросов, поскольку они касались всех и каждого и посвящены были одному – зарплате. Разговоры о ее повышении ходили уже давно и недавно это свершилось, но оперсостав морально не был готов к свершившемуся факту и пребывал теперь в крайней растерянности. Никто не знал, что делать с такой уймищей денег. Некоторые, правда, сообразили сразу и фирменные магазины "Сони" и "Хитачи" осиротели без товаров за два дня. Но это были единицы, а основная масса оперработников, имея в своих двухкомнатных виллах по два-три телевизора, по три холодильника и видеомагнитофоны во всех помещениях, вплоть до санузлов, просто физически не могла разместить новую бытовую технику. Те же проблемы были и с личным автотранспортом – ставить автомобили уже было негде. Поскольку ни на что другое фантазии не хватало, а деньги все прибывали, народ загрустил. Дошло до истерик – многие коллективы большого серого дома уже стали сочинять текст обращения к Президенту с просьбой прекратить хотя бы на время выплату денежного содержания офицерам.

Соратники обсуждали совместный план по правильному вложению денежной массы. Один из соратников предложил всем купить, входящие в моду пальто из кашемира, но был подвергнут обструкции, поскольку на его фигуре, высокой и стройной, оно сидело как литое, но он не подумал о простых рядовых оперработниках. Глубокий декольтированный вырез и длинные полы предложенного друзьям на примерку кашемира создавал образ чекиста, с любовью описанный мастером журналистского пера Е. Альбац в перестроечной газете "Московские новости", образ выпущенного под залог из психушки маньяка с комплексом Наполеона. Для полноты картины не хватало только пыжикового треуха, прикрывающего пытливый взгляд разбросанных по лицу глаз.

Предложение второго соратника всем купить кожанные куртки тоже не прошло – решили не путать чекистский дар с рэкетирской яичницей. И тут был найден неожиданный ход – купить два ящика "Херши", торт и пирожные и провести вечер за чашкой чая в кругу друзей. А на остальные деньги всем купить по ваучеру и куда-нибудь вложить. На том и порешили, разлив остатки напитка по стаканам.

" День задался", – икнув, подумал Шерехов и тут же опять загрустил, вспомнив, что ему сегодня уезжать в командировку. Озадачив Анатолия Евгеньевича по поводу машины в аэропорт, Миша вышел из кабинета, чтобы еще раз перед отъездом просмотреть шифротелеграммы.

Просмотрев бумаги и выписав в записную книжку данные, которые ему могут пригодиться, Шерехов подумал о том, что пришло время сказать соратникам последнее "Прости" и выехать во Внуково. Он вышел из кабинета, прошел в конец коридора в комнату, где сидели его сотрудники и, собрав остатки серьезности, произнес пламенную речь, суть которой сводилась к простой формуле: "Скоро не ждите". Мысленно вычеркнув один из пунктов своей программы, Миша пошел дальше и зашел в машбюро, чтобы предупредить "сестринский коллектив" о том, что несколько дней "сестры" могут отдохнуть от его постоянных просьб, перепечатать в очередной раз правленый документ.

Шерехову нравилась спокойная деловая атмосфера машбюро, где в зарослях лимона, домашней березы и растений, экзотические названия которых для Миши было запомнить совершенно невозможно, стоял большой квадратный стол, за которым с раннего утра собирались все сотрудницы бюро. За партией покера они вели продолжительные беседы о пользе инфляции для госбюджета, обсуждались виды российских актеров на ежегодное присуждение "Оскара" или решались совсем уже прозаические и мало кого интересующие вопросы о возможном присвоении сотрудницам машбюро воинских званий и получении по этому случаю модельной кирзовой обуви.

Войдя в комнату и поздоровавшись со всеми в свойственной ему манере полевого офицера, случайно из окопов попавшего в салон великосветского женского клуба, Шерехов сразу приступил к основному вопросу, дабы не затягивать горькие минуты неожиданного прощания. Объяснив, куда он едет, Шерехов поставил вопрос ребром – что привезти на нужды коллектива, а что – в личное пользование. Вопрос решился практически сразу: на нужды коллектива было решено привезти трахикарпус Форчуна (что в переводе с латыни означало большую сочинскую пальму), а в личное пользование Шерехова попросили вернуться самому живым и здоровым, чем вызвали у Миши слезы умиления. Он сразу вспомнил выдержку из своей последней аттестационной характеристики: "Пользуется любовью и уважением товарищей". Действительно, Мишу любили и уважали и он этим пользовался.

Когда все формальности были закончены и Шерехов с тяжелой спортивной сумкой шел по коридору к лифту, который должен был спустить его на первый этаж к выходу у серых колонн, из кабинета выскочил Анатолий Евгеньевич, размахивая пистолетом.

– Миша, штатное оружие забыл, – с надрывом в голосе крикнул он и смахивая неожиданную слезу заспешил к ожидавшему его Шерехову.

"Настоящий друг, – подумал Шерехов, – если кого куда пошлет без оружия, то потом страдает и мучается".

Сцена прощания друзей у лифта вызывала сочувствующие взгляды проходящих сотрудников – к этому времени уже половина управления знала, куда едет Шерехов, но поскольку вопроса конспирации в присутственном месте придавалось большое значение, то все делали вид, что это их не касается, хотя каждый думал: "Но мы-то с вами знаем…"

Трудная дорога

Черная оперативная «Волга», гремя разболтанными крыльями и оставляя далеко позади все иномарки, приближалась к аэропорту «Внуково». Перед поворотом к зданию аэропорта в глаза Шерехову бросился огромный плакат: "Летайте самолетами авиакомпании «Внуковские авиалинии». Чуть ниже на плакате такими же большими буквами эта фраза была написана по-английски с одним лишь изменением – чтобы такое хорошее, по-русски гордо звучавшее название «Внуковские» также звонко звучало по-английски, местные дизайнеры его сократили до приемлемого английскому глазу «Внук эйрлайнз». Шерехов хмыкнул и подумал, что не удивится, если завтра где-нибудь на вокзале обнаружит рекламную надпись: «Дед энд Бабка рейлвэй стейшн».

За этими мыслями он не заметил, как машина проскочила по аллее и подкатила к старому зданию аэропорта. Оформление билета и багажа заняло несколько минут, еще несколько минут ушло на переговоры с милицией о проходе в самолет с оружием. Удостоверение подполковника госбезопасности совершенно никак не подействовало на стражей общественного порядка и только честные, открытые глаза и убежденность

Мишиного голоса заставили милицейского старшину проникнуться доверием к Шерехову и понять, что ему в Сочи можно без плавок, но без пистолета нельзя.

В самолет он входил одним из последних, нашел свое кресло у иллюминатора и, пристегнувшись, стал ждать взлета. Большой, комфортабельный самолет славной авиакомпании "Внук эйрлайнз" оторвал его от земли и пробираясь через облака дал возможность Мише полюбоваться красотами любимого города с высоты птичьего полета.

" Хорошо, что люди не птицы, – порадовался Шерехов, – иначе бы, не видать любимому городу этих незагаженных белых фасадов и зелени, обрамляющей геометрически правильные московские кварталы".

Мысли Шерехова самостоятельно бегали в заданном им направлении, в то время как его глаза выискивали среди облаков фигурки невиданных зверушек.

Самолет, проскочив зеленые холмы, неожиданно завис над водной гладью Черного моря. Развернувшись к городу своим левым бортом, стал медленно снижаться, дав возможность перейти Шерехову к своим первым профессиональным обязанностям – изучению местности, где должны проходить главные события его командировки.

"Если что, – просчитывал Миша, – уходить будут морем. Надо предупредить пограничников, вызвать с базы подводную лодку и пару сторожевиков… Хорошо, что я взял ласты".

На всякий случай Шерехов стал считать количество кораблей на рейде и так увлекся этим занятием, что не заметил, как самолет миновал береговую полосу и тут же коснулся земли, плавно качнув пассажиров. Миша пришел в радостное возбуждение, предчувствуя начало трудного, но благородного дела.

В Адлеровском аэропорту его ждала новенькая белая "Волга", которая по шоссе, тянувшемся вдоль моря, повезла Шерехова к мозговому центру будущей операции – в Управление по городу Сочи. Мише хотелось уже в машине выяснить некоторые подробности, но строгий взгляд сопровождающего сразу вернул его в суровую реальность происходящего и он вспомнил о последних словах начальника отдела: "Миша, это так конфиденциально, что… Ты меня понял?"

Шерехову не оставалось ничего другого как любоваться прекрасным пейзажем, пробегавшим за окнами автомобиля. Большие сочинские пальмы, камелии, кипарисы в сочетании с синей гладью моря создавали совершенно неповторимый колорит и успокаивали разбитую вдрызг Мишину душу. Он решил не поддаваться этим волшебным краскам и чтобы приехать в Управление собранным и оперативно злым представителем центра стал читать дорожные указатели, во множестве своем стоящие вдоль дороги. Особенного ничего он не встретил, но грунтовка, убегающая вдаль от основного шоссе с указателем "Голубые дали" его порадовала и до конца пути он не мог успокоиться и все думал, что же дали "голубые" и кому.

Подъехав к зданию, больше напоминающего типовую городскую школу, Шерехов с сопровождающим поднялись на второй этаж, где их уже ждали. Пожав всем руки и представившись, Миша по праву представителя Центра сел рядом с начальником Управления, ожидая разворота дальнейших событий. Присутствующие очевидно тоже ждали того же и внимательно смотрели в глаза представителя Центра. Обычно так смотрят в цирке на фокусника, который должен из шляпы достать чудо в перьях.

"Они чего-то ждут от меня", – догадался Миша и, собравшись с мыслями, сказал фразу, заготовленную еще в Москве: "Начнем, товарищи!"

Вздох облегчения пронесся по комнате, все вдруг как то расслабились, многие достали сигареты, а товарищ в углу, склонившись к соседу, стал ему на ухо досказывать анекдот, который был прерван приходом Шерехова.

Выдержав паузу, начальник Управления призвал всех к тишине и кратко ввел в курс дела присутствующих, еще раз напомнив, что начало операции по захвату сотрудников братской спецслужбы назначено на завтрашнее утро, сразу после прихода на работу младшего оперсостава. Собственно на этом совещание и закончилось. Попросили остаться только начальника отдела контрразведки, который, собственно, и заварил эту кашу и одного из молодых сотрудников, которого Шерехов вначале принял за местного вышибалу, приглашенного на закрытое совещание с тем, чтобы он зычным голосом на любой стук в дверь кричал "Занято!"

Оставшись в кабинете вчетвером, начальник Управления, обращаясь к Шерехову, сказал: "Устраивайтесь сейчас в гостинице, а завтра утром с девяти и начнем. Сергей Антонович, – он показал на "вышибалу", – поможет вам устроиться и будет с вами постоянно для поручений в ходе всей операции". Затем отдав последние распоряжения начальнику отдела о подготовке всех необходимых документов для подписи у прокурора, отпустил всех.

По пути в гостиницу Шерехов с начальником отдела, которого он уже просто звал "Николаич", несколько отстали от Сергея, который легко тащил большую спортивную сумку Миши, и переговаривались на отвлеченные, но важные темы. Прежде всего, Шерехов поинтересовался своим новым помощником. Внешне он ему понравился сразу – лицо, необезображенное интеллектом выражало брезгливое снисхождение к окружающим его людям и, очевидно, к событиям, происходящим во время, отведенное для ежедневного трудового подвига в стенах Управления.

– Парень он неплохой, – понизив голос, ответил Николаич на Мишин вопрос, – любимец женщин, да и вообще не дурак выпить, покутить. Но после шести, Миша, ты его сильно не задерживай – у него с девяти вечера по расписанию работа над телом.

"Зачем работать над таким телом?" – подумал Шерехов, оглядывая высокую, атлетически сложенную фигуру идущего впереди Сергея, – "Ноги, правда, толстоваты, но это, пожалуй, даже достоинство", – а вслух спросил: «А в каком спортзале он работает над своим телом?"

Николаич хмыкнул:

– Ты не понял, Миша. У него по расписанию работа над очередным женским телом. Работает где попадя, но чаще его можно найти на "конспиративной квартире" – я потом оставлю тебе туда телефон".

– Он с виду такой заторможенный, – продолжил Николаич, – в компании ему цены нет – пьет как лошадь и при этом куражится, девчонкам нравится его подход к вопросам межличностного общения и вообще…

Николаич неопределенно махнул рукой.

Шерехов внутренне порадовался за себя – не всегда ему в командировках везло с помощниками. Но здесь случай был особый.

" Этот малый, видать, только с виду дурак немалый, а так, судя по отзывам Николаича, парень с изюминкой. Надо в ходе операции парня поберечь, – заботливо и ласково подумал Шерехов, – а то враги оторвут ему изюминку, а мне потом сочинские подруги оторвут за это голову".

За разговорами и пересудами дошли до гостиницы. Гостиница Шерехову не понравилась сразу – в холле было много коммерсантов из Турции, а в номере, куда они поднялись, отсутствовало основное, что по вечерам и утрам успокаивало Шерехова – горшок. Он находился в конце коридора и Миша с тоской представил, как утром он будет пританцовывать в длинной очереди обитателей третьего этажа. Николаич сразу

понял скепсис представителя Центра и, похлопав Мишу по плечу, ободрил его:

– Если операция продлиться больше двух дней, переселим тебя в "Жемчужину". А сейчас располагайся и к шести будь готов – я заеду за тобой и мы вместе поужинаем".

"Ну что ж, это уже кое-что", – с удовлетворением подумал Шерехов.

Апофеоз

Ресторан, куда они приехали втроем, располагался вдали от города на берегу моря в маленьком одноэтажном домике. Время было вечернее, и все столики были заняты, но Николаич смело прошел через зал и открыл дверь в небольшой кабинет, где все уже было готово к приему гостей. Стол был заставлен салатами, тонко нарезанными кусочками буженины, куриными окорочками и ломтями лаваша. В углу стола стояли бутылки водки и фруктовой воды.

"Удачно зашли" – подумал Миша и мысленно потер руки.

Николаич взял на себя роль хозяина стола и одновременно тамады. Первые три рюмки ушли с перерывом в тридцать секунд и Шерехов порадовался тому, что и здесь свято чтут традиции и не дают гостю заскучать с первых же секунд.

Сама собой стала складываться приятная интеллигентная беседа – о погоде, о молодежной моде, но говорить о работе было еще рано – слишком мало было выпито.

Только после третьей распитой бутылки разговор, наконец, приобрел привычный чекистский характер и Шерехов, наконец, смог рассказать Николаичу и своему помощнику о своих прикидках по этому весьма серьезному делу.

– Я бы не стал торопиться с их арестом, – начал Миша, – что толку, посадим этих, приедут новые и будут поосторожнее. Мне кажется, что им не надо мешать. Пусть работают, а мы посмотрим.

Мишина идея сильно порадовала Сергея – для него открывалась реальная перспектива быть как бы при деле и в то же время не делать ничего. Но радость его была омрачена категоричным заявлением Николаича о том, что решение о задержании всей разведгруппы уже принято, так что придется поработать.

– В том числе и после шести, – многозначительно закончил начальник отдела.

Сергей налил себе стакан водки и молча выпил. Лицо его приобрело прежнее скучающее выражение. Тягостную паузу Миша решил разрядить старой комсомольской песней. Озорно глядя то на Николаича, то на Сергея он взял верхнюю ноту из "Комсомольцев-добровольцев" и хотел в песне напомнить, что "надо верить, любить беззаветно", однако энтузиазма у своих товарищей он не увидел и закончил песню на первом же куплете.

Видя, что вечер может закончиться на грустной ноте, Шерехов разлил водку по стаканам и произнес пламенную речь за успех общего дела. Николаич уронил скупую мужскую слезу. А Сергей, вдруг ни с того ни с сего, фальшивя и надрывая голосовые связки, громко запел:

– Едут новоселы с рожей невеселой, кто-то у кого-то свистнул чемодан!

"Слава Богу, Разошелся народ", – решил Миша.

Он хотел подхватить эту старую комсомольскую песню про целинников, но услышав ее продолжение в исполнении своего помощника, быстро протрезвел и подумал, что если в общем зале услышат эту блатную интерпретацию славного гимна целинников, то вечер может закончиться разборкой с милицейским нарядом.

Тему вечернего концерта надо было срочно менять и Шерехов, стараясь перекричать Сергея, хлопая в ладоши, выдвинул новый тезис дружеского вечера:

– Надо выпить за любовь!

Реакция Сергея была необычна. Он прекратил песню и, глядя пьяными глазами на Шерехова, заявил:

– Все! Поехали, нас уже ждут!

– Кто? – с живым интересом спросил Миша.

– Ах, баловник, – отозвался Сергей, – сам же с собой девочек из оперативного управления привез и хотел от нас скрыть! Все знаем: гостиница "Сочи", 237-й номер, Лена, Наташа и Нина. Я сам их размещал и уже договорился на вечер, – хитро прищурился помощник.

– Я – пас, – икнул Николаич.

А Шерехов, понятия не имея о ком идет речь, сделав загадочное лицо игриво хмыкнул:

– Ничего от вас не скроешь.

У Миши началась борьба мотивов. С одной стороны не хотелось ударить в грязь лицом перед помощником, а с другой – не хотелось начинать большое дело с пошлого "курортного" романа.

– Нет, – сказал, наконец, Шерехов, – "руссо туристо облико морале".

– Был "морале", – настаивал Сергей, – станет "аморале"

– Ладно, – сломался Миша, – по бутылке шампанского и в койку".

– Вот это другое дело, – неправильно истолковав последние Мишины слова, обрадовался помощник.

Забрав остатки шашлыка и холодную уже курицу, все вместе вышли к оперативной машине, поджидавшей их у входа в ресторан. Дорога до города заняла минут пятнадцать. Выйдя из машины, Миша и его помощник попрощались с Николаичем и прошли в гостиницу на второй этаж. Около 237-го Шерехов вдруг вспомнил, что шампанское-то они и не взяли с собой.

– Не беда, – ответил Сергей, – сейчас спустимся все вместе на пляж "Маяк", там все будет.

Он громко постучал в дверь и, услышав "войдите", прошел в номер.

– А вот и мы, – с порога закричал помощник, в то время как Шерехов, прислонившись к косяку, тоскливо думал о завтрашнем утре – организм Шерехова обычно плохо реагировал на шампанское после водки.

После недолгого процесса знакомства все вышли из гостиницы и по лестнице спустились на пляж. Сергей преобразился, всю дорогу был весел и находчив, подтверждая в глазах Шерехова репутацию, данную ему Николаичем.

Вечер прошел в романических тонах под луной и аккомпанемент морского прибоя. Шампанское быстро возымело эффект и Миша к двум часам ночи был, что называется, в состоянии плаща, но не позволил упасть в глазах новых знакомых, отплясывая под музыку "Пет-шоп бойз" странный танец, напоминавший со стороны краковяк с явно выраженными элементами эпилепсии.

Вернулся Миша в гостиницу в третьем часу ночи, не помня уже процесс затянувшегося прощания, и сразу же решил доложить Анатолию Евгеньевичу о том, что прибыл он нормально и приступил к своим обязанностям. Набрав домашний номер телефона своего друга, и дождавшись, когда через пять минут в Москве подняли трубку, Миша, собрав остатки трезвости, сказал условную фразу: "Это прачечная?"

– Херачечная, это министерство культуры, – также условно ответил ему раздраженный заспанный голос.

– Все нормально, – обрадовался Шерехов и положил трубку.

Исполнив до конца свой долг, Миша позволил сну сломать его по пути к дивану.

* * *

Утром Мишу не радовали ничего – ни солнышко, вставшее из-за зеленых холмов, ни прекрасный вид морской глади сквозь листву неувядающих магнолий, ни светлый образ гребчихи в легкой, слишком легкой спортивной форме проводящей утреннюю разминку на балконе, расположенном как раз напротив номера Шерехова.

Миша грустил. Грусть его была бы светлой, если бы не головная боль, ломившая виски и затылок. Миша долго сидел на диване, обхватив голову, пока не вспомнил о том, что перед отъездом щедрая рука отдельского реаниматора (в эти секунды Шерехов с огромной душевной теплотой вспомнил Анатолия Евгеньевича) положила в его спортивную сумку бутылку "Смирновской".

Первые сто грамм пошли трудно, но Шерехов проявил принципиальность и не пошел на компромисс со своим больным организмом. Миша знал, что после ста пятидесяти организм будет его благодарить, и чтобы благодарность эта наступила, как можно быстрее, последние пятьдесят грамм он выпил сразу же, как только выпил первые сто.

Душевное равновесие дало Шерехову возможность трезво взглянуть на часы с тем, чтобы понять, что в его распоряжении полчаса для того, чтобы побриться, умыться и отстоять очередь в конце коридора, прежде чем он будет корректировать весь ход сложной операции.

Ровно в девять он вошел в кабинет начальника управления, надеясь, что не очень опоздал. Однако его ждало разочарование – кроме начальника управления и Николаича никого не было.

"Уже всех отправили на дело», – с неприязнью подумал Миша.

Но он ошибся – просто так рано работать здесь не привыкли, ждали прихода младшего оперсостава.

Ближе к десяти кабинет начальника управления, наконец-то, наполнился веселыми молодыми голосами. Быстренько сформировали группы захвата. Миша, чувствуя, что может остаться "киснуть" в кабинете, напросился в группу, которая должна была выехать в сторону аэропорта и, по задумке оперативного штаба, захватить двух из пяти представителей "братской" спецслужбы. Энтузиазм Шерехова был воспринят собравшимися по разному. Основная масса оперсостава с одобрением восприняла желание представителя Центра личным примером показать "как это делается", но помощник Миши, чувствуя в какое болото его тянет шеф, не удержался от красноречивого жеста, крутанув пальцем у виска. Но решение было принято в пользу Шерехова и Сергею пришлось идти за оружием и бронежилетом, одевать который ему пришлось только один раз в своей оперативной жизни, когда Сергею вздумалось оказать неотразимое впечатление на очередную знакомую.