Помоги проекту - поделись книгой:
— Боишься?
— Очень…
Ганя сжал девушке локоть.
— Не бойся. Ладно?
— Ладно… — слабо улыбнулась Наденка.
Когда бежали к лагерю, Васьков сказал Гане, что придется заменить водителя машины — тот уехал утром в поселок.
Мотор завелся сразу. Васьков сквозь шум наказывал:
— Грузи самое ценное, бери людей — и сюда. Главное — от монтажников быстрее гони трактор!
Ганя резко выжал педаль сцепления, и грузовик рывком пошел вперед. В другое время, чувствуя в руках баранку и упругую податливость педалей, парень испытал бы радостное волнение от власти над машиной. Но сейчас сердце его тоскливо сжималось: над острыми вершинами сосен взметывались огненные языки.
Гане сделалось страшно: вдруг не успеет до монтажников? Вдруг захлестнет огненная лавина?
По телу поползли мурашки. Взлететь на воздух в раскаленной таежной трубе? Впервые всем существом Ганя ощутил, как ему хочется жить. Просто жить!..
Нажимая на гашетку, он по-прежнему яростно мчался вперед. Баранка в руках (он чувствовал ее тепло) была послушна его воле. Он знал, если руль держать твердо — машина будет мчаться «по ниточке», пружинисто и точно. Ну, а если не сможет Ганя удержать руль…
Сбычившись, переменил положение — будто навис над баранкой. Глаза стали зорче, злее. Злился на себя, на свое малодушие. Его отцу на фронте тоже было нелегко. И там под пулями он думал о Ганьке. Отец был сильным человеком. А Ганя?..
Мысли об отце помогли Гане взять себя в руки. Теперь он думал только о том, чтобы вдруг не отказал мотор, не сдали на каком-нибудь ухабе рессоры.
Машина стрелой мчалась по таежной дороге. Мелькнул огромный, обугленный у самых корней кедр-исполин, тускло сверкнули ошкуренные бревна на пожухлой траве.
А Наденка, Наденка-то ведь осталась там… Она ждет его помощи. И Васьков понадеялся на Ганю, как на ровню. По-мужски понадеялся…
Монтажники встретили Ганю с тревожной настороженностью. Один из парней нетерпеливо крикнул:
— Живее разворачивай свою антилопу! Вывози, пока живые.
— Трактор, надо трактор гнать. Бригадир велел…
— Не успеем, видишь, какая беда катится, — угрюмо сказал пожилой монтажник.
Ганя знал: людей надо спасать. Но и там без трактора, говорил Васьков, не защититься от огня. Что делать?
Неожиданно Ганя закричал:
— Загоняйте трактор в кузов, живее!
И с чего бы это мальчишка распоряжается? Подумаешь, командир нашелся!.. Ганя и сам на миг смутился, но тут же крикнул еще решительнее:
— Кому говори, ставьте трактор, а сами бегите. Вывезу дизель из опасной зоны, вернусь за вами.
И опять мелькали черные пни на просеке, рябило в глазах, но Ганя не сбавлял газу… Успел вывезти трактор, а следом буквально выхватил почти из пекла горстку монтажников.
…Ближе, ближе подступала лавина огня, и грозно шумела тайга. На людей накатывался лесной гул, и они торопились обогнать огонь. Знал Васьков: только злая работа — та, от которой валятся с ног, — может отвлечь людей от трусливых мыслей. Только так — лицом к лицу к опасности — можно не бояться ее!
Площадка строителей оказалась в гигантской кольцевой топке. Надежда только на просеку, которую успели прорубить. Но велика ли она?!.
Васьков принял решение: спасать имущество на поляне, впереди и чуть правее просеки. Там женщины резали дерн и обкладывали цистерну с соляркой. Мужчины сгружали с Ганиной машины бухты провода, передвижную электростанцию. Двое или трое рубили деревья, увеличивая круг.
Стальным тросом бригадир опоясывал деревья, махал рукой трактористу: «Трогай!» Деревья с хрустом ложились на поляну, и на ней становилось просторнее.
Давно померкло солнце. Все ближе катится огненный вал, едкий дым набивается в рот, застревает в горле, вызывает удушье. Набухли и покраснели веки. Наденка надрывается от кашля, работает почти вслепую. Бригадир говорил: если не укрыть цистерну, солярка от жары взорвется!
Трещат и корежатся деревья, стонут в огне зеленые березки. Летят на поляну обожженные листья, пучки хвои, с шипеньем валятся головешки. Но еще не укрыта цистерна, и женщины по-прежнему вонзают лопаты в дерн.
Сдаваться нельзя!
Грузовик светит зажженными фарами. Злым рыком бодрит работающих трактор. Падают на плечи, голову шипучие искры, пепел. Палит, невыносимо жжет лица. Смолевыми факелами вспыхивают ближние деревья, начинает тлеть одежда…
«Бегите на просеку!» — приказывают женщинам. Там, среди пней, яма с водой.
Мужчины отступают молча, последними. Ганя с патефоном в руках — он почему-то оказался в кузове машины — вынырнул из узкой горловины и замер на месте. Истошный женский крик даже сквозь гул и свист пожарища резанул слух: на глазах у всех вспыхнули палатки… Ганя провел рукой по глазам, побежал, спотыкаясь, к яме.
— Глядите-ка, музыкант… Плясать, что ли собрался, а?.. — спросил Васьков, в обожженной одежде, измазанный сажей.
— Скоро все запляшем! — Ну кто ты брось… — возразил бригадир.
Гане стало стыдно и обидно за себя… Бушует неистовое пламя. Падают багровые деревья-свечи. Волнами гуляет над головой огонь. Гудит, надвигается огненная громада и, кажется, вот-вот поглотит чумазых, обожженных, по горло забившихся в воду людей. А не то — задохнутся они в ядовитом, угарном дыму…
…Гудящим шквалом отошел в сторону огонь. Догорают, дымятся остатки лиственниц — чадные кадила. Полуживые, выбираются строители из теплой грязной ямы. Выжжена земля, и перед глазами расстилается громадное пепелище. Кругом — сплошная гарь, только гарь. Становится невыносимо тоскливо и жутко. Наденка, мокрая, грязная, садится на краю ямы и закрывает глаза руками.
Ганя смотрит на девушку, на лица товарищей, немые от боли, и сердце у него сжимается. Он делает от ямы шаг, другой, на глаза ему попадается патефон. Минуту Ганя смотрит на него непонимающим взглядом: как мог уцелеть этот музыкальный ящик, никому теперь не нужный?..
За Ганей пристально, из-под густых обожженных ресниц следит Васьков. Ганя приблизился к патефону, нерешительно открыл горячую крышку. Медленно и все еще нерешительно стал рыться в пластинках. Одну за другой откладывал он их в сторону, пока в руках у него не оказалась обломленная с одного края пластинка. Ганя поставил ее на диск, крутнул заводную ручку.
«Зачем ты это делаешь?» — чуть было не спросил Васьков, но почему-то сдержался.
Первые звуки. Как они нелепы сейчас, на огромном пепелище!.. Но отчего это Наденка отняла руки от мокрых щек?
Отчего остальные начинают вслушиваться в сильные аккорды?
Васьков с уважением взглянул на Ганю: как догадался парнишка, что надо было сделать? Вольная, нарастающая мелодия словно сблизила горстку строителей, бившихся с огнем, с бойцами Гришиной батареи.
Над поляной бушевала музыка. А перед Ганиным взором расстилалось уже не пепелище, а поле сражения, по которому перебегают фигуры и все ближе сжимается вражеское кольцо…
Вальс оборвался внезапно… Ганя спохватился, снял пластинку и с опаской взглянул на Наденку — как она?
Лицо у девушки было печально, но влажные глаза смотрели открыто, в них светилось незнакомое Гане строгое выражение. Наденкиной души в эти короткие минуты коснулось высокое и сильное — такое никогда не забывается. Старинный вальс на пепелище сказал ей много больше, чем узнала она из писем фронтовых товарищей брата.
— Сыграй еще, — попросила Наденка, и Ганя, все еще с сомнением поглядывая на девушку, снова поставил на диск «Амурские волны».
СПУСТЯ ДВА ГОДА
Лениво и будто сонно тикают старенькие ходики: тик-тик, тик-тик…
Михаил отодвинул тарелку: есть не хотелось. Варя, конечно, обидится. Придет из кухни, посмотрит и скажет: «Не знаю, что тебе готовить…»
Но она ничего не сказала. Просто взяла тарелку и вынесла с молчаливой досадой. На столе появился чайник, и все вместе — он, Варя, сынишка Сергейка и теща Валентина Антоновна — стали пить чай. Валентина Антоновна пьет усердно, со вздохами удовольствия, с большими паузами между выпитыми стаканами. Сергейка — торопливо, раздувая щеки и причмокивая. Варя пьет спокойно, словно выполняет долг, — один стакан, не больше. Сам он любит чай только крепкий. Привык, когда был студентом.
Подперев ладонью щеку, Михаил смотрит на игрушечного заводного мишку, который стоит на подоконнике. Поверни ключ — мишка пойдет танцевать. Он будет покорно наклонять голову вправо, влево и неуклюже шевелить передними лапами.
А человек — не игрушка. У него свои пружинки. И не один ключик, а много.
Что сейчас делает Подойников? Наверное, тоже пьет чай. Варя сказала:
— Надо купить Сергейке пальто.
Михаил соглашается: надо…
— Купим серое, — добавляет он.
«А Подойников мстительный. Долго выжидал удобного момента. Но тут, кажется, он просчитался. «Уволить за отрыв от строительства…» Глупо! Какой же «отрыв», если Михаил сдавал в Ленинграде экзамены и защищал дипломный проект? Хотя бы и три месяца».
— Варя!..
В его приглушенном возгласе прозвучали тревожные нотки. Михаил сам этому удивился, словно услышал чужой голос. Сейчас он расскажет Варе о Подойникове, обо всем, что камнем лежит на душе. Надо было сразу, как вернулся из управления… Но решиться не мог: поймет ли его Варя и на этот раз?
— У тебя опять что-нибудь случилось? — Варя стояла вполоборота к Михаилу, шумно складывая вилки и ножи в большую миску. — Вечно какая-нибудь история. Дня не можешь спокойно прожить.
Михаил не видел выражения ее лица, заметил только, что правая бровь приподнялась.
— Варя, у меня действительно неприятность… — начал Михаил и осекся.
Бровь поползла еще выше. Передернув плечами, Варя загремела посудой, собрала ее и вышла на кухню.
Михаил постоял у окна, разглядывая в вечернем сумраке отливающие свинцом лужи. Потом тихо вышел в другую комнату, не включая света, лег на диван.
Лежал с открытыми глазами, смотрел в густой мрак комнаты и думал, думал…
Они поженились после весеннего половодья, когда кружевными купами расцветала черемуха. В большую комнату, где жила Варенька с подружками из педагогического института, Михаил пришел в тот вечер с бутылками шампанского в красной сетке и со стеснительной улыбкой на лице. Впервые, не прячась, поцеловал Вареньку на людях и потом долго рассматривал, как поднимаются со дна стакана легкие пузырьки. Как на всякой студенческой свадьбе, мало пили, зато много пели и танцевали.
Варенькины подружки подарили серебряную разливательную ложку. Ею, по уверению девушек, можно было с равным успехом разливать щи и учить молодого мужа. Варенька в тот свадебный вечер смеялась и говорила, что она, как педагог, не может прибегать к телесным наказаниям…
На другой день Михаил перевез Варенькин чемодан на частную квартиру, в маленькую комнатку с покосившимся окном и щелястым полом. Он ласково заглядывал в голубые Варенькины глаза и все спрашивал:
— Хорошо, правда?
Варенька, улыбаясь, кивала.
Лето с гулкими заливистыми грозами и запахом ржаных полей провели в маленьком сибирском городке, где жили родители Михаила. Вареньку они называли по старинному обычаю молодушкой.
А когда прощально зашелестели, падая на землю, листья берез, когда трепетные осинники заиграли оранжевым цветом, Михаил с Варенькой покинули стариков.
По возвращении Михаил завел разговор о том, что бросит учебу и станет работать.
Он говорил и видел, как грустнели у Вареньки глаза.
К сердцу подступила теплая волна. Хотелось шепнуть: «Варенька! Ни о чем не думай. Все будет хорошо. Ведь рядом со мной — ты!..»
А вместо этого спокойно сказал:
— Я перейду на заочное. — И поцеловал жену в глаза.
Она посмотрела на голые стены, вздохнула украдкой и мягко произнесла:
— Не сердись, милый, но работать я тебе не позволю. Поживем пока на стипендию.
Помолчав, со вздохом добавила:
— Разве в деньгах счастье?
— А в чем же? — шутливо спросил Михаил, меньше всего думавший в эту минуту о смысле жизни.
— В семейной гармонии, — тоже шутливо ответила Варенька и медленно прошлась по комнате, повернулась лицом к мужу. Михаил впервые обратил внимание, что вырез на ее платье имеет форму «сердечка». Края выреза плотно, словно вклеенные, прилегают к груди. Варенька потерла бровь, и в сумрачной комнате мягко блеснуло золотое кольцо, подаренное Михаилом в день свадьбы.
— Знаешь, — мечтательно сказала жена после короткого молчания, — я уверена, что нам с тобой будут завидовать.
…Когда на свет появился сын, Михаил все-таки перешел на заочное отделение и поступил на работу. А Варя совсем оставила институт. В те вечера Михаил подходил к кроватке сына, ласково корил за то, что он не дает мамке доучиться, а тот в ответ только чмокал губами.
Он очень хорошо помнит, когда и с чего все это началось. Даже помнит настроение, с которым возвращался в тот день домой. Он шагал тропкой подле шоссе. Навстречу мчались машины, нежаркие лучи заходящего солнца брызгами раскалывались на стеклах кабин, золотили вянувшую придорожную траву. Перед глазами маячила глупая сцена: Подойников со злостью швыряет на пол сломанную папиросу и кричит на него, Михаила, который восстал против постройки временной узкоколейной ветки.
— Деньги угрохаем, а толку ни на грош. Над нами смеяться будут, — говорил Михаил.
В ответ Подойников запыхтел и приказал завтра же приступить к строительству.
— Научились играть в демократию! — кинул он вслед выходящему Михаилу.
В тот вечер Михаил не сомневался, стоит ли говорить обо всем с женой. Без такого разговора он не обрел бы душевной успокоенности.
Варя была дома. Увидев мужа, на минуту оторвалась от вышивки и снова проворно стала водить иглой.
Облачаясь в домашнюю куртку, Михаил заговорил:
— Поругался с Подойниковым. Прямо не знаю, что и делать…
Услышав фамилию начальника управления, Варя удивленно переспросила:
— С Василием Кузьмичом?..
Поделиться книгой: