Волки не находили себе места. Они слонялись в толпе собратьев, лаяли, выли в небо, иногда дрались даже — и всё от какого-то возбуждения, от предвкушения долгожданного, что вот-вот обязательно должно было случиться. Лапы беспрестанно боронили, перепахивали, взбивали кровавый снег. Звери барахтались в нём, в его костях, шкурах, клоках шерсти, волчьих потрохах, которые были невольно захоронены здесь, которые, словно ископаемые, могли поведать от том, что же происходило тут последнюю неделю.
Половину волчьего кольца разворошило: часть дома пылала огненным флагом, разгоняя оборотней, поджигая самых неопытных. Но другая дуга тварей собралась у повреждённых стен, голосила громко, празднично, и ждала, когда их мудрый вожак приведёт ЕГО… И ОН положит всему этому конец! Только самые нетерпеливые расшибали бока о брёвна, грызли дерево, стараясь поломать маленькое строение. Шла борьба за застрявшую в окне тушу волка, наполовину уже отъеденную… Какой-то молодой пройдоха в этой перепалке, видно, позарился на слишком жирный кусок, потому что его скоро убили и теперь принялись делить его самого…
И вдруг разлились по стае невыносимые скулёж и рычание.
В тёмно-синем ночном мраке возник силуэт чёрной скалы, нависший прямо над волками, как над горсткой муравьёв. Словно грозовая туча опустилась подле от оборотней и медленно плыла к ним…
Потрусившие исчадья преисподней расступались, жалко пригнувшись к земле, перед надвигавшейся горой, сплошь чёрной, точно смоль, точно само небытие… Лишь белые круглые глаза её блестели двумя лунами. Они даже не смотрели вниз, им безразличны были эти низшие отродья, мельтешившие у подножья, и их вожак, покорно семенивший сзади. Куда-то вдаль уносился безразличный ко всему взгляд… Огромные стопы вдавливали со скрипом снег, оставляли за собой ямы. Когти-сабли полосовали тропу. Исполинское тело мерно покачивалось то влево, то вправо. Мускулы томными волнами перекатывались под кожей вверх-вниз, от ног к туловищу и обратно.
Медведь.
Чудовище остановилось перед домом. Оно раза в полтора превосходило убогую избу по высоте…
Прошло не меньше минуты, пока великан не вытащил свой взор из глубин горизонта и не положил его на дом, на стены в инеевом оперении и полуразрушенной ледяной скорлупе, на крышу, продавленную снежными навалами, на прореху в ней, где кишели оборотни, словно черви в трупе, на многопалую кисть огня, которая жадно тянулась в чёрную высь, шевеля пальцами.
Морда медведя очень медленно балансировала над домом то в одну, то в другую сторону. Глаза и ноздри изучали…
Постепенно эти плавные качания затихали… Голова опускалась… Веки тоже… Казалось, зверь сейчас уснёт прямо стоя… Да, так могло показаться, если бы в тоже время он не издавал низкий гнусавый звук, который всё нарастал и делался страшнее с каждой секундой тем больше, чем слабее становились движения и явнее — ложная сонливость.
И внезапно снег под передними лапами монстра взорвался: гигант встал на дыбы. Его рёв свалил взвывших от боли волков. Из их ушей потекла кровь. Они извивались на снегу и пытались в него зарыться. Лёд треснул и посыпался с брёвен.
Горланившее среди небес над всей долиной адово отродье блестело некогда спокойными, а теперь обезумевшими глазами и кинжалами из пасти. Шерсть намокла от слюны. Щёки и губы дрожали вместе с воздухом, вместе с горлом, изрыгавшим ужасную мощь.
А потом высоченное медвежье изваяние одним своим падением закончило историю старого дома.
Отец слышал, как громко свистело его дыхание, видел, как пар валил изо рта и ноздрей. Он неуклюжей черепахой полз по узкому брюху тоннеля, трясь о колючую промёрзшую землю. Шерсть на нём стала твёрдыми шипами от застывшего пота. Свои ноги он уже чувствовал рваными тряпками: волчица отчаянно кусала ему ступни, захлёбываясь злым рыком. Она не напрасно гнала его, потому что проникшие в подземелье оборотни преследовали беглецов. А он, отец, не мог продвигаться быстро, ведь на руках он нёс свою девочку, которая пронзала пиками света окружающую черноту и вела их вперёд, но мир которой способен был разбиться тонким хрусталём от всякого неловкого поспешного толчка.
Отец оказался зажат меж двух сил — любви и ненависти — на протяжении всех трёхсот метров тайного прохода.
Никогда ещё напряжение в нём не длилось так долго!
Клыки волчицы в очередной раз покромсали ему пятку — и он заплакал. Не от физической боли, вернее, не только от неё. Просто сделалось страшно: он лез, ему казалось, целый час, а перед ним оставалось то же, что и было в начале — жерло тьмы. Это не закончится, это — их будущее, и он умрёт здесь от ужаса… умрёт от ужаса… умрёт от ужаса… здесь… Солёная вода, наплывшая на глаза, превратилась в корочку и не позволяла больше слезам течь.
Всюду были останки крысарей, рывших когда-то этот проход. Оледеневшие, они напоминали древние окаменелости. Это она, волчица, заставила их копать. Она сумела крысарей, бешеных и незрячих от своей жадности, заставить работать ради
И вдруг — просвет!.. Тёмно-синий, едва отличимый от чёрного, но всё же просвет! О, Боже! Вот он, лунный блеск в отражении снежной равнины, уже виднелся вдали полоской, урезанной краями круглого тоннеля.
«Скорее!.. Нет-нет, ради добра, что ещё живёт, только не спеши… Осторожно… Пожалуйста, сохрани её покой!..»
Свобода!
Сначала из норы появилось солнечное дитя в корзинке.
Затем выбрался отец, тут же сморщившись от снега, который обжёг голое мясо ног. Красные капли и пятна мгновенно впитались в холодное белое полотно.
Полная луна сияла во всём великолепии в прояснившимся звёздном небе. Пастух ветер увёл дикое стадо туч в другие края.
Человек-волк огляделся вокруг, узнавая местность. Да, действительно, отсюда и до дома было около трёхсот метров. Здесь тянулась цепь холмов, разделявшая равнину с лесом. Тоннель выходил со склона холма, с той его стороны, которая скрывала их от оборотней и почти примыкала к деревьям.
Чёрный лес… Он похож был на клетку, здоровенную и в тоже время тесную внутри. Ветки — корявые, резкие, острые, с чёрной корой, к которой даже не приставали изморозь и снежный пух. А в мертвых деревьях струилась такая же чёрная кровь…
Наконец, в ночной свет вырвалась злющая волчица. Не обращая внимания ни на девочку, ни на отца, она сразу же принялась рыть снег рядом с тоннелем. Судя по всему, там было что-то заранее припрятано…
Из подземной кишки доносилось наперебой ворчание оборотней. Волки лезли за ними!
«Они уже близко!» — отец хотел было поднять корзину и пуститься в необдуманное бегство. Но внезапно волчица, завершившая свой поиск, выплюнула к его окровавленным ногам какой-то белый свёрток, затем так сильно мотнула головой к тоннелю, что едва её не лишилась. Блеснул оскал; она вся задёргалась, словно бросаясь на человека-волка и тут же останавливаясь. Это означало, что нужно подчиняться немедленно.
Отец взял неизвестный предмет и развернул ткань.
Это была граната.
На удивление времени не оставалось, хотя оно, конечно, вспыхнуло само собой.
«Тварь хитроумная, всё просчитала!» — подумал человек-волк, вынимая чеку и швыряя снаряд в рычащую дыру…
Глухой, но довольно громкий взрыв почти утопил визг растерзанных и придавленных оборотней.
На несколько секунд всё затихло…
И вдруг, словно растущая на пути к берегу волна, из-за холмов начал накатывать дребезжащий голос волков, смешанный из сотен агрессивных лаев и рыков. Отец заглянул за возвышенность и чуть не обмер: вся армада оборотней тёмным клином неслась сюда, к маленькой девочке, вздувая облака снега. А дома больше не существовало. На его месте был пригорелый, дымящийся блин из древесной трухи и дробленого камня, на котором топтался медведь. Он выгребал из мусора уцелевшие куски и молол их одним ударом грузной лапы.
«Они привели из города медведя! Глупцы. Они ещё пожалеют об этом,» — подумал человек-волк.
Недалеко проседали треснувшие сугробы — под ними как раз и рванула граната. Это остановило наступление десятка волков под землёй, но привлекло всю стаю на поверхности. От того, что бывшая жёнушка своим прославленным умом кое-чего не учла, радостнее не стало.
Волчица тоже всё видела. Гневная и взвинченная, она кинулась к корзине и, преодолевая боль от лучей, потащила её, пятясь назад, к лесу. Она понимала: ей не уйти от ураганной погони при такой скорости. И что могут сделать трое против двухсот! Но для паники она была недосягаема. Только ярость и решительность владели ею сейчас. И она не заботилась о покое дочери, тянула корзину рывками. Она просто схватила бы малышку за волосы и поволокла бы её по снегу, если б не это яркое, прожигающее сияние! Волчица мечтала, чтобы оно погасло, но даже если разбудить и напугать девочку, это сразу не случится, а отец, боявшийся больше всего именно этого, сцепится с ней в бесполезной драке. А время стоило теперь очень дорого.
— Постой! — окликнул отец и подбежал к ползущей упряжке. Такое обращение с девочкой жутко переполошило его.
Волчица в своей пылкой манере ополчилась на него.
— Я помогу! Я только помогу! — убеждал он, задыхаясь. Он снял с себя верёвку, привязал один конец к краю корзины и, размотав её, бросил в направление леса. Пятиметровая змея распласталась на снегу. Волчица держала когти и челюсти наготове, злобно следя за процессом.
Отец пал на колени перед девочкой. В нем будто растаяло всё внутреннее, отяжелело и притянуло вниз его безвольное тело. Он лишь сейчас понял, что должен навсегда разлучиться с дочерью…
Волчица не захотела терпеть, взяла в зубы верёвку и собралась везти корзину.
И тут на неё устремились дула обреза. Лицо человека-волка рассекла такая гримаса бешенства, которой могла позавидовать сама белая хищница.
— Дай с дочерью проститься!!! — взревел отец.
Девочка беспокойно что-то пробормотала во сне. Рука отца дрогнула и выронила оружие. Он нагнулся к ребёнку всем своим огромным туловищем как можно ближе, едва не коснувшись колючей шерстью. С глаз его осыпались самые горькие слёзы, которые он когда-либо проливал от земных мук. Исчезли снега, исчезли леса, пропала ночь с луною, расплылась где-то дьявольски негодующая волчица и забылись оборотни, мчавшиеся сюда во всю прыть. Эти вселенские мгновения были ниспосланы лишь им двоим — отцу и дочери…
Как это было прекрасно!
Малютка спала так тихо, что не слышалось её дыхания. Солнечная кожа желанной ныне болью согревала оборотня своим светом и рисовала на снегу проталину вокруг корзины всё шире и шире… И все это — её разум, мудрый и сильный. Это он сиял. Он сохранил чистоту, сохранил свою истину, несмотря на чёрную ложь, которую орали ветра и шептали холода, которой гремели городские руины и гаркались люди-звери.
Где-то там колосились, шуршали зелёные травы, играя неспешно тонкими тенями, и цветы среди них пылали цветами ярко и жарко, сея везде сладостный запах. Кристальная вода резвилась в речках и покоилась в озёрах. Песни птиц и хвосты зверят весело мелькали туда-сюда по лугам и деревьям… Люди в свободных, красивых нарядах ходили вдоль ровных тропинок, внимая счастье… Облака — пенные острова, пышные бутоны — парили в лазурной вышине, то и дело причаливая к земле, дабы взять кого-нибудь с собой в небесное плавание… А солнце сияло радостью по имени жизнь, не уставая дарить её своим детям…
Отец прикрыл шейку дочери одеялом и трепетно прислонился губами к лепестку тюльпана — нежной девичьей щеке. Любовь, которая была в отце и не давала ему превратиться в чудовище, стекла на её кожу последними слезами. Один поцелуй — и всё доброе и лучезарное, что ещё теплилось в нём, он отдал маленькой царице и её далёкому миру, чтобы оставить себе только тьму и мерзость…
Всё это длилось несколько секунд.
Оборотень подобрал ствол и отпрянул от корзины, вскочив на ноги. Злость легла шрамами на его лицо. На девочку он старался не смотреть.
— Вперёд! Пошла!!! — рявкнул он волчице, отходя назад, к холмам. Белая зверюга напоследок резанула оборотня двойным лезвием своего взгляда и, прикусив верёвку, потянула корзину в лес…
Человек-волк отвернулся и взбежал на заснеженное взгорье, попутно вынимая гильзы из обреза и заряжая его оставшейся парой патронов.
Волчье острие летело к одному в поле воину, чтобы своей силой тысячекратно пропороть его насквозь. Под лапами-мельницами разбивались сугробы, становясь густым туманом. Спины оборотней бугрились, закипали чёрной лавой. Их пасти калили воздух лаем, точно драконы — огнём, но не паровали на морозе. Дыхание чудовищ было холодным, как и плоть с кровью… Стразовые глаза мерцали в ночи длинным ожерельем, которое вот-вот сдавит петлёй…
И вдруг — взрыв! Дикость, ярость, голод, жажда — всё взмыло в небо столпом цунами и согнулось когтем над холмами: на руках у человека-волка оборотни увидели свет. Девчонка! Вот оно, гнусное создание, которое они так мечтали убить, ради смерти которого стая пожертвовала столькими ресурсами! Нет, теперь, когда цель так близко, даже страх перед её сиянием — ничто! Они разорвут её! Уже скоро!.. Сейчас!.. Остались каких-то полсотни метров!..
«Давайте, бегите сюда, сволочи! Все бегите! Ну, вы же этого хотели!» — мысли кричали в пока ещё разуме человека-волка. Он мчался по верхушкам курганов, удаляясь от того места, где распрощался с дочерью. В ладони он сжимал фонарик, работающий на полной мощности, и направлял электрический луч в морды оборотней, проглотивших наживку. Твари были пущены по фальшивому следу. Тяжёлая стрела искривилась, догоняя иллюзию.
Человек-волк временами оглядывался. Только ему ещё было доступно различить у горизонта, над верхушками мёртвых деревьев, тающую вуаль настоящего солнечного света.
«Она там…»
Когда в очередной раз он посмотрел в ту сторону, призрачное сияние уже исчезло…
И он понял: пора!
Человек-волк прекратил бег и развернулся к бурлящему оползню. Дождавшись первого монстра, который бросил на него свою тушу в прыжке, он с ощущением всевластного демона разнёс, как тыкву, голову этого щенка из обоих стволов. Опьяняющая зверя кровь плеснула на лицо, в ноздри, и ущипнула, куснула внезапно за кожу, за сердце, за подкорку мозга так ласково, шаловливо, возбуждающе, словно горячая, упругая, ароматная красавица в час любви. Как же это было приятно!
«Я убью вас всех!» — обезумел человек-волк. Он отбросил пустой обрез. В руках его появились топор и колун. Под рёбрами стучало так часто!
Взмах, полёт — и одно из орудий кинуло назад второго оборотня, впившись глубоко в грудь.
Человек-волк чувствовал боль, ворочающую его мясо, и ярость, воспаляющую сознание. И то, и другое было удовольствием, от которого он дрожал и едва сохранял слаженность движений.
Топор просвистел полупрозрачным диском в пространстве, разрубив третью подоспевшую гадину.
Одежда на теле трещала. Увеличивался рост, мышцы округлялись, прогибались конечности и позвоночник, морда и клыки вытягивались — пропадали человеческие черты.
Человек-волк… Волк встал на четыре лапы.
«Доченька, ты обещала…» — предсмертный отголосок прежнего разума.
Волна шумела совсем рядом, обильным полукольцом рушилась на него, рычала… И он взвыл им в ответ.
«Убить ещё кого-нибудь! Зверство!.. Мой пир!.. Да!» — пела сущность.
Волк бросился навстречу своим сородичам. Когти и зубы уничтожали его шкуру, плоть, кости — слой за слоем. И он, кажется, кого-то уже загрыз… Как хорошо! И ничуть не больно…
«А я, глупый, всю жизнь защищал какую-то девчонку!»
Невообразимое творилось со всей стаей. Десятки оборотней вцепились клубком в жертву, скрыв каждый её кусочек от лунного света, а вокруг были сотни, которые хотели того же — излить всю злость, накопленную за время осады, на этом человечишке, пускай уже бывшем, который столь долго бесил их и трепал им нервы. И волки, коим не досталось место за «праздничным столом», в отчаянии пытались толкать тех, кто вкушал заветную пищу, втиснуться меж них и, наконец, терпя неудачу, начинали жрать заживо их самих, коверкали им бока, выдирали хвосты. А те, кто надавливал сзади, ели передних…
Этот шар разрастался, присоединяя к своим краям новых волков, крутился сломанной центрифугой то в одну, то в другую сторону, сочился кровью, словно губка, которую выжимали. От желанной добычи уже ничего не осталось, даже осколка косточки, а оборотни купались в мясных жерновах, не собираясь утихать.
Все волки на равнине смешались в гигантской воронке чёрного циклона, и ни один вожак не сумел бы отрезвить их своим зовом. Это похоже было на тяжёлую, беспокойную молекулу какой-то радиоактивной дряни, которая скоро взорвётся и откроет ворота катастрофе…
Только медведь лежал в полудрёме на развалинах дома и с блаженной истомой взирал на зрелище. Обоняние заманчиво теребил запах крови. Какое шикарное блюдо готовили сейчас для него из самих себя эти тупицы! Нет, уходить он не намеревался. Обождёт немного, пока «повара» не управятся, а потом можно будет и насытиться всласть.
Вдоль широкой тропы высились непроходимые дебри. Снова загулял ветер, небо стреляло снегом.
Корзинка плыла по белой реке, рисуя под собой талое русло.
Волчица с изжёванной верёвкой в зубах обернулась: чёртов свет, он всё так же сиял! А там, где-то метрах в пятидесяти от девочки, за своей повелительницей следовали тени волков — её стая.
«Жалкие трусы!»
Волчица дёрнула головой вперёд и пошла с умноженным гневом.
Она хотела сделать дочь себе подобной, потушить всю чушь, которой кормил её отец, которая не дозволяла приблизиться к ней. И она сделает, она добьётся! Ни это сияние, ни стая — ничто не будет помехой! Она ещё увидит, как испорченная нежностью кожа очерствеет, заколосится шерстью, порвав ненужное платье, как вылезут клыки и зардеют кровью глаза. Мать принесёт с охоты свежее мясо, и девочка будет терзать этот кусок с яростью, познавая прелесть первобытных стремлений. Она поведает своей дочери, что такое власть, научит пленять других страхом и соблазном, нарожает для неё волчат, потом прикажет ей убить их, а оставшихся — подчинить себе и никому более, даже матери. Она воспитает наследницу, хищницу, достойную перенять командование над оборотнями.
Синева, луна и лёд стыли и веяли чем-то великим, точно умершие короли в древнем мавзолее. Их царствие здесь пришло навечно.
Но как необычно и смешно: вокруг совершилось столько ужасного, а девочка всё проспала. Да и теперь вот улыбалась во сне, оберегаемая светом, который не подпускал к ней снега, морозы и всякую нечисть. Пока дочка была рядом с отцом, она спасала его от заразы, покорившей планету. Не спасла тело, но душа его сейчас витала в мире, возможно, похожем на её собственный.
Она смогла излечить отца, значит сможет и…
Хотя когда-то она все равно проснётся, и отца с ней уже не будет — только волчица, которая ласкам предпочитает истязания. Что тогда станет с её сиянием?
Как хорошо, что нельзя знать будущего. Этим и живёт надежда.
Поделиться книгой: