Помоги проекту - поделись книгой:
Ц. И. КИН
ИТАЛИЯ НА РУБЕЖЕ ВЕКОВ
ИЗ ИСТОРИИ
ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ
МЫСЛИ
Ответственный редактор
доктор исторических наук
В. Р. ЛОПУХОВ
© Издательство «Наука», 1980
ОТ АВТОРА
Почти на протяжении четверти века автор этой книги занимается проблемами, связанными с итальянской куль-турой. Вначале — борьбой идей, происходившей в Италии после второй мировой войны, развитием различных течений общественно-политической мысли, которые, переплетаясь, создают своеобразную реальность, не укладывающуюся в рамки жестко очерченных представлений. Позднее стало ясно, что нельзя по-настоящему понять сегодняшний день Италии, не задумываясь над прошлым, над историей страны. Именно непрерывность исторического процесса определяет оригинальность «итальянского варианта», роль и судьбы интеллигенции: светской и католической. Вопрос о традициях, об истоках отнюдь не является вопросом «академическим»: анализ происходящих сегодня в республиканской Италии событий требует знания событий, происходивших в не столь отдаленном прошлом. И поскольку современная Италия существует немногим более 100 лет, оказалось необходимым обратиться к периоду, который называют Пострисорджименто.
Термин этот принят в итальянской историографии и означает «период, последовавший
В этом же письме есть два исключительно важных положения: «Мы делаем нашу историю сами, но, во-первых, мы делаем ее при весьма определенных предпосылках и условиях… Во-вторых, история делается таким образом, что конечный результат всегда получается от столкновений множества отдельных воль, причем каждая из этих воль становится тем, что она есть, опять-таки благодаря массе особых жизненных обстоятельств. Таким образом, имеется бесконечное количество перекрещивающихся сил, бесконечная группа параллелограммов сил, и из этого перекрещивания выходит одна равнодействующая — историческое событие»{2}.
Перечисляя различные моменты надстройки, Энгельс писал своему молодому корреспонденту о политических формах классовых битв, подчеркивал, что важны государственный строй, правовые формы «и даже отражение всех этих действительных битв в мозгу участников, политические, юридические, философские теории, религиозные воззрения и их дальнейшее развитие в систему догм»{3}. Таким образом, все, кто стоит на позициях марксистского историзма, могут — и это представляется закономерным — избирать для своей скромной работы тот или иной отправной пункт. Автору данной книги, занимающемуся преимущественно историей общественно-политической мысли и культуры, особенно дороги и важны слова Энгельса об отражении «всех этих действительных битв в мозгу участников». Отсюда — интерес и особое внимание к личности государственных и общественных деятелей, о которых идет речь, к их психологии, взаимоотношениям, судьбам.
В последние годы в Италии вышло много исторических работ, посвященных периоду Пострисорджименто и «эре Джолитти», которая занимает центральное место в предлагаемой сейчас вниманию читателей книге. Эту книгу надо считать как бы продолжением другой моей работы — «Италия конца XIX века: судьбы людей и теорий» (М., 1978). Продолжением, по не в чисто хронологическом смысле. Пришлось вновь говорить о событиях и о некоторых персонажах. Поступить иначе было практически невозможно: «эра Джолитти» берет свое начало в первых годах XX в., но сам Джолитти возник на политической авансцене Италии гораздо раньше. Следовательно, оказалось необходимым вернуться к предшествовавшему историческому периоду. Задача автора книги заключалась в том, чтобы, минимально повторяясь, найти новый ракурс в освещении судеб людей и теорий, привлечь свежие материалы, бросающие новый свет на некоторые события и на поступки «героев» и (пользуясь современной терминологией) «антигероев».
С другой стороны, чтобы в самом деле повторяться лишь в минимальной степени, мне пришлось о некоторых вещах писать довольно бегло, и я вынуждена просить тех читателей, кто, быть может, заинтересуется каким-либо персонажем пли фактом, обратиться к предыдущей книге. Эти две книги так взаимосвязаны, что рассматривать их в отдельности на деле означало бы разорвать всю ткань повествования и сделать его искусственно упрощенным.
В первой много говорилось об объединении Италии, об идеологии Рисорджименто, была сделана попытка параллельно проследить развитие социалистической мысли и борьбу различных течений внутри католического движения, в рамках либерального государства, рожденного к жизни Рисорджименто. Принцип, положенный в основу настоящей работы, тот же самый. Но если в первой книжке выход в XX в. был дан лишь в эпилоге, то сейчас, когда мы занимаемся «эрой Джолитти», в повествовании фигурирует много людей, о которых раньше ничего не говорилось (или говорилось вскользь).
Повествование будет доведено до мая 1915 г. — момента вступления Италии в первую мировую войну. Именно вступление в войну приведет страну к национальной трагедии — к режиму чернорубашечников. Мне представляется принципиально важным подробно рассказать об идеологии и мифах итальянского национализма, который нельзя, как это делают иногда, отождествлять с фашизмом, но который несет свою долю исторической ответственности за то, что произошло в 1922 г. Итальянская историография много внимания уделяет вопросу о том, существовала ли иная альтернатива. Автор книги убежден в том, что альтернатива существует всегда. Именно поэтому так много внимания уделяется судьбам людей, во многом определявших судьбы итальянского народа.
«ЧЕЛОВЕК ИЗ ДРОНЕРО»
«Эти деревенские персонажи — медлительные, тяжеловесные, рассудительные и лукавые, ширококостные и толстокожие, одетые в черное, усатые. Джолитти родом оттуда — неутомимый ходок, строгий, сухой, умеренный, скупой на слова, презирающий жесты…» — писал о Джолитти один из многочисленных его биографов. Однако лучше всего рассказал о себе сам Джованни Джолитти (1842–1928). Ему было 80 лет, когда он написал свои воспоминания. Сначала он упорно отказывался: ему казалось ненужным вновь мысленно возвращаться к людям и событиям далекого прошлого, к своим собственным поступкам. Но в конце концов согласился на уговоры, и получилась отличная книга.
Джолитти умно и точно, порой снисходительно, иногда саркастически рассказал о своих друзьях и о своих противниках. И о себе самом. В этих воспоминаниях есть одна ключевая фраза: «Разве государственный деятель действительно должен быть наивным?». Самого Джолитти в наивности упрекнуть никак нельзя: о некоторых вещах он вообще умалчивает, некоторые события истолковывает так, как ему удобно. По все чрезвычайно интересно, написано с уверенной ясностью суждений, в сухой и антириторической манере, которая как раз и придает блеск книге.
Роль, которую Джолитти сыграл в истории Италии, так велика, что общепринятым является термин «эра Джолитти». По масштабу Джолитти сравнивают с лидером и идеологом либеральной буржуазии, пришедшей к власти после объединения Италии в 1861 г., — графом Камплло Бензо ди Кавуром (1810–1861). Семья Джолитти, которую он называет «крестьяне-горцы», происходила из местности, расположенной в Западных Альпах. До 1427 г. это была крошечная независимая демократическая республика со своим статусом. Выше всего в горах находилась коммуна Аччельо. Там раз в год собирались главы семей и выбирали очередных двух судей и двух консулов. В 1427 г. эта мини-республика заключила договор с маркизами ди Салуццо, признав их сюзеренами, но сохранив свои права. Когда впоследствии маркизы поддержали савойскую династию, привилегии горцев были подтверждены. Но Савойя нарушила пакт, и в середине XVI в. началась настоящая война, закончившаяся победой горцев. Поэтому, с гордостью писал Джолитти, у горцев «никогда не было ни феодализма, ни церковной инквизиции».
Семейные предания, продолжал он, «доходили до деда моего деда». Этот предок Джолитти спустился в долину как раз из коммуны Аччельо. Отец Джованни, Джовенале Джолитти, служил в местном суде. Мать, Энрикетта, происходила из дворянской семьи, ее родные участвовали в революционном движении Рисорджименто. Джованни был единственным сыном. Он родился 27 октября 1841 г. в Дронеро (область Пьемонт). Ему было всего год, когда умер отец. Энрикетта сама воспитала сына, который был к ней глубоко привязан. О годах учения, сперва в деревенской школе, затем в туринском лицее, Джолитти пишет коротко. Учился он прилично, не любил ничего «абстрактного» (в эту категорию входили латынь, греческий и математика), был равнодушен к любовным и приключенческим романам, знал старую итальянскую поэзию и увлекался философией, но «раз и навсегда излечился от этой страсти, прочитав «Теорию сверхнатурального» Джоберти». Потом — юридический факультет, серьезное изучение права. За несколько недель Джолитти сдает экзамены за три курса и защищает диплом.
Ему 18 лет, его тянет к практической деятельности, он поступает на службу и начинает делать административную карьеру. Работает очень серьезно, занимается финансами, юриспруденцией, попадает в окружение крупного государственного деятеля Куинтино Селла (1827–1884), о котором вспоминает с величайшим уважением. В 1867 г. умирает мать; в 1869 г. Джолитти женится. Его жена, Роза Собреро, происходила из интеллигентной семьи, ее дядя — «знаменитый химик Асканио Собреро, который изобрел нитроглицерин». Роза — идеальная жена для большого политика: умная, тактичная, преданная, ролевая. Когда нелепо гибнет их маленький сын, провалившись во время игры в щель пола в заброшенном доме, Роза сама сообщает мужу о трагедии и находит в себе силы для утешения.
Впервые Джолитти предлагают выставить свою кандидатуру в парламент в 1876 г., но он отказывается: это могло бы помешать продвижению по службе. Но в 1882 г. он уже государственный советник и может стать парламентарием. Он отказывается проводить традиционную предвыборную кампанию: «Меня это мало интересовало». Здесь нет позы: таков был человек. Тем не менее Джолитти был избран подавляющим большинством голосов. В парламенте он сразу проявляет блестящие способности и компетентность в области финансов и права.
Парламентские нравы этого времени были своеобразны. Либеральная буржуазия, пришедшая к власти в результате объединения страны, имела две главные партии. Более консервативная называлась Историческая Правая, более демократическая — Историческая Левая. Это не были политические партии в современном понимании, а скорее течения, группы единомышленников, связанных также и личными отношениями. Процесс объединения страны под властью Пьемонта (савойская династия) длился с 1861 по 1871 г. В движении Рисорджименто, которое было одновременно и национальной, и буржуазно-демократической революцией, наряду с буржуазией, чье историческое время наступало, участвовали также некоторые группы феодальной аристократии, много интеллигентов и верхушечные слои так называемых низших классов, т. е. народных масс.
В течение первых 15 лет после объединения у власти находилась (с небольшими перерывами) Историческая Правая. Депутаты ее происходили преимущественно из среды аристократии, земельных собственников и финансистов, которые в годы Рисорджименто встали на позиции либерализма. Многие из них были высокообразованными людьми, но никто не обладал политическим гением Кавура. Либералы искренне считали самым важным из всех конституционных органов объединенного государства парламент. Существование правительства зависело от исхода парламентских голосований. Но правом избирать депутатов пользовалась ничтожная часть населения. Кроме того, верующие католики в соответствии с решением Ватикана могли избирать и быть избранными лишь в к органы местного самоуправления, но не в парламент. Права муниципалитетов ограничивались префектами, назначаемыми правительством.
Бенедетто Кроче (1866–1952), бесконечно восхищавшийся деятелями Исторической Правой, создал нечто вроде их коллективного портрета. Он отмечал их серьезность, достоинство, бескорыстие, патриотизм. Но Кроче перечислил также их недостатки и ошибки. Хотя «редко во главе какого-нибудь народа стояла группа людей, составлявших цвет общества, подобно старой итальянской Правой», они «слишком презирали компромиссы», думали только о «вещах» (больших общественных интересах) и не думали о «вещицах» (интересах отдельных групп и людей). Наконец, писал Кроче, нельзя было при населении страны в 28 млн. сузить число избирателей до полумиллиона. «Поступая так, они забыли о том, что было написано в книгах, которые они изучали, а именно, что пока не найдено другого средства приучать народ к свободе, т. е. вообще воспитывать его, кроме как предоставить этому народу свободу и дать ему возможность научиться ей на собственном опыте»{4}.
Внутри Правой были разные течения. В исследовании, основанном на парламентских документах, современный исследователь Альдо Берселли анализирует все правительства Правой, находившиеся у власти после объединения, и воздает должное тем, у кого слова не расходились с делом и кто стремился поступать в соответствии с принципами либерализма. По мнению Берселли, в борьбе между различными группировками внутри Исторической Правой «верх взяли консервативные элементы. Порой возникало намерение дать стране более либеральные структуры, но это осуществлялось плохо, отчасти из-за отсталости страны»{5}. В социально-экономическом отношении страна действительно была отсталой. Промышленность была развита слабо, система образования не отвечала требованиям времени. Экономическая политика Пьемонта привела к ухудшению положения масс Юга; возник так называемый «великий бандитизм», когда сторонники низложенной династии Бурбонов использовали крестьян и бывших солдат бурбонской армии в борьбе против правительства.
За время пребывания у власти Правая не сумела расширить социальную базу партии. Против блока торгово-промышленной и аграрной буржуазии Севера и некоторой части земельной буржуазии Юга была «действительная» («реальная») Италия: массы отсталых, неорганизованных, но недовольных крестьян, группы промышленных рабочих, разраставшиеся по мере развития индустрии, часть мелкой буржуазии и интеллигенции Юга. Попытки наиболее просвещенных деятелей Правой проводить серьезные реформы наталкивались на тупое сопротивление консервативных парламентских кругов. Они отказывались понять, что проведение реформ отвечало не только общенациональным интересам, но и интересам буржуазии.
И все-таки в середине 70-х годов перемены стали неотвратимыми. Надо было покончить с тормозящей развитие страны централизацией, реорганизовать систему управления, оздоровить государственные финансы, хоть как-то повысить жизненный уровень самых обездоленных слоев, заложить основы всеобщего обязательного и бесплатного начального образования. Берселли пишет, что, когда кончилась «эпоха героев» (Рисорджименто), наступила эпоха, требовавшая «позитивных деятелей». Новая эпоха требовала новых людей. Однако были ли такими новыми людьми деятели Исторической Левой?
Историческая Левая, как политическое течение оформившаяся также в 60-х годах, была более демократическим крылом тех же либералов. Расхождения программного порядка (в отношении налоговой практики и некоторых общедемократических реформ) носили частный характер. Кроме левой группы либералов, к Исторической Левой примыкали также некоторые бывшие сторонники Джузеппе Мадзини (1805–1872). Лидером Левой был Агостино Депретис (1813–1887). Формально он не входил в Партию действия Мадзини, но симпатизировал ей. (Кавур в свое время отзывался о Депретисе довольно иронически, хотя это было не очень справедливо.)
Для Джолитти понятия Правой и Левой были весьма условными. Он рассказывает, например, о том, что в какой-то момент внутри Правой происходили ожесточенные споры между консерваторами «старой школы» и людьми, более открытыми современным идеям, к которым принадлежал и Куинтипо Селла, один из лидеров Правой. Его настойчиво уговаривали перейти к Левой. «Если бы он послушался этого совета, то, возможно, стал бы главой всей Левой и это частично изменило бы весь последующий ход событий. Но, насколько известно, самые авторитетные деятели Правой убедили его не совершать этого шага»{6}. Следовательно, лидером Левой остался Агостино Депретис.
Сам Джолитти принадлежал к Левой, но его оценки Правой очень интересны. Правую, по мнению Джолитти, сформировали люди, достойные всякого уважения, патриоты, чье поведение было «продиктовано благородными гражданскими чувствами и высшими мотивами». Они были серьезны и компетентны, но столкнулись с большими трудностями, в частности в попытке оздоровить государственные финансы (это Джолитти всегда считал первостепенной задачей). Среди руководителей Правой были преимущественно северяне, пьемонтцы, кое-кто из Ломбардии и Эмилии и очень мало южан. А если и были южане, то они до объединения много лет провели либо в тюрьмах Бурбонов, либо в изгнании. Все это крайне достойно, но они «потеряли контакт с живой действительностью». Еще один недостаток: «Все они были идеалистами, воспитанными на общеевропейской культуре, и уже по одному этому не могли представить себе
Джолитти пишет: «Когда я стал депутатом в 1882 г., у власти находился Депретис, который в то время уже начал осуществлять особую политическую операцию, получившую название
До последнего времени резкое противопоставление Исторической Правой и Исторической Левой было для итальянской историографии традиционным и бесспорным, но потом этот тезис стал подвергаться сомнениям. В частности, историк-марксист Эрнесто Раджоньери доказывал, что социальная база Правой и Левой, проводимая ими политика не были радикально различны. Раджоньери писал: «Единственной почвой, на которой итальянская буржуазия, со всеми раздиравшими ее внутренними противоречиями, могла обрести какую-то сплоченность, было жестокое соблюдение общественного порядка, понимаемого как исключение из политической игры альтернативных социальных сил»{7}.
18 марта 1876 г. правительство Правой пало, не собрав в парламенте нужного числа голосов при обсуждении одного из законопроектов. Именно тогда к власти пришла Левая, и Депретис стал премьером. К этому моменту Историческая Левая разделилась на две фракции: Историческая Левая и Молодая (Конституционная) Левая. Принципиальные расхождения между ними были незначительными, главную роль играли личные взаимоотношения. День 18 марта 1876 г. провозгласили днем «парламентской революции», но Кроче называл его катастрофой. Он обвинял левых в неразборчивости, в беспринципности, в том, что они допускали в свою среду людей морально небезупречных, не обладавших высокой культурой. К трансформизму (он называл его также эклектизмом) Кроче относился с отвращением, и, конечно, сама легкость, с которой люди меняли политические привязанности, не могла не вызвать этого чувства. Раджоньери считает трансформизм не каким-то внезапно возникшим явлением, а продолжением давно происходившего процесса. (Примерно так же считал Джолитти.) Лидер социалистов Филиппо Турати (1857–1932) писал об «италийском нимбе», который состоял из «полукрасок, полупартий, полуидей и полуличностей».
Трезвый политик, Депретис вряд ли испытывал угрызения совести из-за трансформизма. Когда в период его пребывания у власти одна оппозиционная газета назвала итальянскую общественную жизнь болотом, Депретис заметил: «Но это совершенно верно, мы по уши погрязли в болоте». Депретис — лидер Левой — сам в своей практической политике неуклонно двигался вправо, и парламент, в общем, поддерживал это поправение. Будучи опытным тактиком, он безошибочно знал, когда ему угрожает неблагоприятное отношение парламента, и уходил в отставку
Джолитти считал Депретиса хорошим администратором, умевшим глубоко вникать в суть вопросов, ненавидевшим пустую декламацию, активным и лояльным человеком. «Он открыто сражался против своих оппонентов, но был доброжелательным, без тени злобности по отношению к кому бы то ни было. Когда я начал голосовать против него, он однажды спросил меня, почему я перешел в оппозицию. Я перечислил разные причины, а потом добавил, что меня не очень убеждает правительство опирающееся на некоторых весьма сомнительных людей. На это он возразил: «А вы уверены, что среди ваших друзей по оппозиции нет людей такого же типа?». «Наверное есть, — ответил я, — но мы в оппозиции лишь дружно говорим «нет», другое дело — как управлять страной»{8}.
Джолитти сначала примыкал к большинству, поддерживавшему Депретиса. Однако позднее он во главе группы депутатов из Пьемонта перешел в оппозицию, главным образом из-за несогласия с бюджетной политикой кабинета Депретиса.
Таким образом, поскольку ни Правая, ни Левая в первые десятилетия после объединения, находясь у власти, не могли позволить себе более «открытой» политики по отношению к альтернативным политическим и социальным силам, буржуазия неизбежно прибегала к сложной тактике лавирования, маневрам и компромиссам.
ДЖОЛИТТИ, КРИСПИ И МАРКИЗ
Еще в начале 80-х годов в сознании правящих классов Италии укоренилась мысль о необходимости расширения колониальной экспансии. Англия и Франция давно имели колонии, Германия также расширяла свои колониальные владения. Для итальянцев «присутствие в Африке» было не только вопросом престижа, но и связывалось с приобретением новых территорий. В Тунисе давно уже было много итальянцев — эмигрировавшие из Сицилии крестьяне и лица свободных профессий. Многие думали, что именно Тунис рано или поздно станет итальянской колонией, по Тунис захватила Франция, и это вызвало у итальянцев чувство острейшей обиды и вспышку антифранцузских настроений.
Действие перебросилось в Абиссинию (Эфиопия). Еще зимой 1869–1870 г. при несколько неясных обстоятельствах один бывший миссионер с согласия итальянского правительства приобрел от имени генуэзского судовладельца Рубаттино у предводителей одного из племен территорию, расположенную вблизи бухты Ассаб (провинция Эритрея) на берегу Красного моря. Весной 1882 г. правительство перекупило у общества «Рубатгино» его права на Ассаб, ставший, таким образом, официально первым колониальным владением Италии.
Впрочем, идеология колониальных захватов была разработана и сформулирована лишь через несколько лет. А во время истории с Ассабом тогдашний министр иностранных дел Манчини сказал, что Ассаб — всего лишь «торговая точка», хотя и добавил, что принципы, естественные для цивилизованных народов, нельзя автоматически применять «к диким или полудиким племенам». 1 января 1885 г. в журнале «Диритто» («Право») появилась сенсационная статья, в которой, по сути дела, провозглашалась «высшая справедливость» колониальной политики и конкуренции империалистических государств. «Цивилизованные державы» должны были проявлять активность, когда речь шла о res nullius[1] и о jus primi occupantis[2]. Тогда еще не было известно, что итальянское правительство уже решило направить в Абиссинию экспедиционный корпус, чтобы занять населенный пункт Массауа все в той же провинции Эритрея. Военная операция прошла удачно, но общественное мнение было встревожено. Принципиально против колониальной политики возражала только Эстрема (Крайняя Левая): социалисты, радикалы и республиканцы. Остальные спорили о направлениях экспансии: районы Средиземноморья или побережье Красного моря. Депретис ушел в отставку, но через две недели вернулся, пожертвовав министром иностранных дел.
Расширяя сферу влияния, итальянцы заняли еще несколько населенных пунктов вблизи Массауа. 26 января 1887 г. в местности, называвшейся Догали, на итальянский отряд из 500 человек под командованием подполковника Томмазо ди Кристофориса напал абиссинский рас (племенной вождь) Алула с 7000 воинов. И подполков-пик и его отряд погибли. Потрясенный Депретис сообщил об этом парламенту, но одновременно запросил ассигнований для доставки подкреплений в Африку. Против военных ассигнований выступил социалист Андреа Коста, повторив великолепные слова, произнесенные за несколько лет до того в германском рейхстаге Августом Бебелем: «Keinen Groschen und keinen Mann»[3]. Эта формула стала традиционной, итальянские социалисты повторяли ее и в XX в. Хотя законопроект прошел, Депретис почувствовал, что прежнее трансформистское большинство несколько поколеблено, и 8 февраля 1887 г. ушел в отставку. После кризиса, продолжавшегося несколько месяцев, Депретис создал свое последнее, восьмое министерство. Вот что писал об этом Джолитти будущий премьер-министр маркиз Антонио Старрабба ди Рудини (1839–1908): «Дорогой друг, это совершенно точно: образуется министерство одной Левой. Само по себе это не пугает и не должно пугать: Левая, конечно, будет лучше, чем покойное большинство. Только вот с парламентским правительством покопчено. Отныне у пас есть только персональное правительство Депретиса, который переходит от Правой к Левой, как настоящий конституционный монарх. Комментарии излишни»{9}.
В свое последнее министерство Депретис включил на амплуа министра внутренних дел и «сильной личности» Франческо Крис ни (1819–1901). Когда 29 июля 1887 г. Депретис умер, Криспи стал премьером. Он был первым южанином, возглавившим правительство объединенной Италии. Вначале на него возлагали большие надежды, хотя одна газета и писала, что на смену диктатуре старой лисы пришла диктатура старого волка. Став премьером, Криспи не только сохранил пост министра внутренних дел, по присоединил к нему и портфель министра иностранных дел, сосредоточив таким образом в своих руках огромную власть. Многое из того, что связано с личностью Криспи, не вполне ясно и как бы «проблематично», начиная с даты его рождения. Он происходил из среды торговой буржуазии, его предки переселились на Сицилию из Албании. По образованию юрист, успешно занимавшийся адвокатурой, Крпспи пожертвовал карьерой и личным благополучием во имя борьбы за объединение Италии.
В молодости он был другом Мадзини, формально входил в Партию действия, сражался в рядах «Тысячи» Гарибальди. После поражения революции 1848–1849 гг. сн 10 лет находился в эмиграции, странствовал по свету (Марсель, Мальта, Лондон, Париж, Афины, Лиссабон). Революционер и конспиратор, человек яркий, властный, он не придавал чрезмерного значения морали и не отличался скромностью. Вскоре после объединения Италии в одной парламентской речи он говорил о себе как о самом старом из политических деятелей, которые выдвинулись «со времен конспираций и великих битв». На вопрос, кто он — мадзинист или гарибальдиец — последовал ответ: «Я — Криспи». За плечами у него был по-своему уникальный жизненный и политический опыт, он верил в то, что ему суждено «спасти Италию». Этой верой он заражал других. Политически и психологически эволюция Криспи очень интересна. По мнению Джолитти, приняв в кабинете Депретиса пост министра, Криспи фактически покинул Левую и «вошел в орбиту трансформизма». Раджоньери кажется удивительным не то, что Криспи постепенно уходил вправо, а то, что при этом он «сохранял топ и хватку якобинца», а его концепция «политики, культуры и поведения» решительно отличалась от мировоззрения консерваторов и moderati (умеренных либералов).
Раджоньери сделал интересное замечание: «В начале эры империализма в истории различных европейских стран довольно часты случаи, когда люди из демократического лагеря становятся политическими деятелями, наиболее последовательно проводящими в жизнь политику господствующих классов». Поражение рабочего движения в революциях 1848–1849 гг. и позднее, во время Парижской коммуны, «позволили европейским господствующим классам везде понемногу осуществить значительное расширение своих руководящих кадров». И более того: «Контакт с массами, в котором были заинтересованы все, кто проводил империалистическую политику… делал этих перебежчиков из лагеря демократии драгоценными, порою ключевыми фигурами для реализации политики господствующих классов. Так что в этом смысле Криспи не исключение»{10}.
Крисни был убежден в «исторической функции» буржуазии, к «социальному вопросу» подходил с позиций просвещенного буржуа, к социализму относился отрицательно, называя его «тираническим», Грамши однажды назвал Криспи человеком новой буржуазии, но иронически заметил, что у Криспи была страстная и напыщенная концепция национального величия. Волевой и импульсивный, бесконечно уверенный в себе, Криспи был точно создан для того, чтобы стать диктатором. Ему ничего не стоило менять взгляды и совершать самые резкие повороты с величайшим апломбом. Всякий раз он был уверен в своей правоте. Искренняя любовь к Италии уживалась в нем с абсолютным цинизмом. Субъективно он, конечно, не ощущал себя циником (кстати, Криспи был тесно связан с масонами). Напротив: будучи искренне убежден в своей исторической миссии, Криспи считал себя вправе и решать и изменять решения. Как хороший юрист, он серьезно относился к вопросам управления и сделал много полезного. Но в экономике он разбирался слабо. Все вместе взятое причудливо уживалось в нем с подозрительностью, легковерием, навязчивыми идеями и вкусом к конспирации.
Маркиз ди Рудини считал, что Депретис ведет себя как конституционный монарх. Что касается Криспи, то он не считался не только с парламентом, но и с большинством своих собственных министров. В известной мере он прислушивался к мнению короля, так как принципиально был сторонником сильной монархии. Об этом он открыто заявил еще в 1864 г., когда разрабатывал программу Конституционной Левой. Как раз тогда произошел его разрыв с Мадзини, который продолжал упорно связывать все надежды с европейской революцией. А Криспи больше не верил в нее и хотел создать «прогрессивный блок» для поддержки монархии.
Придя в 1887 г. к власти, Криспи решил во что бы то ни стало поднять военный престиж Италии. В свое время он осудил экспедицию в Массауа, но после событий в Догали изменил мнение. Зимой 1887/88 г. итальянцы восстанавливали прежние владения в Эритрее. Начались острые разногласия между главнокомандующим итальянскими силами в Африке генералом Бальдиссерой и дипломатом Антонелли насчет того, как лучше осуществлять экспансию. Генерал был выдающимся военным и политическим деятелем, а Антонелли вел сложные интриги и добивался некоторых внешних эффектов. Психологически понятно, почему Криспи поддерживал последнего. 14 октября 1889 г. Криспи произнес нашумевшую речь, всячески превознося колониальную политику. 5 января 1890 г. был издан королевский декрет, по которому отныне итальянские владения на берегу Красного моря называются «Колония Эритрея» и управляются губернатором. Еще до этого итальянцы заключили с негусом Менеликом, провозгласившим себя «царем царей», договор, содержание которого из-за разночтений в тексте трактовалось по-разному. Италия считала, что она установила протекторат над теми районами Эфиопии, над которыми владычествовал Менелик. Но потом выяснилось, что Менелик иначе понимает договор и никакого протектората не признает. Это было серьезным поражением Криспи, но на этот раз он удержался у власти. Падение его первого кабинета было вызвано другими обстоятельствами и в конечном счете его темпераментом и поведением.
Джолитти почти два года был министром бюджета в кабинете Криспи; он проводил умную и терпеливую политику по оздоровлению финансов. На протяжении всей своей карьеры он всегда придавал финансовой проблеме решающее значение. Когда в свое время Джолитти выступил против Депретиса, это в большой мере объяснялось тем, что его возмущал «финансовый оптимизм» самого Депретиса и министра Мальяни, «человека веселых финансов», который проделывал поистине цирковые трюки, чтобы создать иллюзию благополучия. Джолитти принципиально был противником иллюзий. Он вышел из кабинета Криспи, так как менее благоразумные коллеги мешали Джолитти проводить его линию. Тогда Криспи назначил на этот пост Бернардино Гримальди, который 28 января 1891 г. внес на рассмотрение парламента несколько законопроектов, увеличивавших налоговое бремя. 31 января во время прений один оратор напомнил, что Правая вела умную финансовую политику. Криспи, во власти одного из своих импульсивных порывов, заявил, что внешняя политика Правой была трусливой. Депутаты Правой вскочили с мест и начали осыпать Криспи оскорблениями за то, что он задел «священные воспоминания». При голосовании правительство понесло поражение. «Падение своего кабинета подготовил, сам того не желая, именно Криспи, который, все дальше отходя от Левой, бессознательно обеспечил победу Правой», — писал Джолитти.
Премьер-министром стал маркиз ди Рудини. «Когда маркиз ди Рудини сформировал свое первое правительство, он считался главой Правой, — писал Джолитти. — Это объяснялось тем, что уже исчезли другие, более выдающиеся люди, а также тем, что у него было достойное прошлое». Поясним: в 1866 г., когда маркиз был синдаком (мэром) Палермо, там вспыхнул мятеж, спровоцированный сторонниками Бурбонов. Маркиз проявил большое мужество, и многие сторонники Правой решили, что у них появился лидер. Он стал делать быструю карьеру. Франческо Де Санктис саркастически писал: «Он пришел в парламент как чудо-ребенок. Ребенок остался, но чудо исчезло». Первый кабинет маркиза продержался около года. Ди Рудини просил Джолитти войти в состав правительства, но тот отказался. Во-первых потому, что это был кабинет Правой, а во-вторых потому, что Джолитти не выносил одного деятеля (Джованни Никотеру), который стал бы его коллегой. «Но ведь я его переношу», — заметил маркиз. Ответ в стиле Джолитти: «Могу в таком случае пожалеть вас, но не могу последовать вашему примеру». Это, видимо, не заносчивость, а нечто более серьезное. Джолитти писал о маркизе: «Он был настоящим джентльменом, вежливым и тонким человеком, обладавшим не богатой, но, безусловно, выше среднего культурой. У него не было опыта, и он никогда не приобрел его, он не умел руководить ассамблеями»{11}.
Когда кабинет пал, началась обычная лихорадка, король просил Джолитти сформировать правительство, и он приступил к этому 10 мая 1892 г. Это было не просто: следовало соблюсти пропорцию между Пьемонтом и остальными областями, учесть личные взаимоотношения, возможную лояльность или нелояльность будущих министров к самому Джолитти. Вместе с тем «человек из Дронеро» хочет сформировать кабинет с отчетливо демократической программой. Социалистическая партия будет создана лишь в августе 1892 г., но Джолитти прекрасно понимает растущую силу рабочего движения. Его намерение «решительно и конкретно применять демократические принципы» вызвано не соображениями конъюнктуры. Еще в 1886 г., во времена Депретиса, при вторичном избрании в парламент Джолитти в своей предвыборной речи заявил, что нация может проводить либо «политику силы», либо демократическую. «Политика силы» требует крупных военных расходов, большого налогообложения и сильного правительства. Демократическая означает сокращение военных расходов, уменьшение налогов, развитие индустрии и земледелия, улучшение народного образования, повышение уровня жизни и установление демократических свобод. Для Италии, по мнению Джолитти, возможна лишь демократическая альтернатива.
За Джолитти голосовали все, кроме двух «сторонников правительства». Сипдак селения, в котором жили эти двое, извинился перед Джолитти за то, что не было единогласия, но заверил, что это не повторится: «В селении узнали, кто эти двое, и обошлись с ними так, что они решили эмигрировать во Францию». На что Джолитти возразил, что это уж слишком. Он пишет с юмором, но когда наступит «эра Джолитти», его манипулирование предвыборной борьбой станет виртуозным.
Правительство, сформированное Джолитти почти исключительно из деятелей Левой или левого центра, предстало перед парламентом 25 мая 1892 г. и было принято без энтузиазма. Это относилось не только к программе правительства, но и к Джолитти лично. Все признавали его компетентность, но в отличие от своих предшественников он не был участником Рисорджименто и пришел в большую политику из прозаического административного аппарата. Депутатам, привыкшим к риторике, не нравилась даже его манера говорить: содержательно и сухо, без фиоритур. Резолюция о доверии правительству: 169 — за, 160 — против. Джолитти подает в отставку, но король не принимает ее и предоставляет Джолитти возможность распустить парламент.
Новые выборы состоялись 6 ноября. На сей раз Джолитти использовал все методы — от подкупа до шантажа. Парламент оказался примерно таким, какой был ему нужен, с сенатом получилось хуже. Однако неожиданно разразился грандиозный скандал. Еще когда Джолитти был министром бюджета, Криспи рекомендовал ему некоего Бернардо Танлонго, управляющего Римским банком. Позднее Танлонго стал сенатором. Банковские скандалы в Италии продолжались с 1889 по 1893 г. Безудержные банковские спекуляции происходили на фоне тяжелого аграрного, а позднее общеэкономического кризиса. Большие злоупотребления существовали и в деятельности шести эмиссионных институтов.
Банки контролировались министерством сельского хозяйства, промышленности и торговли. В июне 1889 г. тогдашний министр Мичели поручил сенатору Джузеппе Альвизи, пользовавшемуся безукоризненной репутацией, с помощью чиновника казначейства Биаджини обследовать деятельность банков. Вскрылись колоссальные злоупотребления. Так, «Римский банк втайне напечатал банковских билетов на 9 млн. лир и допустил противозаконное превышение обращения банковских банкнотов на 25 млн. лир. Тайный выпуск 9 млн. лир должен был помочь скрыть банковскую недостачу, которую немедленно после ее обнаружения фиктивным образом устранил Бернардо Танлонго, управляющий банком»{12}. Кроме того, банк не мог взыскать крупные ссуды, которые были даны под векселя многим политическим деятелям, министрам, самому Криспи и его жене.
Альвизи представил доклад главе правительства Криспи и хотел опубликовать результаты расследования, но уступил настойчивым просьбам не разглашать все это, «чтобы не волновать страну». Совет министров в целом тоже не был оповещен, и трудно сказать, кто, кроме Криспи и Мичели, был в курсе дел. Джолитти утверждал, что он ничего не знал. Гром грянул, когда Джолитти уже был премьером.
На парламентском заседании 20 декабря 1892 г. Наполеоне Колайанни (1847–1921), известный общественный деятель, социолог, выступил с разоблачениями. Впечатление было потрясающим. Было предложено парламентское расследование, но Джолитти предпочел административное, как более объективное. 30 декабря была создана комиссия во главе с сенатором Гаспаре Финали.
Арестовали Танлонго и кассира Римского банка, затем других. Парламент дал санкцию на арест одного депутата, подозреваемого в том, что он получил огромную взятку от банка, но депутат этот, Рокко ди Дзерби, внезапно умер. Предполагали самоубийство, но это не было доказано. В поезде был убит маркиз Нотарбартоло, бывший директор Сицилианского банка, позднее, после ухода с этого поста, выступивший с разоблачениями. Подозревали мафию, но так и не нашли концов. С исключительной энергией и дерзостью начал действовать Криспи. В этот момент он видел в Джолитти своего главного врага. Против Джолитти велись интриги и в королевском дворце.
Джолитти внес на обсуждение парламента 20 марта 1893 г. одновременно доклад комиссии Финали и законопроект о реорганизации банков. К докладу Финали был приложен запечатанный пакет со списком должников, которым банки по тем или иным причинам покровительствовали. Чтобы ознакомиться со списком, был назначен специальный комитет. Джолитти не возражал: он был убежден, что после проведенного административного расследования никому не удастся уйти от ответственности. Но 23 ноября комитет представил доклад, неблагоприятный для Джолитти. Он лично ничем не был скомпрометирован, но его обвиняли в том, будто он знал о содержании доклада Альвизи — Биаджини и скрыл это, а также что он содействовал назначению Танлонго сенатором, и т. д. Джолитти решительно опроверг все обвинения, но тотчас ушел в отставку, чтобы иметь возможность защищать себя, если понадобится, будучи простым депутатом, а не премьер-министром.
В архиве Джолитти сохранился «черновик неотправленного письма к избирателям», датируемый, по-видимому, второй половиной ноября или первой половиной декабря 1893 г. Документ исключительно интересен. Он начинается сухим обращением «Избиратели!», в нем точно, подробно и убедительно излагается вся история с Римским банком (это тогда называли «моральный вопрос»). Джолитти пишет о том, как на пего нападали и клеветали и как некоторые друзья удивлялись его равнодушию. А вел он себя так потому, что знал движущие мотивы клеветников: «Бывают порицания, делающие подвергающимся им людям честь; бывают похвалы, которых надо стыдиться»{13}.
На некоторое время Джолитти ушел в тень. Многие думали, что его политическая карьера окончена, и злорадствовали. У него были сильные и влиятельные враги, были явные и тайные недоброжелатели, но были и сторонники, верившие в его звезду и хранившие ему верность и в то время, когда формально он был всего лишь рядовым депутатом. Однако и в период внешней пассивности «человек из Дронеро» всегда был в фокусе, всегда был как бы точкой приложения сил. Вокруг него клубились страсти и плелись интриги, против пего замышлялись злобные заговоры. Но сам он с присущими ему хладнокровием и трезвостью судил о расстановке политических сил и действовал, как всегда, обдуманно. «Эра Джолитти» была впереди, до нее оставались считанные, но очень трудные для Италии, годы.
ТЕ ЖЕ ПЕРСОНАЖИ И ГЕНЕРАЛ ПЕЛЛУ
После того, как Джолитти ушел в отставку, к власти опять вернулся Франческо Криспи. Еще при Джолитти, в 1893 г., на Сицилии вспыхнуло мощное народное движение сицилианских фаши[4], в котором участвовали крестьяне и рабочие серных рудников. В то время к Джолитти явились делегаты крупных сицилианских землевладельцев с требованием распустить фаши. Однако Джолитти был убежден, что волнения вызваны тяжелым положением на Юге, и, кроме того, был принципиальным противником крутых мер. После его ухода в отставку, «консервативные элементы, сплотившиеся вокруг Криспи, как вокруг своего человека, добились желаемого». Криспи и его окружение, отчасти и для того, чтобы отвлечь внимание от политических и моральных вопросов, связанных с банковскими скандалами, «были очень заинтересованы в том, чтобы преувеличить размеры опасности, дабы потом предстать в ореоле спасителей общественного порядка и существующих институтов»{14}.
Криспи уверял парламент (и, возможно, сам в это верил), что существует заговор, в котором замешаны французы и русские. Они хотят оторвать Сицилию от Италии и для этого провоцируют народные волнения, спекулируя на некоторых действительно имеющихся трудностях. Чтобы скомпрометировать движение, в ход было пущено все, от фальсификации документов до засылки провокаторов. Уже после того, как посланный на Сицилию с неограниченными полномочиями генерал Морра ли Лавриано жестоко подавил движение фаши, Криспи, под предлогом «борьбы с анархизмом», провел через парламент «исключительные законы», фактически направленные против социалистов и против всех демократических организаций. Это вызвало большое возмущение и сплотило идейных противников Криспи. Однако он удержался у власти: ему удавалось как-то гипнотизировать парламент.
Тем временем суд, к великому негодованию общества, полностью оправдал Танлонго и других обвиняемых по делу Римского банка, и Криспи решил, что настал благоприятный момент, чтобы свести счеты с Джолитти. Совершенно в духе мафии началось с предупреждения. Один депутат из окружения Криспи доверительно сообщил Джолитти, что если он прекратит свою оппозицию правительству, у него не будет никаких неприятностей. «Я ответил ему, — вспоминает Джолитти, — что никак не могу изменить свою линию поведения, так как она продиктована политической последовательностью, а не личной враждой». После этого Криспи начал действовать. Были привлечены к ответственности полицейский комиссар Фельцапи и несколько чиновников, в свое время производивших обыски у Танлонго и компании. Их обвинили в том, будто они, действуя в интересах Джолитти, изъяли тогда ряд документов и скрыли их. При этом им дали понять, что все будет в порядке, если они дадут показания против Джолитти.
Чтобы организовать все это, Криспи привлек своего министра юстиции. Джолитти подробно пишет об этой истории: «Министр юстиции Календа деи Тавани нечаянно признался во всем. Перед лицом всего парламента, отвечая на запрос, он произнес фразу, ставшую знаменитой: «Надо было preparare l’ambiente (буквально: подготовить обстановку)»{15}. Ясно, что речь шла о большой инсценировке. Фельцани обратился к Джолитти за помощью, и тот, во-первых, дал формальное заявление для вручения следствию, а во-вторых, написал письмо королю. Изложив все обстоятельства, он дал свою оценку делу: «Меня лично все это не волнует, я могу доказать ложность любого из этих обвинений. Если я до сих пор воздерживался, то лишь для того, чтобы не вызывать еще большие скандалы, чем те, что уже произошли… Скандальное оправдание воров, укравших миллионы, к сожалению, создало нашей стране плачевную репутацию и показало неимущим классам, что в Италии уголовные законы не распространяются на крупных преступников. Теперь к этому добавляется доказательство, что в Италии не только оправдывают крупных преступников, но что они при помощи украденных миллионов могут заставить привлечь к судебной ответственности тех, кто их раскрыл, разоблачил и засадил в тюрьму»{16}.
Потом начался скандал со знаменитым «пакетом Джолитти», содержавшим документы, компрометировавшие Криспи. Пакет этот Джолитти чуть не насильно передал парламенту. Криспи не допустил прении и устроил четырехмесячную «паузу» в работе парламента. Во время таких перерывов депутаты не пользуются парламентской неприкосновенностью, и Криспи хотел, воспользовавшись этим, привлечь Джолитти к суду все по тем же сфабрикованным обвинениям. Ничего из этого не вышло, Криспи распустил парламент, назначив выборы на 26 мая 1895 г. Несмотря на все ухищрения противников, Джолитти был избран вновь.
Новый состав парламента был довольно благоприятным для Криспи, но его репутация все же была подорвана. Тем временем приближались трагические события в Африке. Прежде эти дела словно отошли на задний план, но итальянские войска занимали африканские территории, дипломаты лавировали между враждующими племенами, т. е. практически на протяжении 1895 г. между Италией и Абиссинией с переменным успехом шла война.
Криспи слал из Рима приказы и контрприказы, в парламенте и в стране крепла оппозиция африканской политике правительства, но события в Эритрее развивались. Предсказать их зачастую было невозможно. 25 февраля 1896 г. Криспи послал губернатору Эритреи генералу Баратьери знаменитую телеграмму: «Это не война, а военная чахотка; мелкие стычки, в которых мы всегда уступаем противнику; безрезультатная трата героизма. Не будучи на месте, не могу давать советы, но констатирую, что кампания ведется без заранее разработанного плана, и хочу, чтобы он был. Мы готовы идти на любые жертвы во имя спасения чести армии и престижа монархии»{17}. Войска были тогда сосредоточены вблизи Адуа. 1 марта итальянцы потерпели катастрофическое поражение в бою с армией Менелика II. Почти 5 тыс. человек было убито, множество ранено и взято в плен. Это было воспринято как величайший национальный позор. Перед лицом общего горя и обрушившегося на него презрения Крпспи даже не пытался оправдаться. 5 марта 1896 г. он подал в отставку. Кончилась история одной диктатуры, кончилась драматично и бесславно.
Приведем несколько суждений о Криспи. В корреспонденциях для газеты «Лейпцигер фольксцайтунг» Антонио Лабриола, современник событий, подчеркивая реакционный характер деятельности Криспи, писал: «…если Крпспи хочет и дальше следовать по пути реакции…»; «…сам себя избравший диктатором Криспи…»; «…чтобы спасти честь, пардон, бесчестие Криспи…». Историк-марксист Раджоньери писал, что «империализм Криспи был непоследователен, а средства не соответствовали цели». Итальянский прогрессивный историк Джампьеро Кароччи заметил, что, несмотря на добрые намерения Криспи, его политика «привела лишь к тому, что общее положение радикально ухудшилось».
Яркий портрет Криспи дал Кроче. Хотя идеалом Криспи был Бисмарк, сам он не был деятелем такого масштаба. Но он фанатически верил в свое призвание. Если что-нибудь не выходило, виноватыми всегда оказывались другие. Случалось, его не просто обвиняли, но уличали в аморальности, например в двоеженстве{18}, но он каким-то образом всегда удерживался на политической авансцене. «Чего ждало от него общество?» — задает риторический вопрос Кроче. И отвечает: «Ничего, кроме так называемой энергии, и он со своей стороны не мог предложить ничего, кроме той формальной энергии, которой от него требовали». Криспи не был ни пророком, ни предтечей. «Он был политическим деятелем, не выходящим за рамки общества своего времени, связанным с силой и бессилием этого общества, с его желаниями и прихотями. Как и это общество, он мог следовать по определенным путям, колеблющийся и непоследовательный тогда, когда колебалось и было непоследовательным общество. В мыслях своих он как будто оставался верным идеям просветительства и Общественного договора, но, как часто происходит с такими абстрактно мыслящими людьми, его темперамент и действия были авторитарными»{19}.
Через пять лет после ухода с политической сцены Криспи умер, заброшенный и ненавидимый, сохраняя уверенность в том, что он все делал для блага родины, по враги Италии (и его личные враги) привели страну на край гибели. «Я не живу, я прозябаю, — писал он в 1897 г., — и когда я остаюсь один, а это бывает часто, мой ум подобен бурному морю, в котором мысли громоздятся и сталкиваются. Когда я думаю о том, что случилось, и все потому, что я служил своей стране, мне кажется, что я брежу».
После падения Криспи к власти вернулся маркиз ди Руди и и. Джолитти поздравил его и обещал поддержку «своих друзей». Опять, как и в первый раз, на ди Рудини возлагались некоторые надежды. Однако консервативное крыло Правой стало еще более влиятельным. В последние годы пребывания Криспи у власти острота «социального вопроса» неуклонно возрастала, в центральных учреждениях и на местах царили беззакония, интриги и коррупция. Буржуазия вступила в полосу «большого страха», ибо народное недовольство проявлялось все более настойчиво и открыто. Идея «сильной руки», всегда присутствовавшая в правящих кругах, отнюдь не была забыта.
В новогоднем номере авторитетного журнала «Нуова антолоджиа» («Новая антология») (1897 г.) появилась статья «Вернемся к статуту». (Подразумевался так называемый Альбертинский статут — очень умеренная и консервативная конституция 1848 г.) Статья была подписана «Один депутат». Автор ее — крупный государственный деятель Сидней Соннино (1847–1922). Смысл сводился к тому, что парламентский режим в Италии совершенно дискредитирован и нужна «реорганизация всего государства». Хотя Кроче утверждал, будто Соннино не стремился к «цезаризму», явно имелся в виду какой-то вариант авторитарной власти. Программа Соннино была диаметрально противоположной той, которую еще в 1886 г. изложил перед своими избирателями Джолитти. Разным было все: мышление, отправная точка рассуждений, политические взгляды обоих деятелей.
К концу XIX в. бурно развивается итальянская промышленность. Вышли на международную арену промышленные гиганты. Рабочее движение, его политические и профсоюзные организации превратились в реальную силу, возросло влияние Социалистической партии. Усиливалось и влияние прогрессивного крыла католиков. Классовые противоречия неуклонно обострялись. Осенью и зимой 1897–1898 г. в связи с тяжелым экономическим положением во многих итальянских городах произошли массовые выступления трудящихся.
Кульминацией классовых битв явились майские события в Милане (1898 г.). Ди Рудини послал туда генерала Бава-Беккариса, дав ему такие же неограниченные полномочия, какие за несколько лет до того Криспи дал генералу Морра ди Лавриапо, подавившему движение сицилианских фаши. В городе были воздвигнуты баррикады, шли уличные бои, было много убитых и раненых. Король прислал Бава-Беккарису телеграмму и наградил его высшим орденом савойской династии «за вклад в спасение национальных институтов и цивилизации». Баррикадные бои продолжались пять дней. После событий в Милане состоялось 129 судебных процессов. По всей стране были произведены аресты, закрыты демократические газеты, распущены все организации, которые так или иначе могли показаться подозрительными и опасными.
Значение майских событий исключительно велико. Исследования последних лет дают основания предполагать, что весной 1898 г. буржуазия подготовляла самый настоящий государственный переворот с целью ликвидации конституционных норм. Известно, что ди Рудини подготовил проект соответствующего королевского декрета. Но, в то время как королева Маргерита и двор требовали крайних мер, король колебался. Историк-марксист Гастоне Манакорда пишет, что попытка ди Рудини перейти от эпизодических репрессий к постоянно-реакционному режиму глубоко видоизменила взаимоотношения между государством и гражданами.
Католический историк Габриэле Де Роза точно оценил майские события: в громе выстрелов генерала Бава-Беккариса «кончилась традиция умеренной политики, подозрительной, замкнувшейся в аристократической защите ценностей Рисорджименто, не подготовленной к тому, чтобы считаться в фактических масштабах государства с большими силами рабочего и крестьянского протеста. Два страха господствовали отныне над умами либерального правящего класса, льстивого, солдафонского, больного авторитаризмом». Это был страх перед социалистами и перед непримиримыми католиками, «которые отказывались прийти на помощь умеренному либеральному строю, словно только и ждали его гибели»{20}.
Джолитти, иронически замечая, что правительства ди Рудини казались настоящим калейдоскопом — так часто он заменял одних министров другими и «штопал прорехи», пишет, что, пытаясь удержаться у власти после майских событий, маркиз произвел очередное rimpasto[5], по ему удалось оттянуть крах только на 23 дня. Потеряв большинство в парламенте, ди Рудини ушел в отставку, и на этом его политическая карьера навсегда закончилась. Характеризуя период, когда Криспи и ди Рудини попеременно сменяли друг друга, Джолитти заметил, что вне зависимости от намерений и заявлении все это, по-существу, было попыткой найти консервативное и реакционное решение затяжного материального и морального кризиса, переживаемого страной. Консерваторы были настолько охвачены паникой после майских событий в Милане, что вообще не понимали, как глубоки перемены, происшедшие в общественном сознании. Много лет спустя Пьеро Гобетти (1901–1926), один из самых ярких представителей либеральной мысли, беспощадно и гневно писал об эволюции Исторической Правой: «Она превратилась в изворотливую партию неофитов, осуществлявшую свои опекунские обязанности, обманывая подданных разными фокусами и сделками в социальной области»{21}.
Джолитти с большим возмущением писал о тех политиках конца XIX в., которые хотели, чтобы их считали духовными преемниками и наследниками Исторической Правой и графа Кавура. Он писал: «Ссылаться на имя Кавура для того, чтобы проводить реакционную политику, нарушая свободы, значило предпринимать самую дерзкую попытку фальсификации истории»{22}.
После падения ди Рудини правительство возглавил генерал Луиджи Пеллу (1839–1924), пользовавшийся репутацией одного из наиболее либерально настроенных военных, в частности потому, что отказался во время волнений 1897–1898 гг. ввести осадное положение в Бари, где он тогда командовал округом. Придя к власти, он но только обещал провести некоторые реформы, но и кое-что сделал: вновь стали выходить левые газеты, были восстановлены распущенные организации и т. д. Мемуаристы подчеркивают честность и лояльность Пеллу, однако довольно скоро он «перешел на другие рельсы». 4 февраля 1899 г. генерал представил парламенту проект «исключительных законов», которые фактически уже проводил.
Нет единого мнения в анализе причин неожиданных перемен в политике Пеллу. Джолитти считал, что генерал уступил давлению и запугиванию со стороны наиболее консервативных парламентариев и, возможно, сам находился под впечатлением того, что, несмотря на репрессии 1898 г., рабочее и социалистическое движение продолжало распространяться по всей Северной Италии. Некоторые исследователи пишут, что Пеллу «недоставало широты взглядов», другие — о влиянии Соннино и двора. Факт тот, что большинство парламентариев не желало более мириться с авторитарными методами, конфликты между Пеллу и депутатами становились все ожесточеннее.
В апреле 1900 г. депутаты Эстремы демонстративно покинули зал заседаний, а левый центр пригрозил, что поступит так же, если правительство Пеллу «не прекратит свою тиранию». Образовался широкий оппозиционный блок: объединились Эстрема и левое крыло либералов. Попытка Пеллу ограничить права парламента показывала, что он исходит из концепции, изложенной в статье Соннино, т. е. из «манифеста консерваторов». Не только депутаты, но и активная часть общественного мнения возражала против политики генерала. Пришлось назначить новые выборы, и, когда стало ясно, что Пеллу дискредитирован, в июне 1900 г. его кабинет ушел в отставку.
Манакорда так характеризует этот исторический период: «Отныне в центре политической борьбы между правительственными партиями оказывается дилемма: какую позицию занять по отношению к организованному рабочему движению. Классовая борьба вошла в парламент как компонент борьбы за власть. Не потому, что возникла альтернатива перехода власти к небуржуазным силам (даже социалисты об этом и отдаленно не помышляли), а потому, что перед правительственными партиями возникло два возможных варианта отношения к классовой борьбе. Выбор шел между реакцией и узаконением социализма в рамках конституционной монархии, что повлекло бы за собой такое же решение по отношению к организованному католическому движению». И дальше: «Отныне в стане реакции встречаются (независимо от соперничества в борьбе за власть) все те, кто считает «красных» и «черных» противников стоящей у власти буржуазии врагами нации, все те, кто усматривает в движении народных масс, руководимых католиками или социалистами, покушение на Рисорджименто И они отвергают этих «врагов существующих институтов, захлопывают перед ними дверь. Другая партия, персонификацией которой явится Джолитти, будет, напротив, стремиться абсорбировать всякую внеконституционную оппозицию в рамках либеральных институтов, предлагая классовой борьбе другой выход»{23}.
Создание переходного правительства после падения Пеллу было, быть может, неизбежным. Премьером был назначен 80-летний председатель сената Джузеппе Саракко, человек безликий, стоявший на умеренно консервативных позициях и «уважавший законы», Назначение его свидетельствовало о некоторой растерянности: видимо, король понимал необходимость изменения методов управления страной. Но через несколько недель после назначения нового премьера король был убит.
Это произошло 29 июля 1900 г. в г. Монца, куда Умберто I приехал взглянуть на спортивные состязания. Он возвращался в открытой коляске. Неожиданно из толпы к коляске приблизился молодой человек и выстрелил из револьвера три или четыре раза. Король скончался через 15 минут. Стрелявший в него Гаэтано Бреши, анархист, приехал из США специально для того, чтобы «отомстить за многие несправедливости». Известны протоколы судебного заседания и отклики печати. Бреши был 31 год, его описывают как красивого, очень уверенно державшегося человека. Говоря о мотивах убийства, он упомянул о репрессиях на Сицилии и в Милане. В ответ на замечание председателя суда, что репрессии осуществляло правительство, Бреши возразил, что король подписывал соответствующие декреты: «Я хотел отомстить за жертвы; кроме того, я хотел отомстить за самого себя, из-за тяжелой жизни вынужденного эмигрировать. Когда в Патерсоне (США, штат Нью-Джерси. —
В Италии не было смертной казни, и Бреши приговорили к заключению. По официальной версии он повесился в тюрьме 22 мая 1901 г. Кто знает, было ли это самоубийством? Помимо осуждения Гаэтано Бреши, репрессий в стране не было. Через несколько недель после вступления на престол Виктор Эммануил III, сын убитого короля, заявил, что он намерен восстановить мир внутри страны и добиться «единения всех людей доброй воли». Это было прелюдией к «эре Джолитти».
ДУХОВНАЯ АТМОСФЕРА ПОСТРИСОРДЖИМЕНТО
Несколько поколений патриотов, участников движения Рисорджименто, политически сражались под разными знаменами, но все они сходились на центральной
Современный философ-марксист Альберто Азор Роза высказывает мысль, что в годы борьбы за объединение некоторая расплывчатость идеологии Рисорджименто способствовала сближению позиций различных групп. Но позднее, когда цель была достигнута, наступили отрезвление и разочарование. Характерно письмо, которое знаменитый поэт Джозуэ Кардуччи (1835–1907), республиканец и гарибальдиец, кумир интеллигенции и молодежи, впоследствии ставший консерватором, адресовал другому видному деятелю Рисорджименто, известному литератору и организатору культуры Арканджело Гислерп: «Кажется ли вам прекрасной эта Италия? Я лично не считаю ее прекрасной, но, чтобы не вносить горечь в сердца других, молчу и буду молчать…».
Процесс переоценки ценностей Рисорджименто, охвативший интеллигенцию, был длительным. Напомним, что в период объединения Италии политические институты в большинстве европейских стран были либеральными, и, несколько обобщая, можно сказать, что господствующей политической философией была либеральная и демократическая философия, исходившая из бессмертных принципов Великой французской революции: свобода, равенство, братство. Капитализм в ранней стадии своего развития политически ориентировался именно на либеральную доктрину. На практике, разумеется, идеология чистого либерализма (Азор Роза предлагает термин «абсолютный либерализм») может развиваться как в сторону демократического, так и в сторону консервативного либерализма. В Италии после объединения существовали две тенденции: либеральная и демократическая. Но внутри каждой из них были многочисленные оттенки, а в процессе исторического развития происходили сложные изменения.
Приведем еще одно письмо, которое известный экономист и политический деятель Маффео Пангалеони (1857–1924) отправил Наполеоне Колайанни. (Мы говорили о нем в связи с банковскими скандалами.) Письмо звучит как настоящий манифест. Рефрен — горький упрек окружающему: где настоящие люди? «Где те, кто хочет свободы мысли и действия (только не преступного)
Энергия и горечь этого письма (личные письма часто красноречивее текстов для печати) показывают настроения той части итальянской интеллигенции периода Пострисорджименто, которая вне зависимости от партийной принадлежности была глубоко предана либерализму как философской этической доктрине. Маффео Панталеони не был ни католиком, ни социалистом, он отстаивал идею свободы для всех. И людей, подобных Панталеони, было немало. Это были люди, родившиеся в конце 50-х годов и, следовательно, сформировавшиеся вне духовной атмосферы Рисорджименто. Они не были связаны иллюзиями, мифами и риторикой героического прошлого, не были романтиками и чуждались абстракций. В философском смысле их поколение отошло от идеалистической философии и подняло на щит позитивизм, прощая ему все наивности и упрощения за его серьезность и тягу к конкретному.
Эти люди верили в прогресс и хотели основательных реформ. Авторитетные социологи и экономисты проводили обследования и получали объективную картину общества — картину, которая не могла обнадеживать: безграмотность, слабое развитие промышленности, отсталое сельское хозяйство, использование детского труда, исключительно низкий уровень жизни народных масс. Люди, о которых мы говорим, уважали данные науки. Их критика существовавшей системы была, как выразился один итальянский автор, одновременно научной, политической и моральной. Они никак не могли считать свою Италию «прекрасной».
В эти годы повышенного интереса к социологии и общественной психологии позитивизм в равной мере оказывал влияние и на буржуазную интеллигенцию, и на социалистов «второго поколения»[6]. Современный философ Эудженио Гарэн писал, что у позитивизма была большая заслуга: он предложил тем группам интеллигенции, «которые осуществили объединение в борьбе с церковью, хорошую, выглядевшую вполне респектабельно замену традиционной религии»{27}.
Что касается социалистов, то большинство руководителей основанной в 1892 г. Социалистической партии тоже воспитывались на философии позитивизма. Правда, философ и мыслитель Антонио Лабриола (1842–1904), которого называют первым итальянским марксистом, в своих теоретических трудах и лекциях яростно боролся с позитивизмом. Но Лабриола предпочитал оставаться «философом партии» и не принимал участия в ее практической деятельности. Итальянский социализм с самого начала носил ярко выраженный эволюционистский и гуманитарный характер. Однако идеи научного социализма, которые утвердились в общеевропейской политической мысли в особенности на протяжении 1870–1880 гг., имели огромное значение и для Италии. Кульминация приходится на пятилетие 1890–1895 гг., когда Энгельс с поразительным тактом и терпением руководил итальянским социалистическим движением.
Самим фактом своего существования социалистическая мысль требовала от буржуазии и ее идеологов, от буржуазной интеллигенции, чтобы те со своей стороны предложили обществу свою систему ценностей. И не только в решении социальных и экономических вопросов. Политически вполне понятно, почему Джолитти рассматривал трансформизм как неизбежность. И, конечно, правы те, кто рассматривает трансформизм не как обособленный феномен, а как завершение длительного и сложного процесса.
Но подойдем к трансформизму с другой точки зрения, подумаем о психологическом моменте. В атмосфере возраставшего разочарования («кажется ли вам прекрасной эта Италия?») интеллигенция не могла воспринимать трансформизм иначе как беспринципность, как отказ от каких-то идеалов. Трансформизм означал, что старые политические формулы утратили свой вес и смысл, что на смену «благородному идеализму» пришла достаточно неприглядная с моральной точки зрения практика эклектизма — синоним, предложенный Кроче. Потом, как мы знаем, началась полоса авторитарного правления, «криспизма». Затем банковские скандалы, годы, когда, как писал много лет спустя Луиджи Пиранделло, «с небес Италии падала грязь». По свидетельству современного историка Франко Каталано, в последнем десятилетии XIX в. самоубийства, особенно в среде интеллигенции, «стали подлинной социальной проблемой».
Кроче писал, что в те годы образованное итальянское общество, в частности молодежь, испытывало чувство глубокой неудовлетворенности и тоски. Не было ясных целей, не было уверенности в средствах для достижения даже ограниченных целей, не было
Потом, однако, положение решительно изменилось благодаря деятельности Антонио Лабриолы и развитию социалистической мысли и социалистической печати (в частности, журнала Турати «Критика сочиале» и основанной в конце 1896 г. газеты «Аванти!» («Вперед!»)). В том же году была проведена анкета об отношении к социализму, охватившая 194 деятеля культуры: 105 писателей, 63 ученых, 26 художников. Безоговорочно
Важно то, что в эти годы именно Социалистическая партия выступает как носитель высоких этических ценностей. Деятели этой партии импонировали даже идейным противникам своей серьезностью, компетентностью, бескорыстием, самоотверженностью. Приведем лишь два примера. 31 декабря 1891 г. Вильфредо Парето (1848–1923), видный социолог и экономист, пишет Колайанни: «Я не социалист и сожалею об этом». Второй пример: 16 апреля 1897 г. Папталеони писал, что ему хотелось бы созвать в Швейцарии конференцию, посвященную изучению взглядов итальянских социалистов. Это дань восхищения и доказательство морального престижа, которым пользовались социалисты.
Серьезные представители итальянской буржуазной интеллигенции, стоявшие на совершенно иных позициях, с большим вниманием и интересом относились к социалистической альтернативе. Азор Роза справедливо считает, что самый факт существования Социалистической партии ставил задачу создания буржуазных партий нового типа по сравнению с политическими объединениями Рисорджименто и Пострисорджименто. Возникла также необходимость разработки таких «культурных постулатов» (термин Азор Розы), которые в наибольшей степени соответствовали бы веяниям времени. По мысли Азор Розы, ситуация, возникшая в Италии в конце XIX в., — «классический пример того, как политика определяет культуру». Пока оппозиция правящим классам не была организованной, господствующие политические и культурные круги могли позволить себе роскошь оставаться разрозненными. Но когда эта оппозиция стала реальной силой, возникла необходимость выработать общую платформу, или, иными словами, «комплекс постулатов».
Поделиться книгой: