Помоги проекту - поделись книгой:
Капитан Паррол Хартрой стоял в форпосте своего пикета и негромко беседовал с часовым. Пикет выставили на дороге, проходившей посередине лагеря, который распространялся на полмили в тыл, хотя часовые со своих мест не видели лагеря. Очевидно, офицер отдавал солдату какие-то распоряжения или просто спрашивал, все ли тихо впереди. Пока они разговаривали, к ним со стороны лагеря, беззаботно насвистывая, приближался человек. Солдат тут же его остановил. Судя по всему, перед ними был штатский – высокий, одетый в домотканую одежду желтовато-серого цвета, который назывался «ореховым». Только такую одежду и могли себе позволить мужчины в последние дни Конфедерации. На голове у него была фетровая шляпа с полями, когда-то белая; из-под нее выбивались космы, явно не знакомые ни с ножницами, ни с гребнем. Лицо у человека было запоминающимся: широкий лоб, высокий нос и впалые щеки. Губы прятались под черной бородой, такой же запущенной, как и волосы. Большие глаза смотрели вперед уверенно и внимательно, что часто свидетельствует о пытливом уме. Человека с таким взглядом нелегко отклонить от цели – так говорят физиономисты. Иными словами, перед ними был человек, за которым любопытно наблюдать и который сам любит наблюдать. Он опирался на палку, недавно выструганную из дерева. Его прохудившиеся сапоги из коровьей кожи побелели от пыли.
– Покажите пропуск, – властно приказал солдат федеральной армии, наверное, потому, что рядом стоял командир.
Офицер скрестил руки на груди и наблюдал за происходящим с обочины дороги.
– Да разве ж вы меня не помните, командир, – безмятежно ответил прохожий, доставая бумагу из кармана куртки. Что-то в его тоне – может быть, намек на иронию – не позволяло солдату считать его выше себя. – Понимаю, вам положено быть начеку, – примирительно добавил прохожий, словно извиняясь за то, что его остановили.
Прочитав пропуск, солдат, поставивший ружье на землю, молча вернул его, вскинул ружье на плечо и вернулся к командиру. Прохожий зашагал дальше посередине дороги, а когда очутился на стороне Конфедерации, снова начал насвистывать. Вскоре он скрылся из вида за поворотом дороги, которая вступала в негустой лес. Вдруг офицер расцепил руки, достал из-за пояса револьвер и бросился бежать за прохожим, оставив изумленного часового на посту. Обругав последними словами всех вокруг, часовой вскоре успокоился и вновь принялся бдительно следить за дорогой.
II
Капитан Хартрой командовал отдельным отрядом. В его подчинение входили пехотная рота, кавалерийский эскадрон и артиллерийская батарея. Отряду поручили защищать важный участок в Камберлендских горах, в Теннесси. Обычно таким соединением командовал старший офицер; капитан был простым строевым офицером, пока его не «заметили». Его пост был исключительно рискованным; задание подразумевало высокую ответственность, и ему благоразумно предоставили право действовать по своему усмотрению, тем более необходимое, что он находился далеко от основных сил. Связь была ненадежной, а нерегулярные отряды противника, которыми кишели эти края, состояли в основном из дезертиров и преступников. Капитан Хартрой хорошо укрепил свой маленький лагерь, в состав которого входили деревня из полудюжины домов и сельская лавка, и собрал значительное количество припасов. Он собственноручно выписывал пропуска немногочисленным местным жителям, в чьей верности не сомневался, с кем желательно было торговать и из чьих услуг в различных областях он иногда извлекал для себя пользу. По таким пропускам штатские могли передвигаться в расположении его отряда. Нетрудно догадаться, что злоупотребление таким правом в интересах врага влекло за собой самые серьезные последствия. Капитан Хартрой отдал приказ без промедления расстреливать любого нарушителя.
Пока часовой рассматривал пропуск прохожего, капитан внимательно разглядывал его самого. Внешность бородача показалась ему знакомой, и вначале он не сомневался в том, что сам выдал ему пропуск, удовлетворивший часового. И только когда тот скрылся из вида, капитан вдруг вспомнил, кто он такой, и быстро приступил к действиям, как подобает военному.
III
Любой человек, увидев бегущего за собой офицера в полной форме, который в одной руке держит меч в ножнах, а в другой – взведенный револьвер, по меньшей мере испытывает беспокойство. Прохожий, за которым погнался капитан, реагировал совершенно хладнокровно. Он мог бы без труда бежать в лес направо или налево, но избрал другой способ действий. Он развернулся, остановился и молча дожидался капитана. Когда тот приблизился, прохожий подал голос:
– Наверное, вы хотите мне что-то сказать, забыли чего? В чем дело-то, сосед?
Вместо ответа, «сосед» совершенно не по-соседски прицелился в штатского из револьвера.
– Сдавайтесь, – произнес капитан спокойно, но слегка запыхавшись, – или вы умрете.
В его требовании не слышалось угрозы; он говорил спокойно и откровенно. Холодные серые глаза взирали поверх ствола недружелюбно. Какое-то время два человека стояли и молча смотрели друг на друга. Затем прохожий, не выказывая страха, – так же беззаботно, как он остановился в ответ на окрик часового, – медленно извлек из кармана бумагу, которая удовлетворила солдата, и протянул ее капитану со словами:
– Вот пропуск, подписанный мистером Хартроем…
– Подпись поддельная, – перебил его офицер. – Капитан Хартрой – это я, а вы – Дреймер Брюн.
Только обладатели очень острого зрения заметили бы, как Брюн побледнел, услышав такие слова. Еще одним признаком волнения стала легкая дрожь пальцев, державших фальшивый пропуск. Упав на землю, бумага, подхваченная ветром, улетела в сторону и тут же покрылась дорожной пылью, словно в знак унижения за написанную в ней ложь. Через миг штатский, который по-прежнему не шевелясь смотрел в дуло пистолета, сказал:
– Да, я Дреймер Брюн, шпион конфедератов и ваш пленник. При обыске вы найдете у меня план вашего форта, список боеприпасов, количество солдат и их расположение, карту проходов к форту и позиции всех ваших форпостов. Моя жизнь в ваших руках по праву, но если вы пожелаете, чтобы она оборвалась не от вашей руки, и избавите меня от позора возвращаться в лагерь под дулом вашего пистолета, обещаю, что я не буду сопротивляться, не попытаюсь бежать или протестовать и приму любое наказание.
Офицер поставил пистолет на предохранитель и сунул за пояс. Брюн шагнул вперед, протягивая правую руку.
– Это рука предателя и шпиона, – холодно сказал офицер и не пожал ее.
Брюн поклонился.
– Пойдемте, – сказал капитан, – вернемся в лагерь. Вы не умрете до завтрашнего утра.
Он повернулся спиной к пленному, и два странных человека вернулись тем же путем, что пришли. Вскоре они прошли мимо часового, который выразил свое отношение к происходящему, преувеличенно формально отдав честь своему командиру.
IV
Рано утром после вышеописанных событий два человека, пленник и взявший его в плен капитан, сидели в палатке последнего. Между ними стоял стол, на котором среди писем, официальных и личных, написанных капитаном за ночь, лежали бумаги, уличающие шпиона. Сам пленник всю ночь спал в соседней палатке. Никто его не охранял. Позавтракав, оба закурили.
– Мистер Брюн, – сказал капитан Хартрой, – вы, наверное, не понимаете, почему я узнал вас, хотя вы переоделись, и откуда мне известно, как вас зовут.
– Я и не пытался понять, капитан, – со спокойным достоинством ответил пленник.
– Тем не менее мне бы хотелось, чтобы вы знали, – надеюсь, мой рассказ вас не обидит. Мы с вами встретились осенью 1861 года. В то время вы служили рядовым в полку Огайо; вас считали храбрым и надежным солдатом. К удивлению и горю ваших офицеров и товарищей, вы дезертировали и перешли на сторону врага. Вскоре после того, во время стычки, вас взяли в плен, узнали, предали военному трибуналу и приговорили к расстрелу. Вы ожидали казни в грузовом вагоне, который стоял на запасном пути железной дороги. Наручники с вас сняли…
– В Графтоне, штат Виргиния, – кивнул Брюн, не поднимая головы и стряхивая пепел с сигары мизинцем.
– В Графтоне, штат Виргиния, – повторил капитан. – Одной темной и грозовой ночью вас поручили охранять солдату, который только что проделал долгий, утомительный марш. Он сидел на коробке из-под галет у двери вагона с внутренней стороны, с заряженным ружьем и примкнутым штыком. Вы сидели в противоположном углу. Часовой получил приказ убить вас, если вы попытаетесь встать.
– Но если бы я попросил разрешения встать, он мог позвать капрала, начальника караула.
– Да. Пока тянулись долгие тихие часы, солдата сморило. Заснув на посту, он сам подписал себе смертный приговор.
– Да, вы заснули.
– Как?! Вы узнаёте меня? Значит, вы с самого начала знали, кто я такой?
Капитан встал и принялся расхаживать по палатке, явно взволнованный. Лицо его пылало, серые глаза утратили безжалостную холодность, с какой они смотрели на Брюна поверх ствола пистолета. Они чудесным образом смягчились.
– Я вас узнал, – сказал шпион, не теряя невозмутимости, – как только вы посмотрели на меня в упор и потребовали, чтобы я сдался. Тогда с моей стороны едва ли было порядочно вспоминать прошлые дела. Возможно, я предатель и определенно шпион, но я не хотел ни о чем просить.
Капитан остановился и повернулся лицом к пленнику. Когда он снова заговорил, голос его был хриплым.
– Мистер Брюн, что бы ни позволяла вам ваша совесть, вы спасли мне жизнь, возможно, ценой собственной жизни. До вчерашнего дня, пока вас не остановил мой часовой, я считал вас мертвым – думал, что вас постигла участь, которой вы, из-за моего преступления, без труда могли бы избежать. Стоило вам выйти из вагона, и я занял бы ваше место перед расстрельной командой. Вы проявили поразительное сострадание. Вы пожалели меня за усталость. Вы дали мне поспать, присматривали за мной, а перед тем, как меня пришли сменить и мое преступление стало бы известно всем, мягко меня разбудили. Ах, Брюн, Брюн, вы молодец… вы поступили великодушно… вы…
Голос у капитана сорвался; по лицу его побежали слезы и засверкали в его бороде и на груди. Снова сев к столу, он закрыл лицо руками и зарыдал. Кругом было тихо.
Вдруг горнист затрубил сбор. Капитан вздрогнул и поднял мокрое лицо; он смертельно побледнел. Снаружи, на солнце, слышались голоса солдат, которые выбегали строиться, крики сержантов, проводивших перекличку, и барабанный бой. Капитан снова заговорил:
– Я должен был во всем признаться и рассказать о вашем великодушии. Возможно, вас бы помиловали. Сто раз я набирался храбрости, но мне мешал стыд. И потом, ваш приговор был справедливым и заслуженным. Что ж, помоги мне небо! Я ничего не сказал, а вскоре моему полку приказали уходить из Теннесси, и больше я о вас ничего не знал.
– Все в порядке, сэр, – без видимых эмоций ответил Брюн, – я бежал и вернулся к своим – к конфедератам. Должен добавить, что до того, как дезертировать из федеральной армии, я всерьез просил меня уволить из-за изменившихся убеждений. Вместо ответа меня наказали.
– Ах, если бы меня наказали за мое преступление – если бы вы великодушно не подарили мне жизнь, которую я принял без благодарности, вам бы сейчас не грозила неминуемая смерть!
Узник слегка вздрогнул, и на его лице проступила тревога. Можно было бы даже назвать выражение его лица удивленным. В тот миг на пороге палатки появился лейтенант, адъютант, и отдал честь.
– Капитан, – сказал он, – батальон построен.
Капитан Хартрой уже взял себя в руки. Повернувшись к лейтенанту, он сказал:
– Лейтенант, ступайте к капитану Грэму и передайте, что я поручаю ему возглавить батальон и повести его за укрепления. Этот джентльмен – дезертир и шпион; он должен быть расстрелян в присутствии войск. Он будет вас сопровождать, не закованный в наручники и без охраны.
Пока адъютант ждал у входа, капитан и пленник встали и церемонно поклонились друг другу. Брюн сразу отвернулся.
Полчаса спустя старый повар-негр, единственный, кто оставался в лагере, за исключением командира, был так поражен ружейными выстрелами, что выронил чайник, который снимал с огня. Если бы не его испуг и не шипение воды на углях, он, возможно, услышал бы еще один, одиночный пистолетный выстрел, прозвучавший гораздо ближе. Этим выстрелом капитан Хартрой примирился со своей совестью, муки которой он больше не мог выносить.
В соответствии с запиской, которую он оставил своему преемнику, его похоронили, как дезертира и шпиона, без воинских почестей, в мрачной тени горы, которой известно о войне не больше, чем тем двоим, которые крепко спят в своих давно забытых могилах.
Случай на заставе
I
О желании умереть
Два человека беседовали. Одним был губернатор штата. На календаре был 1861 год. Шла война, и губернатор уже прославился своим умом и рвением, с какими он управлял всеми силами и ресурсами своего штата на службе Союза.
– Что?! Вы?! – с явным удивлением говорил губернатор. – Вы тоже хотите на военную службу? Наверное, ваши убеждения подверглись глубоким изменениям благодаря звукам военных оркестров. Поскольку я руковожу призывом в своем штате, полагаю, мне нельзя привередничать, но… – в его голосе послышались иронические нотки, – вы не забыли, что вам придется присягнуть на верность Союзу?
– Я не изменил ни убеждения свои, ни симпатии, – хладнокровно ответил его собеседник. – Хотя я всей душой сочувствую делу Юга, как вы изволили мне напомнить, я никогда не сомневался в том, что Север прав. Я южанин по праву рождения и чувствам, но в важных делах предпочитаю слушать разум, а не сердце.
Губернатор рассеянно барабанил по столешнице карандашом; он ответил не сразу. Спустя какое-то время он сказал:
– Говорят, на свете есть самые разные люди; полагаю, есть и такие, как вы. Не сомневаюсь, что ваши побуждения искренни. Я знаю вас давно и – простите меня – так не думаю.
– Значит, насколько я понимаю, в моей просьбе отказано?
– Если вы не сможете убедить меня в том, что ваши симпатии делу Юга в какой-то степени поблекли, утратили силу, – да. Не сомневаюсь в вашей честности; я знаю, что вы умны и прошли специальную подготовку. Вы отлично справитесь с обязанностями офицера. Вы говорите, что убеждения призывают вас встать на сторону Союза, но я предпочитаю человека, который в подобных делах слушает свое сердце. Сердце – вот чем сражается человек.
– Послушайте, губернатор, – сказал его младший собеседник с улыбкой, в которой сквозило больше легкомыслия, чем тепла. – У меня кое-что припрятано в рукаве – способности, о которых, как я надеялся, не придется упоминать. Один высокий военный чин дал простой рецепт для того, чтобы стать хорошим солдатом: «Всегда старайся, чтобы тебя убили». Именно с такой целью я и желаю поступить на службу. Может быть, я и не патриот, но я желаю, чтобы меня убили.
Губернатор смерил его довольно резким взглядом, потом холодно заметил:
– Для этого есть более простой и откровенный способ.
– В нашей семье, сэр, – ответил его собеседник, – так не поступают. Так не делал ни один Армистид.
Последовало долгое молчание. Собеседники не смотрели друг на друга. Вскоре губернатор оторвал взгляд от карандаша, которым снова начал барабанить по столешнице, и спросил:
– Кто она?
– Моя жена.
Губернатор швырнул карандаш на стол и несколько раз прошелся по комнате туда-сюда. Потом он развернулся к Армистиду, который также встал, посмотрел на него холоднее, чем раньше, и сказал:
– Но мужчина… разве не лучше, чтобы он… Разве закон не может распорядиться им лучше, чем вы? Или Армистиды против «неписаного закона»?
Очевидно, Армистиды почувствовали оскорбление; молодой человек вспыхнул, потом побледнел, но подчинился своей цели.
– Его личность мне неизвестна, – довольно спокойно ответил он.
– Простите меня, – сказал губернатор без всяких признаков раскаяния, какое обычно сопровождает такие слова. Ненадолго задумавшись, он продолжал: – Завтра я пришлю вам патент капитана Десятого пехотного полка, который расквартирован в Нашвилле, штат Теннесси. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, сэр. Благодарю вас.
Оставшись один, губернатор какое-то время стоял неподвижно, опершись о стол. Вскоре он пожал плечами, как будто сбрасывая с них груз.
– Дело дрянь, – сказал он.
Усевшись за стол для чтения у камина, он взял лежавшую там книгу и рассеянно раскрыл ее. Взгляд его упал на фразу: «Когда Господь сделал необходимым, чтобы неверная жена солгала о своем муже в оправдание своих собственных грехов, Он по доброте Своей наделил мужчин глупостью ей верить».
Губернатор посмотрел на заглавие: «Его превосходительство дурак».
Он швырнул книгу в огонь.
II как сказать то, что стоит услышать
Враг, разбитый в двухдневном сражении при Питтсбург-Лэндинг, угрюмо отступил к Коринфу, откуда он пришел. За вопиющую некомпетентность Гранта, чью разбитую армию спасли от уничтожения и плена лишь мужество и воинское искусство Бьюэлла, отстранили от командования. Тем не менее его пост перешел не к Бьюэллу, а к Халлеку, медлительному и нерешительному теоретику, не обладавшему подлинной властью. Раз за разом он выдвигал войска на линию фронта для отражения атак противника. Солдаты окапывались, но враг так и не появлялся; армия совершала тридцатимильные марши по лесам и болотам навстречу врагу, который не вступал в бой и исчезал, подобно привидению при первых криках петуха. Ту кампанию называли «суматошными вылазками»; для нее характерны были разведывательные походы и контрмарши, противоречивые планы и приказы. И такой фарс на протяжении долгих недель приковывал к себе всеобщее внимание. Многие видные граждане, особенно честолюбивые политики, стремились попасть на театр военных действий. Им хотелось своими глазами увидеть «ужасы войны» – по возможности находясь в безопасности. В число таких политиков входил и наш друг губернатор. Он часто появлялся в штаб-квартире главнокомандующего и в лагере войск его штата. Его всегда сопровождали несколько человек из числа личной охраны. Безупречно одетый губернатор в шелковом цилиндре красовался на коне. Он невольно приковывал к себе взгляды; его фигура напоминала о далеком мирном времени. Грязные, усталые солдаты, опираясь на заступы, смотрели из окопов на красивых, нарядных зрителей и громко ругались, подчеркивая дикость присутствия такой публики в суровых армейских буднях.
Как-то в частной беседе генерал Мастерсон сказал:
– Знаете, губернатор, – оба сидели верхом; Мастерсон, по своему обыкновению, перекинув одну ногу через луку седла, – на вашем месте я не ездил бы дальше. Там, впереди, только стрелковые цепи. Наверное, именно поэтому мне поручили оставить осадные орудия здесь. Ведь стрелки при наступлении на врага могут погибнуть от переутомления, если будут их оттаскивать: орудия довольно тяжелые.
Скорее всего, незатейливый армейский юмор прошел мимо сознания губернатора, увенчанного шелковым цилиндром. Если даже он что-то понял, то не стал ронять своего достоинства и не подал виду.
– Насколько я понимаю, – сурово проговорил он, – там впереди находятся мои земляки – Десятый полк, которым командует капитан Армистид. Если вы не против, я хотел бы повидаться с ним.
– Да, с ним стоит повидаться. Но впереди довольно густые заросли, и я бы посоветовал вам спешиться и… – генерал покосился на свиту губернатора, – избавиться от прочих помех.
Губернатор пошел дальше один, пешком. Через полчаса он прорвался сквозь заросли, которые густо покрывали заболоченные земли, и ступил на более твердую почву. На поляне он увидел половину пехотной роты, которая отдыхала за ружьями, составленными в козлы. Кто-то чистил пояс, кто-то рылся в заплечном мешке, кто-то пил из фляги. Одни лежали на сухих листьях, вытянувшись во весь рост, и крепко спали; другие, сбившись группками, лениво беседовали о том о сем; некоторые играли в карты; никто не отходил далеко от оружия. Штатский подумал бы, что представшая его глазам сцена говорит о небрежности, беспорядке и равнодушии; военный подметил бы напряженное ожидание и готовность.
На небольшом расстоянии от солдат на поваленном дереве сидел офицер в полевой форме, при оружии. Он заметил приближение гостя. К губернатору, отделившись от одной из групп, подошел сержант.
– Я хочу увидеть капитана Армистида, – сказал губернатор.
Сержант прищурился, молча кивнул в сторону офицера и, взяв ружье из одной пирамиды, последовал за гостем.
– Сэр, этот человек хочет вас видеть. – Сержант отдал честь.
Офицер встал.
Узнать его можно было с большим трудом. В волосах, которые всего несколько месяцев назад были каштановыми, мелькали седые пряди. На обветренном, загорелом лице проступили морщины. Поперек лба виднелся длинный синевато-багровый шрам – след сабельного удара; с одной стороны лицо искривилось; на щеке появилась ямка после пулевого ранения. Счесть его красивым, наверное, могла бы лишь преданная северянка.
– Армистид… капитан! – Губернатор протянул руку. – Вы не узнаете меня?
– Узнаю, сэр, и отдаю вам честь, как губернатору моего штата.
Поднеся правую руку к глазам, он лихо отсалютовал. По правилам военного этикета рукопожатия не положены. Губернатор поспешно убрал руку. Если он и испытывал удивление и досаду, то его лицо ничего не выдавало.
– Этой рукой я подписал ваш патент, – напомнил он.
– И этой же рукой…
Армистид не договорил. Спереди грохнул ружейный выстрел, за которым последовал еще один и еще. Пуля просвистела совсем рядом и угодила в ближайшее дерево. Солдаты повскакали с земли; еще до того, как капитан своим высоким, звонким голосом скомандовал: «Подъем!» – все бросились к пирамидам с ружьями. Снова – перекрывая треск выстрелов – голос капитана властно пропел: «К оружию!» Послышался лязг отмыкаемых штыков.
Пули со стороны невидимого врага теперь свистели безостановочно, хотя в основном ложились мимо. Жужжа и вращаясь на лету, они проносились между ветвями. Появились первые убитые и раненые. Несколько раненых, хромая, с трудом выбрались из зарослей впереди; не останавливаясь, с побелевшими лицами и сжав зубы, они ковыляли в тыл.
Вдруг впереди послышался глухой залп; снаряд, пролетев у них над головой, с грохотом взорвался в чаще, разбросав палые листья. Перекрывая грохот, как будто плывя над ним, словно песня высоко парящей птицы, капитан продолжал монотонно и напевно отдавать команды. Они успокаивали, как вечерня в полнолуние. Знакомые с таким успокаивающим действием команды в минуты неминуемой опасности, солдаты, которые прослужили меньше года, исполняли свой долг с выдержкой и точностью ветеранов. Даже штатский гость, стоявший за деревом и разрываемый между гордостью и ужасом, поддался очарованию этого голоса. Набравшись храбрости, он побежал лишь после того, как стрелки, подчиняясь приказу сомкнуть ряды, вышли из чащи, как затравленные зайцы, и выстроились слева в шеренгу, отдуваясь и радуясь передышке.
Поделиться книгой: