Помоги проекту - поделись книгой:
Он вдруг вскинул голову и до нас откуда — то из дома донеслось какое — то шорканье и кряхтенье. Через минуту звуки затихли и Таттл снова повернулся ко мне.
— Пристанище, — пробормотал он и отвратительно хихикнул. — Я уверен, тоннель устроил дядя Амос. Но это не то пристанище, которого желал Хастур, хоть оно и служит приспешникам его сводного брата, Великого Ктулху.
Казалось почти невероятным, что снаружи сияет солнце, ибо мрак, царивший в вестибюле и неизбывный ужас, что обволакивал меня всего, вместе придавали всему дому нереальность, чуждую тому миру, откуда я только что пришёл, хотя и в нём творились кошмары вроде осквернения склепа. К тому же я понимал, что Таттл лихорадочно одержим ожиданием чего — то — вкупе с нервозной спешкой; глаза его странно сверкали и казались выпученными сильнее прежнего, губы вроде бы стали тоньше и жёстче, а бородка свалялась до того, что выглядела невероятной коростой. Он ещё немного прислушался, затем обернулся ко мне.
— Мне надо задержаться здесь — я ещё не кончил минировать дом, а сделать это необходимо, — заявил он рассеянно и продолжил, не успели мои вопросы сорваться с языка: — Я обнаружил, что дом покоится на естественном фундаменте и там внизу должен быть не один тоннель, но масса пещерных структур и я полагаю, что эти пещеры по большей части затоплены… и, возможно, обитаемы, — зловеще добавил он. — Однако это, конечно, теперь мало что значит. Я боюсь не столько того, что сейчас находится внизу, сколько того, что наверняка придёт.
Он опять умолк и вслушался — и вновь наших ушей достиг смутный отдалённый шум. Я напряг слух и различил какую — то зловещую возню, словно некое существо пыталось открыть запертую дверь; я попробовал установить источник этих звуков или угадать его. Поначалу мне чудилось, что шум доносится откуда — то изнутри дома и я почти инстинктивно подумал о чердаке, ибо казалось, будто возятся наверху, но через секунду стало понятно, что звук не может исходить ни из самого дома, ни даже снаружи. Звук произрастал откуда — то издалека, из некоей
— Это знак Хастура, — глухо вымолвил Таттл. — Когда сегодня ночью поднимутся Гиады и по небу пойдёт Альдебаран, Он явится. Другой тоже будет здесь вместе со своим водяным народом — с первобытной расой, дышащей жабрами. — Тут он захохотал — внезапно, беззвучно, — а затем, лукаво и полубезумно глянув на меня, добавил: — И Ктулху с Хастуром будут сражаться здесь за пристанище, пока Великий Орион шагает над горизонтом вместе с Бетельгейзе, где обитают Старшие Боги — лишь они могут отвратить злые замыслы адского отродья!
Без сомнения, изумление моё при этих словах ясно отразилось у меня на лице и Таттл осознал, в каком смятении я пребываю, ибо лицо его вдруг изменилось, взгляд смягчился, он нервно сцепил и расцепил пальцы, и голос его зазвучал естественнее:
— Но быть может, это утомляет вас, Хэддон. Не скажу более ни слова, ибо времени всё меньше, уже близок вечер, а за ним — и ночь. Умоляю вас ничуть не сомневаться в моих инструкциях, которые я кратко изложил в этой записке. Я поручаю вам исполнить их безоговорочно. Если всё будет так, как я опасаюсь, даже эти меры могут не принести пользы; если же нет, я дам вам о себе знать в своё время.
С этими словами он передал мне пакет с книгами и проводил до дверей, куда я покорно за ним последовал, — настолько ошеломили и в немалой степени обескуражили меня его действия и сам пропитанный злом дух, витавший в древнем особняке ужаса.
На пороге он чуть задержался и легко коснулся моей руки.
— До свидания, Хэддон, — произнёс он дружелюбно и многозначительно.
И я оказался на крыльце под ослепительным предзакатным солнцем — таким ярким, что я прикрыл глаза и стоял так, пока не привык к его сиянию, а припозднившаяся синешейка задорно чирикала с ограды через дорогу и её пение приятно отзывалось у меня в ушах, словно оттеняя неправдоподобность того тёмного страха и стародавнего ужаса, что остались за дверью.
И вот я подхожу к той части моего повествования, в которую пускаюсь с неохотой — не только из — за невероятности того, о чём я должен написать, но и потому, что в лучшем случае отчёт мой покажется читателю туманным и неопределённым, полным безосновательных предположений и удивительных, однако бессвязных свидетельств существования раздираемого ужасом вековечного зла вне времён; первобытных тварей, рыскающих сразу за чертой известной нам жизни, ужасного, одушевлённого, пережившего самое себя бытия в потаённых местах Земли. Не могу сказать, насколько много узнал Таттл из тех дьявольских книг, что вверил моему попечению для передачи в запертые шкафы библиотеки Мискатоникского университета. Определённо лишь, что он догадывался о многом, но не знал главного, пока не стало слишком поздно; о чём — то другом он собирал разрозненные намёки, вряд ли в полной мере осознавая величину той задачи, за которую столь бездумно взялся, когда решил узнать, почему Амос Таттл завещал непременно уничтожить свой дом и книги.
После моего возвращения на древние улицы Аркхема одни события стали сменять другие с нежелательной быстротой. Я оставил пакет с книгами Таттла у доктора Лланфера в библиотеке и сразу направился к дому судьи Уилтона; мне повезло и я застал его. Он как раз садился за ужин и пригласил меня присоединиться, что я и сделал, хотя аппетита у меня не было: вся еда мне казалась отвратительной. К тому часу все страхи и неясные сомнения стеснились во мне и Уилтон тотчас заметил, что меня не отпускает необычайное нервное напряжение.
— Странная штука со склепом Таттлов, не правда ли? — проницательно осведомился он, догадавшись о причине моего приезда в Аркхем.
— Да, но не страннее того обстоятельства, что тело Амоса Таттла находится в саду его особняка, — ответил я.
— Вот как, — сказал судья без видимой заинтересованности и его спокойный тон помог мне отчасти восстановить душевное равновесие. — Ну да, вы же сами только что оттуда, стало быть, знаете, о чём говорите.
После этого я как можно более кратко поведал ему всё, что описал здесь, опустив лишь несколько самых невообразимых подробностей, однако ни в малой степени не сумел развеять его сомнений, хотя судья был слишком воспитан, чтобы дать мне это понять.
Когда я завершил рассказ, он некоторое время посидел в глубокомысленном молчании, лишь раз — другой взглянув на часы: уже перевалило за семь. Наконец он прервал размышления и предложил мне позвонить в «Льюистон» и попросить, чтобы все звонки мне переводились сюда. Я незамедлительно это исполнил, несколько приободрившись оттого, что он всё же воспринял проблему всерьёз и готов посвятить ей вечер.
— Что касается мифологии, — сказал он, как только я вернулся в комнату, — то ею вообще — то
Я тотчас извлёк конверт и распечатал его. Внутри лежал единственный листок бумаги со следующими загадочными и зловещими строками:
«Я заминировал дом и участок. Ступайте
Некое предчувствие истинной природы грядущего катаклизма, должно быть, начало к тому времени проникать в мой рассудок, ибо когда судья Уилтон откинулся на спинку кресла, вопросительно глянул на меня и осведомился:
— И что вы собираетесь делать? — я без колебаний ответил:
— Выполнить всё до последней буквы!
Какой — то миг он лишь рассматривал меня и ничего не говорил, затем смирился с неизбежным, вздохнул и сурово вымолвил:
— Что ж, подождём десяти часов вместе.
Последнее действие неописуемого кошмара, сгустившегося в доме Таттла, началось незадолго до этого срока, причём начало это было до того обыденным, что последующий истинный ужас оказался вдвойне глубоким и потрясающим. Итак, без пяти минут десять зазвонил телефон. Судья Уилтон тут же снял трубку — и даже оттуда, где я сидел, в голосе Пола Таттла, выкликавшего моё имя, была слышна смертная мука!
Я взял трубку из рук судьи.
— Хэддон слушает, — сказал я с хладнокровием, которого не ощущал вовсе. — В чём дело, Пол?
— Сейчас же! — вскричал Таттл. — Боже, Хэддон, — немедленно — пока… не поздно. Господи — пристанище!
А потом произошло то, чего мне вовек не забыть: голос его внезапно ужасно извратился — будто сначала его весь смяли в комок, а затем он потонул в жутких, бездонных словах. И звуки эти, доносившиеся теперь из трубки, были чудовищны и нечеловечески — ужасающая тарабарщина и грубое, злобное блеянье. В этом диком шуме отдельные слова возникали вновь и вновь, и я в неуклонно возраставшем ужасе слушал эту торжествующую страшную белиберду, пока та не затихла где — то вдали.
— Йа! Йа! Хастур! Угх! Угх! Йа Хастур кф’айяк ’вулгтмм, вугтлаглн вулгтмм! Айи! Шуб — Ниггурат!.. Хастур — Хастур кф’тагн! Йа! Йа! Хастур!..
Внезапно всё смолкло. Я обернулся к судье Уилтону и увидел его искажённое от ужаса лицо. Но я смотрел и не видел его — как не видел иного выхода, кроме того дела, что требовалось совершить. Ибо столь же внезапно я с ужасающей ясностью осознал то, чего Таттлу не суждено было узнать, пока не стало слишком поздно. В тот же миг я выронил трубку и как был, без шляпы и пальто, выбежал из дому, слыша, как за спиной у меня растворяется в ночи голос судьи, неистово вызывающего полицию. С невероятной скоростью я мчался по лежавшим в тени призрачным улицам заклятого Аркхема в октябрьскую ночь, вдоль по Эйлсбери — роуд, по проезду к воротам выгона — и оттуда, лишь на краткий миг, когда где — то позади взвыли сирены, сквозь ветви сада увидел дом Таттла, очерченный дьявольским фиолетовым сияньем, прекрасным, но неземным и ощутимо зловещим.
Потом я нажал на рукоять детонатора — с оглушительным рёвом старый дом разорвался и там, где он стоял, взметнулись языки пламени.
Несколько минут я стоял ослеплённый, затем постепенно стал осознавать, что по дороге к югу от дома подтягивается полиция и медленно пошёл им навстречу. Так я увидел, что взрыв осуществил то, на что намекал Пол Таттл: своды подземных пещер под зданием рухнули и теперь вся почва оседала, проваливалась, и вспыхнувшее было пламя шипело и исходило паром, а снизу толчками поднималась вода.
И тогда случилось ещё одно — последний неземной ужас, который милосердно затмил собою то, что я увидел: из обломков среди поднимавшихся вод выпирала огромная масса протоплазмы; она восставала из озера на месте дома Таттла, а там, где раньше была лужайка, с воем бежала к нам нечеловеческая тварь, затем она обернулась к тому, другому существу и между ними началась титаническая схватка за господство. Её прервал лишь яркий взрыв света — казалось, он снизошёл с восточной части неба, подобно вспышке невероятно мощной молнии: гигантский разряд энергии на один ужасный миг обнажил всё и светящиеся отростки, точно извивы молний, опустились как бы из сердцевины ослепительного столба света. Один опутал ту массу, что виднелась в водах, поднял её высоко и швырнул вдаль, к морю, а другой подхватил с лужайки вторую тварь и закинул её тёмным пятнышком, что становилось всё меньше, ввысь, в небеса, где она сгинула среди вечных звёзд! А потом настала внезапная, абсолютная, космическая тишина и там, где всего мгновения назад явилось нам это светящееся чудо, теперь осталась лишь тьма да верхушки деревьев на фоне неба, в котором низко на востоке блестел глаз Бетельгейзе, а Орион поднимался в осеннюю ночь.
Какой — то миг я не мог понять, что хуже — хаос предыдущих мгновений или кромешная чёрная тишь настоящего. Но слабенькие вопли ужаснувшихся людей вернули мне память и меня осенило, что хоть они — то, по крайней мере, не поняли этого тайного ужаса — последнего, что опаляет сознание и сводит с ума, того, что восстаёт в тёмные часы и бродит в бездонных провалах разума. Быть может, они тоже слышали — как это слышал я — тонкий, далёкий посвист, безумное завывание из неизмеримой бездны космического пространства, тот вой, что, летя, стряхивал ветер, те слова, что истекали из воздуха:
— Текели — ли, текели — ли, текели — ли…
И они, разумеется, видели тварь, что, вопя, вышла к нам из тонущих руин, эту искажённую карикатуру на человека, чьи глаза совершенно терялись в массивных складках чешуйчатой плоти; это создание, что воздевало к нам бескостные руки, будто щупальца осьминога, —
Но всё же никто больше не мог знать тайны, ведомой лишь мне одному, — тайны, о которой, наверное, догадался в тенях своих предсмертных часов Амос Таттл, а племянник его понял слишком поздно:
Джеймс Блиш
Больше света
Джеймс Блиш, "More light". Фантастический рассказ о таинственной и ужасной пьесе "Король в Жёлтом", прочитав которую, люди сходят с ума. Пьеса приводится в рассказе почти полностью, также автор добавил и стихотворение Роберта У. Чемберса "Песнь Кассильды" (я переводил его ранее).
Почти всё из того, что вы прочтёте ниже о писателе Джеймсе Блише (1921–1975), который в юности переписывался с Г. Ф. Лавкрафтом, вполне достоверно. Письмо, процитированное в рассказе, настоящее — по большей части. По крайней мере, оно основано на подлинном письме ГФЛ к Блишу и Уильяму Миллеру младшему (3 Июня 1936 года). Соответствующая часть настоящего письма Лавкрафта гласит:
«Что касается объективного существования «Некрономикона», то мне бы очень хотелось, чтобы у меня появилось время и воображение для участия в таком проекте… но боюсь, это довольно большой заказ, тем более что объём этой страшной книги должен составлять около тысячи страниц! Я «цитировал» страницу 770 и дальше. Более того, никогда нельзя произвести ничего, даже на одну десятую настолько пугающего и впечатляющего, чем ужасные
Первое появление рассказа «Больше света» — антология Энн МакКафри «Alchemy & Academe», 1970
Я никогда не доверял Биллу Ателингу. Как и я, он способен на подлость (так, однажды он в своей рецензии разнёс в клочья мой рассказ; для этого и нужны критики, так что я не жалуюсь). Но возможно, что и нравится он мне из — за своей подлости. Два года я провёл вдали от Нью — Йорка, занимался лоббированием в Сенатских комитетах, поэтому, когда я вновь увидел Билла, то меня шокировал его внешний вид. Моим первым впечатлением было, что он при смерти.
Сначала я подумал, что это всего лишь эффект от бороды, ведь даже двухнедельной щетины на лице достаточно, чтобы любого мужчину сделать неопрятным. Отчасти так и было, но его борода выглядела почти белой, хотя Биллу исполнилось всего 47 и седина у него у него проступала лишь на висках.
Но тут произошло нечто большее. Билл потерял около десяти или пятнадцати килограмм, что не мог себе позволить, поскольку никогда в лучшей своей физической форме не весил больше семидесяти. Он мог сбросить не больше двух килограмм или около того. Его кожа посерела, особенно жутко она выглядела на шее, руки дрожали, глаза потеряли цвет, он кашлял как туберкулёзный больной; постоянно смотрел куда — то за моё плечо, пока мы разговаривали и приглушал голос в середине фраз. Если он не был серьёзно болен, то к бутылке спиртного он отнёсся серьёзно, что тоже наводило меня на неприятные мысли.
Вряд ли это было то состояние, в котором я ожидал найти мужчину рядом с новой, молодой женой (художницей Самантой Брок) и с прекрасным новым домом на Бруклинских Высотах (когда — то этот дом имел дурную славу Беспечных Девяностых и Саманта украсила его в таком стиле: красный плюш, бисерные шторы, хрустальные светильники, золотая ветвь на коринфских деревянных колоннах, древняя виктрола с рогом в гостиной — место отдыха высшего уровня). Но я постарался сделать наше общение как можно более лёгким.
— Ты выглядишь ужасно, — сказал я Биллу, когда мы стали пить бренди. — Что, во имя Бога, ты с собой сделал? Прочёл «полное собрание сочинений» Сэма Московица? Или ты принял ЛСД?
Билл тут же вернулся к своей невыносимой привычке отвечать уклончиво; по крайней мере, в
— Что ты знаешь о Роберте Уильяме Чамберсе? — Спросил он, глядя куда — то влево.
— Могу ответить, что чертовски мало и доволен этим. Я читал некоторые из его книг, когда учился в колледже. Насколько я помню, мне больше нравились его рассказы о жизни художников — студентов в Париже, чем фантастика. Больше ничего не могу сказать.
— Тогда ты помнишь «Короля в Жёлтом».
— Смутно. Это была одна из первых полу — мистификаций, не так ли? Вымышленная книга? Люди, которые читают её, предположительно сходят с ума, или к ним приходят монстры, или подобные существа. Как в случае с «Некрономиконом».
— На самом деле это должно было стать игрой, — сказал Ателинг. — Но продолжай.
— Ты буквоед до последнего. Но тут не о чем продолжать. Никто больше не верит, что какая — то книга может свести читателя с ума. Реальная жизнь стала слишком ужасной; даже Уильям Берроуз не может превзойти «Дахау».
Внезапно меня охватило подозрение и что — то очень похожее на отвращение.
— Угрюмый Билл Ателинг, ты собираешься сказать мне, что нашёл эту пьесу в своём подвале и с тех пор тебя преследуют? А потом хочешь выложить состряпанную рукопись, чтобы доказать это? Если это так, я просто забуду про свой ужин и пойду домой. В любом случае ты прекрасно знаешь, что такую книгу никто не купит.
— Это ты спрашивал, что со мной не так, — справедливо заметил Билл. — Остынь. Если ты не хочешь мне верить, тогда сам придумай другое объяснение.
— Придумать! — Воскликнул я.
— Если не можешь перестать пищать, то иди домой, — огрызнулся Билл.
— Хорошо. Наблюдай за мной; я дышу ровно. Теперь, если у тебя есть честное объяснение, поведай его.
— Да, — ответил Ателинг. — У меня действительно есть эта пьеса.
Я сел обратно на стул, совершенно растерявшись. Никто больше не торгует такой ерундой. Наконец, я сказал:
— Думаю, здешняя обстановка ударила тебе в голову. Ну, продолжай, я слушаю. Только не жди, что я поверю. Допустим, я не знаю, кто написал сию Ужасную Работу? Так кто же?
— Ты не знаешь и я не знаю, но я уверен, что это был сам Чамберс, — ответил Билл. — Интересно, что ты упомянул «Некрономикон» безо всяких подсказок, потому что в первую очередь именно благодаря Лавкрафту я получил эту пьесу, что также объясняет, почему я не читал её до прошлого года. Но я лучше расскажу тебе всю историю по порядку. Пойдём со мной наверх.
Билл встал и я последовал за ним, не забыв прихватить бутылку «Гранд Марнье» со столика. Кабинет Ателинга выглядел как всегда почти патологически опрятным — ещё одна черта характера, которая автоматически внушает мне недоверие, особенно если она принадлежит писателю. Но недавно кабинет окрасили в блестящий хромово — жёлтый цвет со слабым, тошнотворным оттенком зелёного; палитра, которая в скором времени заставила бы меня сойти с ума без помощи какой — либо вымышленной пьесы. На одной стене висела репродукция Вермеера; эта картина, несмотря на всю эту однообразную жёлтую краску, выглядела почти как окно, за исключением того, что на ней было нарисовано своё собственное окно, которое выглядело ещё более реальным. Для меня это стало сюрпризом; в такой обстановке я бы ожидал увидеть картины Пэрриша или, может быть, даже Бока.
Ателинг указал мне на неудобный стул с прямой спинкой, а затем достал из четырёхсекционного картотечного шкафа довольно толстую папку, которую он положил перед собой на стол. Из неё, в свою очередь, он извлёк два маленьких листа голубой бумаги, исписанных мелкими тёмно — синими буквами.
— Это она? — Спросил я. — Или это просто реклама?
— Нет, это не она, — сказал Билл безжизненным, опасно звучащим голосом. — Просто помолчи десять секунд и послушай, неужели это так трудно? Если ты продолжишь болтать, у меня может не хватить мужества рассказывать дальше. Я не слишком уверен, что должен говорить с тобой.
— Тогда почему ты беспокоишься? Ты прекрасно знаешь, что я не поверю ни одному твоему слову.
— Потому что ты чуть менее глуп, чем все, кого я знаю и когда — то ты понимал кое — что в магии. Теперь ты собираешься слушать?
— Огонь по готовности, — сказал я с фальшивой покорностью. Я действительно не мог себе представить, как Билл сможет смастерить хорошую историю из ничего, но мне было очень интересно посмотреть, как он будет пытаться. Конечно, он знал, что у меня на уме.
— Хорошо. Как тебе, наверное, известно, в детстве я был фанатом Лавкрафта. Таким же, как ты. И я искренне верил во все эти поддельные книги, которые он и другие члены кружка Ктулху выдумали, чтобы их рассказы звучали более правдоподобно. Меня полностью поглотила эта тема. Я написал в Библиотеку Уайднера, пытаясь одолжить у них копию «Некрономикона»; я искал его в букинистических магазинах; пытался купить его в простой запечатанной обёртке от «Панург Пресс». Всё было бесполезно и, наконец, когда мне исполнилось пятнадцать лет, я написал лично Лавкрафту и попросил его помочь.
Ну, ты догадываешься, что произошло. Лавкрафт вежливо ответил мне, что он просто придумал эту книгу. Но в пятнадцать лет меня не так — то легко было сломить. Вместо этого я предположил, что раз книги не существует, он должен написать «Некрономикон», а я его опубликую. По частям, конечно, в каком — нибудь любительском журнале.
Я рассмеялся.
— Лавкрафт, должно быть, получил четыре десятка подобных писем.
— Я не сомневаюсь в этом, — продолжил Билл, — в любом случае, он, конечно, очень вежливо отказался. Он сказал, что уже приводил цитаты из «Некрономикона» с 900—й или даже 1000—й страницы и он на самом деле не думает, что ему хочется писать книгу такого размера. Что ж, я более — менее понял его намёк. Но я не мог удержаться от того, чтобы добавить, что надеюсь, он когда — нибудь сможет написать хотя бы несколько глав и если он это сделает, то Билл Ателинг будет ждать, что Лавкрафт вспомнит, кто готов опубликовать их. Я был ужасным сопляком в те дни. Пожалуйста, не делай никаких примечаний, потому что вот одно из моих собственных.
Билл протянул мне один из листов голубой бумаги. Я видел письма Лавкрафта и раньше; этот образец был написан маленькими буквами, совершенно разборчивым почерком, который выглядел так, словно писали по линейке. Либо это было подлинное письмо, либо его сделал мастер — фальсификатор, а я точно знал, что у Ателинга таланта подделывать письма не имелось. Ателинг указал на один длинный параграф, который гласил следующее:
«Ваше упорство действительно заслуживает похвалы, но на самом деле я думаю, что будет безрассудством для меня цитировать больше, чем несколько предложений из «Некрономикона» то здесь, то там. Если бы я сочинил полный «Некрономикон», возник бы риск испортить эффективность рассказов, основанных на цитатах из этой книги. Я знаю, по крайней мере, одного гениального писателя, который на этом оступился, его имя Роберт Чамберс. Он на самом деле сел писать своего печально известного и ужасного «Короля в Жёлтом» (я имею в виду, естественно, пьесу, а не существующую в реальности книгу), тогда как, возможно, было бы гораздо лучше, если бы Чамберс оставил пьесу на воображение читателей. Эта пьеса — прекрасная работа, но всё же она не впечатляет и не ужасает так, как его рассказы. Удача для нас и для Чамберса, что пьеса не была опубликована, так что мы свободны в том, чтобы воображать и бояться её содержания и никогда не узнаем, о чём в ней написано».
Однажды я сам обменялся несколькими письмами с Лавкрафтом, вы можете прочитать их в сборнике его избранных писем; мне знаком не только почерк Лавкрафта и тип бумаги, которую он использовал, но и его эпистолярный стиль. Этот листок был подлинным. Я сказал Биллу:
— Я начинаю понимать, куда ты клонишь.
— Конечно, понимаешь. Но держи в уме дату — 1937 год, тогда я ещё ничего не слышал о Чамберсе. Я раздобыл книгу с его рассказами. После этого ничто не могло удержать меня от желания увидеть саму пьесу. Я был бессознательным подростком и
Ателинг передал мне другой лист голубой бумаги. На нём было написано:
«Я действительно не знаю, что делать с «Королём в Жёлтом», потому что мы с Чамберсом никогда не были близки и я был поражён, что он прислал мне пьесу в ответ на мою очень скромную просьбу — такую же, как вашу и других читателей насчёт «Некрономикона» и т. п. Рукопись, которая сейчас у меня в руках, кажется мне превосходной, но, как я уже говорил вам, я был бы против её публикации, что может уничтожить эффектные намёки на пьесу в рассказах Чамберса. С другой стороны, это наглядный урок, когда
Я был убеждён, что и второе письмо Лавкрафта подлинное.
— Хорошо, — заявил я. — Это было тридцать лет назад. Если ты, в самом деле, получил в свои руки пьесу, то почему тогда же и не прочёл её? Ты говоришь, что прочитал её лишь недавно. Почему?
— Я перерос Лавкрафта и всю эту тусовку. Кроме того, мне было стыдно, что меня надули с «Некрономиконом» и я не хотел, чтобы меня снова обманули. Я подрался с толстым парнем, живущим в конце квартала, из — за ещё более жирного и рыжего чувака. И много ещё чего отвлекло меня. Короче говоря, я отложил чтение на пару недель и как раз в это время Лавкрафт умер, а я даже не успел поблагодарить его за то, что он прислал мне пьесу. После этого мне стало стыдно ещё и за своё недомыслие, и я отложил пьесу, а вскоре после этого, Джим, мне удалось совсем забыть о ней. Никакое землетрясение не смогло бы захоронить эту пьесу более тщательно, чем моё собственное чувство вины, плюс моё собственное презрение к самому себе за то, что я вообще когда — то был фанатом фантастики. Если ты не понимаешь, как это могло произойти, тогда я прерву свою историю прямо на этом месте.
— Нет, я вполне всё понимаю, — сказал я. — Я не уверен, что мне это нравится, но понимаю. Продолжай.
— Я не думал о пьесе до 1967—го, когда Эйс вновь не переиздал сборник рассказов Чамберса. Затем, конечно, мне припомнилось, что, если бы вообще существовала такая пьеса, то я единственный в мире, у кого есть копия. По крайней мере, в собственных бумагах Чамберса пьесы не находили — он умер в 1933—м, а рукопись и печатная копия Лавкрафта потерялись.
— Почему ты так думаешь?
Поделиться книгой: