Помоги проекту - поделись книгой:
«Глобальный-то причём?» — страдала от последствий этого налёта Лариса морально.
Человек просто ехал проездом, но вдруг оказался по уши втянут в их семейные разборки.
«Вот шрапнелью и зацепило. А теперь ещё и с родней Володи познакомится. Дай бог ему терпения!» — подумала Лариса и помахала Степану Степановичу, первым заметив его шляпу капитана в зале ожидания.
Рядом с дедом Владимира Богатырёва чапала та самая старушка Де Лакрузо, что однажды одарила их клан десяти комнатной квартирой. Её и разделили по итогу на трёшку, пару двушек и три однушки для всех Богатырёвых и даже Тамары Синицыной.
Сама старушка, в миру более известная как жена популярного художника-авангардиста из «девяностых» — Анфиса Анатольевна, когда-то жила вместе с таким человеком, что лепил члены из глины и вагины в масштабе один к ста делал, не стесняясь выставлять самые популярные не только в доме именитых гостей, но и на выставках.
Но времена было славы мужа давно прошли. Сам он отбыл в мир иной, придавленный в мастерской то ли членом нового русского, то ли вагиной самой примадонны. Показания роднились, а слухов много ходило. А сама Анфиса Де Лакрузо на радостях уйдя в запой лет на десять, давно не помнила кто она, зачем и откуда?
Поэтому спокойно приняла тот факт, что Лариса — её дочка по документам и прямая наследница по праву. При этом бабка-наследница культуры девяностых отлично помнила цену на гречку. Но диагноз это или ей просто так жить удобнее, никто так и не понял.
— Лариска, жопа ты тощая! — закричала через весь зал ожидания первой именно бабка Де Лакрузо. — Дуй сюда!
Лариса улыбнулась и пошла навстречу. За последний год как-то и отвыкла от Богатырёвых со всеми их причудами. Теперь придётся вспомнить все их повадки. Ну а что трусы пропитались совсем не Богатырёвским следом, так об этом из знать не обязательно. Все по жизни чем-то жертвуют. Некоторые даже ежедневно.
— Цыц, Анфиса! Развонялась тут! — прикрикнул дед следом и вдохнул полной грудью. — Дай прежде Родины понюхать. Даром, что ли, гражданство меняли?
Обняла обоих Лариса. Расцеловала в обе щёки и поприветствовала:
— Добро пожаловать домой, мои родные!
Глава 8
Если бы у бабки был…
Нельзя быть умным постоянно. Иногда надо с умным видом выкидывать едва открытую баночку из-под йогурта в мусорку и с недоумением смотреть на крышечку от неё в руке.
Чем сейчас и занимался генерал Тоненьких.
— Однако, — обронил он и следом выкинул и её. Затем выдохнул с сожалением и следом набрал номер Лёвы. — Ну как там? Перевоспитываются соколики?
Не то, чтобы Борис Валентинович не любил завтракать. Но дела он делать тоже любил. Обстоятельно. В особенности, если ребятам обещали новый автомобиль на работу. Не первый раз их дёргает всё-таки.
Чем ещё на пенсии заниматься?
— В процессе, — ответил бывший подопечный. — Работаем, Буревестник.
Лев как всегда — немногословен.
С другой стороны, человека на ротации тоже не следовало дёргать. И так в запаре. На Донбассе отпусков нет, только вынужденные выходные. Через пару дней обратно.
«И уже не до призовой машины будет», — подумал генерал, вздохнул и достал из мусорки йогурт.
Всё-таки чистая тара, только-только новый пакет застелил. Не до нежностей. И тем более, не до брезгливости. Ведь «обратно» — это туда, где высшие силы у Днепра спорят. А попутно двигают фигуры где-нибудь на периферии, чтобы отвлечься и сильно не приедалось: центральная Африка, Косово, Сектор Газа, Тайвань, Нагорный Карабах, Сирия. Позади руины Ирака и Ливии. А в перспективе лишь чёрные дни для западной Европы.
«Ну, да туда им и дорога», — ещё подумал генерал и йогурт залпом выпил.
Связь давно отключилась, но телефон в руке генерала остался. Как вдруг на дисплее высветился следующий контакт
Это был особый контакт, по которому Тоненьких позвонить не решился бы даже под пытками. Но если звонок оттуда — не взять греху подобно.
— Слушаю, — ответил он как можно более ровным голосом.
— Борис Валентинович, как тебе в тылу? — прозвучал ещё не старый, но немного потухший голос наставника, которого по джунглям амазонки на себе нёс тридцать километров однажды.
Но и он в долгу не остался — из автомобиля из-подо льда доставал на Амуре, когда зимняя рыбалке не по плану пошла. А потом в бане парил так, что как заново родился. И даже бронхитом не заболел по итогу.
— Хреново, — признался Тоненьких, так как толком не понимал, чем занимается в последние пять лет, кроме дачи и попытки воспитать уже взрослую дочь Вероничку.
«Всё равно себе на уме», — всё чаще вынужден был признавать «родитель по имени папа».
— Ты нам нужен, — вдруг прозвучали важные слова, что заставили сердце ускорить ход. — Твой опыт пригодится. Тряхнёшь стариной, Буревестник?
— Есть «тряхнуть стариной»! — так резко вытянулся по стойке смирно Тоненьких, что банка сама в мусорку улетела, а крышка закрылась.
Ещё бы чуть-чуть и сама бы утилизировалась. Был бы приказ.
— Куда? — позволил себе только один вопрос Тоненьких.
— Туда, — ответил динамик.
— Есть, «туда»! — тут же сделал поправки на ветер Тоненьких и пузо в живот превратилось на вдохе. А если дадут пару минут, то и старый пресс вернётся.
Его наставник отключил связь. Он взял над ним шефство ещё в Афгане. В лазарете познакомились. Когда одного лечили от дизентерии, а второго от острой ангины. И обоих парацетамолом.
Медсестра разламывала таблетку на двоих и только добавляла наставительно:
— Это от головы, это от живота… И не перепутайте!
Выжили. Прошли. Служили. Продолжали. Дослужились. И вот — опять. За Родину. Только он чуть раньше призвался, а Тоненьких с запозданием в добор пойдёт.
Но как дойдёт, обязательно потолкуют!
* * *
Если бы Бог-Всеотец-и-Всемать положил каждому человеку скрижали с новыми заповедями под подушку, никто бы не заметил. Потому что людям не нужные простые истины и тем более, очевидные советы. Поэтому карме приходится трудится намёками, полунамёками и тайными знаками. А иногда даже писать на заборе и переходить на русский матерный, если не замечают член на лбу чёрным маркером и не желают никого слушать.
Впрочем, утро начиналось неплохо. Боря открыл глаза и заморгал. Проснулся, едва расслышал из коридора весёлый припев.
Кто-то пел бодрым голосом и постепенно приближался к комнате, судя по звуку:
— Капитан, капитан, улыбни-и-и-тесь! — звучало в коридоре, а затем в комнату зашла голая со всех сторон бабка. Едва взглянув на офонаревшего сантехника в кровати, она даже удивилась. — Кто вас сюда впустил без билетика?
«Кто, что, как⁉» — промелькнуло в голове Глобального.
— Разве это не туалет? — добавила старушка и показала из-за спины рулон туалетной бумаги. — А я подготовилась!
Если Боря к этому моменту ещё и болел, то теперь простуду как рукой сняло. Он подскочил из-под влажного от пота одеяла и юркнул за шторы. Зря Вика сняла с него всё, в том числе и избавила от халата. Хотя замысел вроде был неплох. После бани пропотеть должен был. Переболеть. Всё плохое и уйдёт вместе с потом.
Боря и пропотел, и остыл, а ныне снова взмок, когда бабка, вместо того, чтобы закричать или выскочить вон, вдруг подошла и спросила шёпотом:
— Ты ведь из этих?
— Каких? — уточнил сантехник хриплым голосом.
— Ну… наблюдать любишь?
Единственное, что в данным момент можно было наблюдать — это синюю татуировку-лозунг на бедре старушки, что лет пятьдесят назад звучала как «жизнь за КПСС!». Но ещё лет двадцать назад сползла до колена, а в последние годы вовсе поникла. «КП» обросла родинками, потемнела и больше не подвергалась дешифровке. Но чуть разгладив складки, можно было прочитать тату уже как «жизнь за СС!», что только вносило сумятицы в пробуждение.
— Ничего я не люблю! — заявил Боря, сторонясь эсесовцев даже помоложе, не то что длительной выдержки.
«Это в Канаде и Аргентине им хоть пусть поклоняются, но Сибирь всё помнит!» — добавил грозно внутренний голос.
— И никаких этих! — добавил и сам сантехник.
— А, ну тогда давай без этих, — легко согласилась старушка и обняла его вместо со шторкой.
Боря не помнил, когда последний раз так кричал и возмущался. Возможно, когда Генка, (сидя ближе к телевизору), отключил его джойстик от приставки и закончил бой эффектным фаталити в мортал комбате, пока никто не мешал. А спорили на победу на фанту.
А если ещё раньше, то в детском садике, где Машка уговорила показать письку, а потом сделала вид, что что плохо рассмотрела «и вообще не считается».
Первым на крик в комнату явился дед в капитанской шляпе.
— Фиска, отрыжка ты пингвина! — тут же возмутился он. — Это не тога, а занавеска. Оставь шторку в покое!
— Кого хочу, того и тогаю! — возразила бабка, но объятья разжала.
Из-за занавески тут же вывалился голый, потный сантехник, срывая штору за собой наполовину.
— О, да шторка с начинкой! — удивился дед.
— Какой ещё начинкой⁈ — тут же принюхалась бабка, как к блинам фаршированным.
Силы в Боре хватало, подлечился. Снова дёрнулся. На этот раз потолочная гардина молодецкого рывка не выдержала. Отвалилась следом за второй половиной шторки, заодно припечатав по макушке бабку.
Той много не требовалась. Рухнула сверху, выронив вставную челюсть.
— Весенний бабкопад! — добавил дед, разглядев удачным ракурсом на задней части супруги другую татуировку, к которой давно привык.
Первоначально там была роза, но годы взяли своё и она превратилась в капусту. Вид этого кочана всегда смешил деда.
Вот и сейчас он хохотал во весь голос, добавляя от себя:
— Я не могу! Хоть сейчас урожай собирай.
Следом в комнату забежала Вика. Отодвинув гогочущего деда, она увидела целый бутерброд. Снизу на ковралане валялся гость, дрыгая ногой, как кусочком ветчины. Потом шла зелёная шторка, так похожая как листик салата. Следом располагалась бабка вместо котлеты, а уже её прикрывала гардина вместо верхней булочки. Рядом валялась челюсть, вместо посыпки из кунжута.
«Гамбургер на любителя», — ещё подумала Вика.
— Что случилось? Почему вы все голые? — только и спросила она, отодвигая гардину и переворачивая бабку.
Следом заглянула в комнату Лариса. В халате и с кружкой горячего какао. Глядя на зад Вики в движении, обтянутый маленькими шортиками, зевнула и вяло поинтересовалась:
— Доброе утро. Решили начать день с оргии?
Дед не переставал ржать, бабка, почуяв свободу, тут же укатилась под высокую кровать. Боря воевал со шторкой, пытаясь освободить руки. А Вика пыталась его одновременно раскутать и прикрыть ниже пояса, но длины шторы в таком положении не хватало.
Глядя на трепыхающийся от всех этих попыток мужской отросток Глобального, Лариса Борисовна лишь снова зевнула и добавила:
— Давайте сначала хотя бы позавтракаем? Всех жду на кухне!
* * *
Через двадцать минут Боря сидел на кухне и пил какао с молоком и добавочным шоколадом. Щёки уже не горели, уши не пылали. Но на вновь одетую старушку старался не смотреть. Деменция деменцией, но почему-то казалось, что её ехидная улыбка преследует его повсюду.
— Да в мультиках из картона и пластилина больше смысла, чем в их сериалах и фильмах, — что-то доказывал дед бабке за столом под блинчинки, но видя, что та толком не реагирует, быстро переключился на нового знакомого. — Нет, ну ты вообще понимаешь, что происходит? Мы уже празднуем день сельского хозяйства! Да у каждого последнего дровосека уже есть свой профессиональный праздник. Каждый день какой-то, повод. Одни и те же ебальники на каждом канале с праздничными концертами. Они бы уже бичей с вокзалов набирали, как на популярные шоу, что ли? Те хотя бы за еду работают, а не замки с крепостными возводят.
Боря сначала слушал. Потом пытался вслушиваться. Иногда кивал. Решение пришло быстро.
Достав телефон из кармана новых выделенных шорт, сантехник же набрал сенсея от сантехники:
— Василь Степаныч, а что ты там говорил по части искусственного интеллекта? Пиздец нам всем или ещё поживём?
И не слушая ответ, протянул трубку Борису Степановичу.
Тот взял, послушал динамики. А затем начал говорить туда, где умные вещи раздавались.
— Да ты что? А я о чём? — кивал дед за столом. — Вы уже берите этот Тайвань или дайте людям свободу! Нам-то зачем мозги компостировать? Хотят к японцам в объятья, пусть чешут! Те, правда, они сами без янки шагу не ступят. А куда этим гринго без нашего урана-то? Вот мало и подорожало опять!
Видимо, ответ по ту сторону Василию Степановичу понравился, так как тот не только не отключился, но активно продолжил.
Дед даже из-за стола поднялся, в коридор вышел, а затем вовсе на второй этаж ушёл, чтобы связь получше была и «человека лучше слышно было».
Так за столом остались лишь Лариса, Вика и бабка. И глядя на Бориса, Лариса Борисовна продолжила разговор среди вдруг возникшей тишины:
— Володя на капельницах. Но послезавтра его родители прилетят. И на выходные его отпустят. Я договорилась. Ты уж, Боря, потерпи с нами на пару ещё несколько дней.
Боря пожал плечами. Потерпит, мол. Чего теперь делать?
Поделиться книгой: