Боярин

— Эй, Алексашка, чего это там? Никак лежит кто в сугробе? А ну, тормози, глянем.

— Дык, пьянь, небось, какая, Петр Лександрыч. На кой он вам?

— Тормози, говорю! Бездушный ты человек, Алексашка. А ежели бы я вот так пьяным вывалился из саней? Ты бы тоже промчал мимо?

— Да што ж вы такое говорите-то? Нешто я не доказал вам свою верность, да не единожды? Да и обоз же сзади идет — подобрали бы вас. Это я к тому, ежели бы я не заметил, что вы вывалились…

* * *

Легкий морозец пощипывал щеки. Дышалось легко и приятно. Я явно куда-то еду. Еду? На чем? Не открывая глаз, прислушался к непривычным звукам. Ничего не понял. Да и откуда бы мне, городскому жителю, узнать звуки, которые издавали запряженные тройкой лошадей сани на заснеженной дороге? Пришлось открыть глаза. Тут же зажмурился от слепящей искрящейся белизны. Из-под полуприкрытых век с удивлением разглядывал проплывающие мимо снежные пейзажи: поля, овраги, подлески. Еще больше удивился, когда обнаружил, что лежу на задней скамейке саней, типа кабриолет. На передней сидели две фигуры в шубах и меховых шапках. У одного, что повыше, шапка необычно высокая, словно у виденных мною в исторических фильмах бояр.

Интересно-интересно… Где это я? С кем это я? И как я здесь оказался? М-да… Как говорится, где какая рыба и почем? Но спирт я больше не пью. Где, кстати, этот алкогений?

Я приподнялся и выглянул за задний край саней. Заснеженные поля, кое- где перемежающиеся с небольшими подлесками, тянутся на сколько хватает взгляда. Мы едем по хорошо укатанной дороге. Далеко позади виднеется целая вереница таких же саней. Нифига себе! Это ж откуда столько? Я даже не предполагал, что в нашей местности может быть столько лошадей…

Но все равно, хорошо-то как! А воздух какой! Прямо как качественная водка — пьется легко и мягко. И пьянит так же. Или это я еще от спирта не отошел. Да и ладно. Все равно хорошо! И петь хочется.

— Ой, Моро-оз, Моро-о-оз! — заорал я что было сил. — Не моро-озь, меня-а! Не-е моро-озь, меня-а-а-а, ма-ево-о коня-а!

Как только я загорланил, сидящие впереди даже подпрыгнули от неожиданности. Обернувшись, уставились на меня. Поняв, что я не просто так ору, а пою, один, что повыше ростом, радостно заулыбался. Почесав подбородок под реденькой бородкой, он толкнул соседа и показал на меня.

— Видал каков, а? А ты, Алексашка, хотел его в снегу замерзать оставить.

— Дык обоз же сзади. Подобрали бы, чай.

— Не-е моро-озь меня-а, ма-а-ево-о коня-а! У-у меня-а жена-а-а-а ух ревни-ивая-а! — продолжал я горланить, ожидая, что мужики подхватят, и мы заорем хором.

Однако подпевать мне никто не стал. Мужик с окладистой бородой, которого звали Алексашкой, продолжал следить за дорогой, держа в руках вожжи. Второй постоянно оборачивался, бросая на меня заинтересованные взгляды, и улыбался.

И все же, где Сэм? Хотел было обратиться к сидящим впереди попросту, мол, мужики, то да се. Но, почему-то вдруг поддался настроению — еду в цивильных санях, как какой-то доисторический барин — потому обратился соответственно:

— Господа, а где этот, кхм, Сэм?

— Сэм? — переспросил высокий. — Англичанин что ли?

— Да какой еще англичанин? — отмахнулся я. — Семен он. Так, где он?

— А ты как встретишь его, так сразу бей его в морду, — вместо ответа, посоветовал мужик.

— Это надо, — согласился я и тут же насторожился. — А что он еще натворил? Опять кого-то на нуклоны разложил?

— Непонятно ты изъясняешься как-то, — как бы, между прочим, проговорил высокий, перекидывая ноги через сиденье и разворачиваясь ко мне лицом. — А Семену в морду дай за то, что бросил тебя пьяного в эдакой глухомани. Кабы не мы, так и околел бы ты вскоре.

— Так вы что, на дороге меня подобрали? — я снова приподнялся и бросил взгляд окрест. Места действительно безлюдные. Даже странно, что в наших краях могут быть такие, чтобы не было видно ни строений, ни высоких труб многочисленных комбинатов и заводов, ни… Ё-мое! Да даже линий электропередач не видно! Это ж где я оказался? И, главное, каким образом?

— Ты, чьих будешь? — оторвал меня от созерцания диких окрестностей собеседник.

— Дедиков я, Дмитрий Станиславович, — сам не знаю почему, представился полным именем.

— Не слыхал, — отрицательно помотал головой тот. — С западных границ, либо? Сословия какого?

Я непонимающе уставился на мужика. Чего это он выпендривается? Какое еще, нафиг, сословие? Послать его куда подальше? Не, а то еще выкинут из саней. Я даже не знаю, в какую сторону идти. Надо, кстати, разузнать, где мы есть.

— Сами-то, кто будете? — задал я встречный вопрос.

Возница обернулся и посмотрел на меня, удивленно подняв брови. Высокий вдруг взорвался громким смехом, с азартом хлопая себя по коленям.

— Видал, Алексашка? — толкнул он соседа. — Вот и не признал меня человек! О чем это говорит?

Тот пожал плечами и спросил:

— Плетей?

— Дурачина! — снова расхохотался длинный. Потом вмиг посерьезнев, с явным пафосом в голосе и позе, провозгласил: — Велика Россия — вот о чем это говорит! И не удивительно, при таком-то величии, что меня не везде узнают. Думаю, я, Алексашка, что есть такие уголки дальние, где даже Императрицу могут не признать, коли появится вот так попросту.

— Да что вы такое говорите-то, Петр Лександрыч? Разе ж можно императрицу-то не признать?

— А вот кабы не был ты при дворе да не видел бы ее никогда. Жил бы сызмальства в далекой тьму-таракани, в захудалой деревеньке. А? Откуда бы ты мог ее узнать, ежели встретил бы вот так попросту, в санях проезжаючи?

— Дык как жжёшь она так-то попросту? Да разе ж такое может быть?

— Не может, — согласился оппонент. — Так и я, Светлейший Князь Петр Невский, не могу. Али нет?

— Ну-у, — протянул возница. — То все знают, что вы, так как раз и можете…

Я пытался вникнуть в непонятный разговор, но чистый морозный воздух и мерный ход саней подействовали на меня усыпляюще. Мелькнула мысль, что надо бы спросить у мужиков, почему сани не снаряжены праздничными колокольчиками, но, не справившись с обволакивающей дремой, пропала.

Застолье с боярами

— Эй, Дмитрий, вставай уже. Приехали. Ночь впереди — выспишься еще, ежели захочешь.

Я открыл глаза. Оп-па, да уже темно на улице! Вот это я поспал! А это что за бородач меня тормошит? Ага, это тот, которого Алексашкой кличут. Пришлось подняться. Осмотрелся вокруг. Какая-то сюрреалистическая картина. При свете факелов гомонят суетящиеся люди. Фыркают и ржут кони, пуская из ноздрей пар.

Мелькает догадка — не к цыганам ли я попал? Да нет. Не похоже. Нет ни цыганок, ни цыганят. Кругом только взрослые мужики, одетые в странные, с полами гораздо ниже колен, то ли пальто, то ли шинели темно-синего цвета, перепоясанные чем-то вроде шарфов. На головах прикольные шапки-колпаки того же цвета.

Ё-о мое! Так это ж ролевики-реконструкторы! Вон у мужиков ружья старинные. И одежда под старину. И сабли.

Но я-то как к ним попал?

— Чего смотришь, будто чертей углядел? Пойдем, с тобой Петр Лександрычч говорить хочет, — позвал разбудивший меня мужик.

— Какой Петр Александрович?

— Очумел спьяну? — возмущенно воскликнул тот.

Судя по голосу, был он довольно молод. Да и глаза выдавали возраст. Если бы не солидная русая борода, то, возможно, выглядел бы этот Алексашка не старше меня. Интересно, если я бриться перестану, у меня такая же борода вырастет? Или такая, как у того длинного? Провел рукой по щекам, ощущая густую щетину — пожалуй, не хуже, чем у этого борода получится.

— Чего ты орешь-то? Я в ваши игры не играю, — примирительно сказал Алексашке. — Тебя звать-то как?

— Александр я, Меньшиков. Денщик Петра Лександрыча, — приосанившись, гордо представился тот.

М-да. Похоже, заигрался мужик. Ну да ладно. Разберемся.

Я двинулся за ним, продолжая рассматривать окружающих. Не видно ни одного бритого лица. Одни бородачи кругом. Это что ж они, специально бороды поотращивали? Или может, поприклеивали? Может, дернуть этого Алексашку за бороду? Да ну его нафиг.

Только сейчас рассмотрел в мерцающем свете факелов, что перед нами находится большое бревенчатое строение. Окошки маленькие, затянутые желтоватой мутной пленкой вместо стекла, сквозь которую виден внутренний свет. Мы поднялись на невысокое, в три ступеньки, крыльцо. Дверь распахнулась, и навстречу выбежала тетка с деревянным ведром в руках. Одета она была, соответственно, под старину: длинное, до самых пят, пальто (или как там называется эта одежка?), на голове шаль, концы которой перекрещивались на груди и завязаны аж за спиной.

Не думал я, что у этих реконструкторов все так серьезно. Слышал, будто строят они какие-то крепости бутафорские и потом их штурмуют. Но чтобы вот так вот… Ладно еще одежку каждый себе пошить может. А вот чтобы такой сруб соорудить… А лошадей где столько взяли? А сани? А оружие? Что-то тут не клеится. В голове мелькнула невероятная мысль, но тут, пропустив тетку, сопровождающий легко подтолкнул меня в двери.

— Заходи, не выстужай.

Недостаточно пригнувшись под низкой притолокой, я задел ее шапкой, и та (шапка) слетела с головы. Машинально обернулся и поднял. С удивлением покрутил в руках меховую шапку — у меня такой отродясь не было. Значит, кто-то заботливый напялил ее мне, чтобы я уши не отморозил, вместе с остальной бестолковкой. Спасибо ему.

Только оказавшись в теплом помещении, понял, как же я все-таки замерз. Стремящийся уйти от окутавшего меня тепла холод проник до самых костей. Не сдержавшись, я сильно передернул плечами, словно трясущая в танце грудями цыганка.

— Замерз, вижу, — заявил знакомый голос.

Облачко морозного пара, ворвавшегося вслед за нами с улицы, рассеялось, и я осмотрел помещение. Комната довольно большая — метра четыре шириной и около десяти в длину. Потолок невысокий — рукой достать можно свободно. Вход с улицы примерно посередине, без всяких тамбуров или сеней. У противоположной стены крутая лестница наверх. Справа большая печь. У печи суетился, подбрасывая березовые полешки в топку, горбатый мужичок в меховой безрукавке. Слева длинный дубовый стол, на нем стоял одинокий глиняный кувшин. Освещалось все помещение расставленными на длинных полках вдоль стен свечами.

Двое мужиков скинули шубы и бросили их на стоящий в углу возле стола огромный сундук. Раздевшись, переступили через длинную лавку и уселись за стол.

Тот, которого Алексашка называл Петром Александровичем, уже сидел за столом, как обычно лучась улыбкой. Он смотрел на меня так, будто рад мне безмерно. При этом, во взгляде его было что-то покровительственное, заставляющее меня ощущать некую робость. Одет он был, соответственно, в старинный кафтан зеленого цвета с невысоким воротником и широкими отворотами на рукавах, называемые, кажется, обшлагами. На его груди сверкала в мерцающем свете свечей большая звезда, величиной с чайное блюдце. Подобные звезды я видел на груди изображенных на картинах полководцев, типа Кутузова и Суворова. Звездоносец, продолжая улыбаться, жестом пригласил нас к столу.

Откуда-то из-за печи выскочила ранее незамеченная мною девка. Она притащила огромное блюдо с пирогами. Скрипнула отворившаяся под лестницей дверь и из нее вышли двое молодцев в одинаковых полотняных рубахах, с вышитыми по вороту красными нитками узорами. Один волок поднос с глиняными кружками, другой — четыре кувшина, держа в каждой руке по два. Водрузив все это на стол, они удалились — молодцы скрылись под лестницей, девка — за печью.

Мой провожатый скинул шубу в общую кучу на сундук. Следуя его примеру, я сбросил свою дубленку, после чего остановился нерешительно, гадая, куда мне сесть. Видя, что Алексашка направился в обход стола справа, намереваясь сесть рядом с улыбчивым Петром Александровичем, я направился с обратной стороны — все ж, меня он тоже звал присоединиться. На мне скрестились удивленные взгляды усевшихся ранее. Александрович тоже смотрел с интересом. А Алексашка даже споткнулся об лавку, пялясь на меня. Я осмотрел себя — что со мной не так? Вроде все в порядке — ширинка застегнута, штаны сухие, нигде ни в чем не измазан. Чего ж они так вылупились?

— Этого, что ли, подобрали? — спросил один из мужиков и, задрав подбородок, почесал шею под еще более густой, чем у Алексашки, бородой.

— Откуда ж такой-то? Нешто из Европ заехал? — прогудел густым басом второй, держа в руках так и не донесенные до рта половинки разломанного пирога, начиненные парящей горячей капустой.

От ударившего в нос пирожково-капустного аромата заурчало в животе. Непроизвольно сглотнул заполнившую рот слюну.

— А вот мы его и расспросим, — заявил высокий звездоносец. — Однако пусть сперва поест-попьет с дороги, а потом и расскажет нам, откуда в чистом поле в таком дивном виде оказался.

Я снова окинул себя взглядом, не понимая, что такого во мне дивного, даже рукой провел по волосам — все нормально.

Алексашка уже разлил по кружкам какой-то напиток из кувшинов. Голод отступил перед непреодолимой жаждой. Я сел на лавку и вместе со всеми потянулся к кружке. В ней квас. С огромным удовольствием начал поглощать большими глотками живительный напиток. Опорожнив кружку, с блаженством откинулся спиной на бревенчатую стену. Отдышавшись, схватил с блюда пирог и начал уплетать его за обе щеки. Хорошо-то как!

Бороды собравшихся за столом дружно колыхались в такт работающим челюстям. Видать, не я один тут голодный. Один только длинный не ел, он потягивал квасок да посматривал на меня. Парочка напротив тоже не сводила с меня глаз.

Снова подбежала девка, держа в одной руке стопку деревянных мисок, в другой миску, наполненную деревянными же ложками.

Отворилась дверь, и в облаке пара появился еще один персонаж. После пробуждения увидел первое бритое лицо. Вошедший был не старше меня годами, скорее всего даже моложе. Одет так же в длиннополую шубу и меховую шапку с пришитым к ней пушистым хвостом неизвестного мне зверя, надо полагать, какого-нибудь соболя или куницы.

Вслед за парнем в избу ввалились двое бородачей в синих шинелях. Они тащили небольшой, но, судя по их скособоченным фигурам, довольно тяжелый сундук. За ними появился еще один, с ведерным бочонком в руках.

— Что-то ты долго, Федор Савелич? — поинтересовался Петр Александрович.

— Да то одно, то другое, — посетовал тот, сбрасывая шубу.

На нем, как и на всех собравшихся за столом, надет зеленый камзол, только из-под ворота торчал белый кружевной воротник, да и отвороты на рукавах были оторочены белыми же кружевами, изрядно уже потертыми и испачканными.

Мужики подтащили сундук к столу, поставили на пол и открыли. Подошедший Федор смахнул со стола деревянную посуду. Миски и ложки с глухим стуком разлетелись по полу. Из-за печи тут же выскочила девка и начала их собирать. Взамен мужики выставили из сундука металлические — похоже, серебряные — блюда, чашки и кубки. Однако серьезно подготовились ребята. Теперь до меня дошло, почему их называют реконструкторами. Да чтобы вот так все до мелочей… Да это ж просто маньяками этого дела нужно быть. А чтобы вместе такую толпу маньяков-реконструкторов собрать…

Услышав журчание, я обернулся. В той половине, где находилась печь, один из мужиков придерживал установленный на лавке бочонок. Из отверстия в стенке бочонка лилась в подставленный горбатым серебряный кувшин янтарная жидкость. Надо полагать — не компот.

— Как же оно не замерзло? — высказал я вслух посетившую меня мысль.

— Что не замерзло? — переспросил Федор, усаживаясь напротив и тоже с интересом меня рассматривая.

— Вино, — пояснил я свою мысль. — Если вы везли его с собой в санях, то оно должно было замерзнуть. На морозе даже водка густой становится, а это льется, будто в тепле находилось. Или у вас сани с подогревом есть?

— Сани с подогревом? — переспросил теперь уже сидевший рядом Петр Александрович и захохотал. Остальные поддержали его. Отсмеявшись, он хлопнул меня по плечу, одобрительно сказав: — Экий ты веселый. Вино здесь, в яме, нас дожидалось.

— В какой яме? — не понял я, чем вызвал новый взрыв хохота.

Решив, что имелся в виду погреб или подвал, больше не стал переспрашивать.

Тем временем мужики в синих шинелях, которых я про себя окрестил солдатами и, как оказалось, не ошибся, удалились за печь с несколькими большими блюдами. Через несколько минут появились оттуда в компании девки и тетки, которая перед этим вернулась с ведром, наполненным квашеной капустой. Все четверо несли в руках уже нагруженные снедью блюда.

Ого! Да тут, похоже, пир намечается. Нет, я щас точно зауважаю этих ролевиков. У меня просто глаза разбегались, и слюна декалитрами выделялась, еле успевал сглатывать. На стол поставили поросеночка, покрытого румяной поджаристой корочкой — я такого только в кино видел. Следом блюдо с горкой таких же румяно-поджаристых птичьих тушек. Когда Федор с хрустом разломил одну сочную тушку, я чуть не захлебнулся, пришлось несколько раз судорожно сглотнуть. Прямо передо мной тетка поставила блюдо с горой жареных рыбин, каждая величиной с хорошую сковородку.

— Лещ, — заявил я тоном знатока и по примеру одного из сидящих напротив мужиков, стянул обжигающую пальцы рыбину прямо на стол перед собой.

— Боже упаси, — воскликнула тетка. — Нешто мы вам костлявого бы подали? Карась это.

— Фигасе, карасик! — искренне восхитился я, отправляя в рот зажаристую рыбью шкурку. — Мутант какой-то.

— Карась это, ей богу, карась, — испуганно залопотала тетка, прижав руки к груди.

— Ладно, иди, старая, — включился я в игру и отпустил ее царственным жестом. Однако добавил вдогонку: — Но ежели рыба окажется радиоактивной, пеняй на себя.

Оглянувшись, та шустро скрылась за печкой.

А я снова ощутил на себе заинтересованные взгляды. Под хруст перемалываемой крепкими челюстями снеди, все собравшиеся продолжали пялиться на меня. Но вопросов никто не задавал, ибо свято блюлось правило — когда я ем, то глух и нем.

Пока расправлялся с карасем-мутантом, заедая его квашеной капусткой и запивая вином из поставленного передо мной кубка — надо сказать, весьма неплохим вином — на столе появился большой горшок с пшенной кашей. Фигасе, меню — каша с вином. Вспомнилась одна из моих бывших, которая пыталась меня научить какое вино к какому блюду нужно подавать. Интересно, что бы она к пшенке посоветовала?

Сотрапезники начали черпать кашу серебряными ложками, дуя на нее и аккуратно одними зубами, чтобы не обжечь губы, соскребая с ложек в рот.

— Эй, гарсон! — щелкнул я пальцами в сторону печи. — А ну, подайте мне деревянную ложку!

— Нешто серебром княжеским брезгуешь? — удивленно вопросил звездоносец, выпустив изо рта поросячью ножку.

— На кой мне этим серебром губы жечь? Деревянной лучше.

Петр Александрович, прищурив глаза, несколько секунд смотрел на меня задумчиво.